Глава 1. Гермиона

Рождественские и пятничные пробки сливаются воедино, и к тому времени, как мы добираемся до дома, у меня начинает болеть голова размером с саму Англию. Мы выехали со станции два часа назад, и сейчас уже начало восьмого, когда я подъезжаю к дому. Поездка стала намного спокойнее, когда мы выехали на открытую дорогу, но по большей части мы провели больше получаса в лондонской пробке. Иногда я ненавижу водить машину. Дети капризничают и проголодались. У нас как раз есть время, чтобы они собрали свои вещи и оделись, прежде чем мы отправимся к Гарри. Я выхожу из машины и, когда волшебным образом открываю багажник, вспоминаю, почему я не трансгрессировала с вокзала Кингс–Кросс — я не могу рисковать тем, что Хьюго или Роза могут остаться без пальца на руке или ноге, но при этом весь багаж будет доставлен в целости и сохранности. С какой стати у детей столько вещей?! Они пробудут здесь всего две недели, а потом вернутся в школу. Я не понимаю. — Поторопись, Хьюго, ты примешь душ последним. Не знаю, что ты будешь делать, когда окажешься внутри, но я не хочу опаздывать, потому что ты открыл для себя Атлантиду в нашей ванне, — я вытаскиваю плавки и направляюсь к дому, а они спешат внутрь. — Мне кажется, я знаю, что он делает, когда заходит туда, и позволь мне просто сказать, что это отвратительно, Хьюго! — Роза! — отзывается Хьюго. — Роза, — начинаю я, но заканчиваю. Я выхожу из игры. Это территория Рона. Он вышел из игры, когда у Розы начались месячные, поэтому он продолжит разговор о мастурбации. — Только сначала поторопись принять душ. Уже совсем стемнело, приближается Рождество, и я слегка взмахиваю волшебной палочкой, и на крыльце загорается свет. Вдалеке я вижу огни домов моих соседей, которые живут дальше по склону холма. Мой ближайший сосед находится в трех милях от меня, и, честно говоря, в большинстве случаев мне это нравится. Тем не менее, люди всегда дружелюбны, когда мы углубляемся в город. Они не знают, что мы волшебники, но секретность (и заоблачная ипотека) — это цена, которую приходится платить за этот идеальный дом и прекрасный вид. Я направляюсь внутрь, бормоча «Люмос» на ходу. Я слышу, как Хьюго поднимается по лестнице. — Почему ты не включил свет? — кричу я ему с нижней площадки лестницы. — Не знаю. Я думал, ты сама это сделаешь, — кричит он в ответ, и я закатываю глаза. Он явно сын Рона. Недавно мы установили нашу гибридную систему магического электричества. Приехал волшебник из Министерства и потратил на это полдня, что составляет лишь малую часть того времени, которое мы потратили, ожидая его прибытия. Сначала была среда, потом он сказал, что в следующий вторник, а затем наступил следующий четверг. От стыда мне пришлось воспользоваться своим влиянием ветерана войны и недавним статусом Визенгамота, чтобы ускорить процесс. Он провел большую часть дня, размахивая волшебной палочкой и устанавливая переключатели. Позже, когда я заметила явное отсутствие проводов, он объяснил, что источником является министерство — еще одна пятнадцатиминутная речь о том, как это волшебным образом стало возможным — и именно от него счет будет поступать каждый месяц. Он все говорил и говорил о сложностях и о том, что по-настоящему старые, наполненные магией здания, такие как Хогвартс и даже поместье Малфоев, никогда не смогут обрести магическую силу, если только они не захотят сжечь все в этом месте. Это просто несовместимо. Я не думала, что что-то может быть совместимо с Малфой-мэнором, и меня никогда не переставало удивлять, что Малфой продолжает жить там. Даже его мать переехала во Францию или что-то в этом роде. Конечно, волшебник объяснил нам, что гаджеты, которые приходят вместе с волшебством, должны оставаться основными. Хьюго и Роза были в отчаянии, когда поняли, что это означает, что мы не получим компьютер. Мои родители были в восторге от того, что у них все еще был козырь в борьбе за внимание своих внуков, помимо их любви и привязанности, конечно. Но, по крайней мере, мы можем посмотреть телевизор и послушать, как министр говорит невероятно глупые вещи. Люди понятия не имеют о головной боли, которая возникла при принятии законов о такой простой вещи, как наличие магической силы или ее отсутствие. Приходится учитывать каждую переменную, и это утомительно, так что представьте себе мои более сложные дела, которые Визенгамот должен рассматривать, например, условно-досрочное освобождение. Это заставляет меня гораздо больше ценить мелочи, и именно поэтому я прихожу в бешенство, когда захожу на кухню и вижу груду продуктов в раковине. Одному волшебнику не под силу устроить такой беспорядок. Рону нужна была помощь. Сегодня утром он встал рано, где-то около четырех, чтобы проследить за ходом расследования. Я пролежала в постели еще час, прежде чем встать и немного поработать в кабинете, а затем принялась готовить завтрак. Я оставила еду для него на столе. Кто знает, может, он вернулся к семи и проголодался, рассудила я. Хлеб с джемом, ничего особенного, учитывая, что он недавно отказался от мяса (его последнее увлечение благодаря Падме Патил). Очевидно, Рон все-таки вернулся домой. Он позавтракал. Он приготовил обед — овощи, фасоль, рис — и, похоже, нашел способ использовать практически все, что есть на нашей кухне. Беспорядок просто невероятный. Но меня беспокоит не это. У Рона есть волшебная палочка, и он знает, как ею пользоваться. Почему он не мог произнести простое заклинание для мытья посуды? Я показывала ему это миллион раз. Я сделала это одним взмахом палочки. Мои родители всегда спрашивают: «Что в этом такого?» Похоже, они не понимают, что магия связана с человеком физически, и, хотя я на самом деле не мою посуду, постоянное использование магии в конечном итоге приводит к тому, что я чувствую себя немного уставшей (хотя, возможно, не так сильно, как если бы я мыла посуду вручную). Это простое заклинание, и обычно оно не так утомляет, но я вымотана после целого дня в Визенгамоте. По крайней мере, Рон мог бы помыть. Я вздыхаю и направляюсь в кабинет, задаваясь вопросом, хватит ли у меня времени поработать над опровержением для завтрашнего судебного разбирательства, но как только я вижу «Ежедневный пророк», я сразу же поворачиваюсь и поднимаюсь наверх, чтобы принять душ. Трудно сказать, когда это впервые стало серьезным, поскольку большую часть времени все оставалось по-прежнему. Рон уходил на работу, вечером возвращался домой, мы ужинали, он мог заскочить к Гарри или Джорджу, возвращался домой, мы немного болтали, а потом падали в постель и занимались сексом или не занимались, в зависимости от того, как складывались обстоятельства. Рон всегда находил себе хобби, которое обычно длилось не более трех недель, максимум месяц. Когда он сказал нам с Гарри, что хочет начать писать для спортивного раздела «Ежедневного пророка» на полставки, я громко рассмеялась. — Что? Я не могу стать писателем? — вечно удивленный тон. Он покачал головой, и я улыбнулась. Этой шутке уже двадцать лет, а я все еще улыбаюсь. — Конечно, можешь. Но ты помогаешь Джорджу в магазине, и, что еще важнее, ты аврор. — Миона, я аврор третьего класса. Думаю, я могу читать и охотиться на темных волшебников одновременно. — Если ты не сможешь, то Департаменту авроров действительно придется пересмотреть свои требования к поступающим, — Гарри улыбнулся и сделал глоток своего напитка. Я посмотрела на Гарри и фыркнула от смеха, устроившись удобнее на диване. Джинни уже давно заснула. Меня всегда удивляло, что она не могла удержаться от выпивки. Мы праздновали мое недавнее повышение в должности главы департамента охраны магического правопорядка. Сначала я подумала, что Гарри разозлится из-за того, что его не повысили, но оказалось, что он вообще никогда не хотел получать эту работу и считал, что от нее можно избежать проклятия. Он был просто рад, что теперь я буду заседать в Визенгамоте вместе с ним. Рон встал и направился в ванную. Я придвинулась ближе к Гарри и схватила его за руку, прежде чем он успел сделать еще один глоток своего напитка. Он был уже почти навеселе, его глаза были слегка прикрыты. Мы сидели на диване довольно близко друг к другу, и я заметила, что вокруг его глаз начали появляться едва заметные морщинки. — Не может же он на самом деле работать в «Ежедневном пророке», не так ли? Я имею в виду, что он уже нанят Министерством. Ты глава отдела мракоборцев, ты должен знать. — Ты же не думаешь, что он на самом деле сделает это, не так ли? — Конечно, он собирается это сделать. Ты знаешь, каким он становится. И когда он начал проявлять здравый смысл в таких вещах? — Ты думаешь, это плохой выбор? — Я просто не хочу, чтобы он был раздавлен, когда не поймет этого. Он не писатель, Гарри. Мы оба с тобой это знаем. — Иногда людям приходится самим принимать неправильные решения и жить с этим. — Я понимаю, но это не значит, что он должен бросаться в пропасть каждый раз, когда видит ее. — Ну, может, тебе стоит просто оставить это в покое. Это увлечение, и оно пройдет, — он усмехнулся, услышав аллитерацию. — Может, мне тоже стоит писать, — он снова усмехнулся и икнул. — Вы безнадежны, — сказала я и взяла стакан из его рук. — Разве это не правда? — он сказал это более мрачно, и я посмотрела на него, по-настоящему посмотрела. Он выглядел так, словно собирался мне что-то сказать. Он выглядел расстроенным, и мы сидели, уставившись друг на друга. В это самое время вошел Рон. Я вскочила с дивана и через миллисекунду пожалела об этом, потому что теперь мне показалось, что происходит что-то подозрительное. Рон переводил взгляд с Гарри на меня. Гарри откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза, ничего не замечая. Я допила остатки его напитка и спросила Рона, когда будет интервью для «Ежедневного пророка». Это было больше полугода назад. Я выхожу из ванной, вытираюсь и натягиваю кое-какую одежду — трусы, джинсы, синий свитер и черные ботинки. Пар из душа сделал мои волосы еще более вьющимися, но мне было все равно. Я думала о Роне. Я понятия не имела, что Рон окажется хорошим писателем. Ну, как он сам говорит, он не очень хороший писатель. Он хороший рассказчик, и читателям нравится его стиль. Он пишет, и на самом деле Падма, его редактор, делает его простой английский, на котором он пишет, доступным для всего мира. Я сажусь на край кровати и застегиваю ботинки, пытаясь вспомнить, когда в последний раз мы с Роном нормально разговаривали. Я даже не знаю, где он сейчас. Занимается ли он каким-нибудь делом? Или обсуждает с Падмой свою следующую колонку. Если он вообще что-то обсуждает. Постель не застелена, так что, наверное, он тоже спал. — Один? — спрашивает мой предательский разум. Я отбрасываю эту мысль, встаю и взмахиваю волшебной палочкой, чтобы заправить постель. Возвращаюсь в ванную и достаю противозачаточную таблетку. Ведьмы использовали их веками, прежде чем магглам пришла в голову эта умная идея. Выкидыш, который случился у меня полгода назад, заставил меня пересмотреть свое мнение. Возможно, мне не суждено больше иметь детей. И учитывая то, как в последнее время складывается моя сексуальная жизнь — то есть, вообще не складывается — я могу с таким же успехом смотреть фактам в лицо: у меня больше не будет детей. Я думаю, принимать таблетку или нет. Не похоже, что сегодня вечером у нас с мужем будет секс или что-то в этом роде. Я выпиваю таблетку. Интересно, увижу ли я Рона у Гарри. Я не могу поверить, что дело дошло до этого. Он даже не удосужился приехать, чтобы забрать своих детей с вокзала. Во мне вспыхивает внезапная вспышка гнева, которая мгновенно проходит. Рон, возможно, на задании. Возможно, он ранен и лежит где-нибудь в канаве. Это случилось с ним около девяти месяцев назад. Он целый месяц пролежал в больнице. Я ужасная жена. Я спускаюсь вниз. — Поторопись, Хьюго! Я уже ухожу! — кричу я, направляясь к двери.

***

— Джеймс все это видел, — говорит Джинни, как только я прохожу через кухню. Хьюго и Роза видят Тедди и совершенно забывают обо всем и ни о ком другом. Все любят Тедди. Ему будет легко, если когда-нибудь он решит баллотироваться на пост министра магии. — Что видел? — спрашиваю я ее, когда она смешивает мне напиток, а поднос с изображением поросят, завернутых в одеяло, достает из духовки и ставит на стол. Я с благодарностью беру напиток — водку и клюквенный сок. На улице так шумно. — Роза пригласила Малфоя на обед в День подарков, — говорит она, берясь за бокал. Ее волшебная палочка магическим образом перекладывает закуски в корзиночку. Она готовит вегетарианские блюда для Рона, поскольку он больше не ест мясо. Странно, я знаю. Во всем виновата Падма. Я застонала. — Я не знаю, о чем думала эта девчонка, — я посмотрела на нее так, словно она была сбита с толку. — Такое чувство, что она была под заклятием. — Судя по тому, что сказал Джеймс, возможно, это у тебя был такой вид. Он сказал, что у тебя был такой вид, будто ты проглотила зонтик, а у Малфоя был такой вид, будто он на него сел. — Хм, я всегда подозревала, что у него что-то в заднице, — бормочу я в свой стакан, а Джинни чуть не давится от смеха. — Ну, может быть, он изменился, — говорит она, вытирая напиток, который пролился ей на грудь. Я с трудом могу поверить, что у Джинни теперь есть грудь. Полагаю, это то, что дает тебе трое детей. Я фыркаю на ее комментарий. — Кто изменился? — произносит Гарри, входя в кухню и хватая сырную слойку с противня. Джинни отталкивает его руку, но делает это слишком медленно, у Гарри уже набит рот. — Малфой и Гермиона сегодня на вокзале, — она отвечает ему. — Ого. Я только что слышал эту историю. — Что? Уже? — Джеймс? — спрашивает Джинни, и Гарри кивает. — Да. Они с Розой разыгрывают роли, а Ал играет Скорпиуса. Он действительно научился в совершенстве изображать хмурый вид. Он и говорит точь-в-точь как Скорпиус. У Розы такое выражение лица, как будто она только что проглотила зонтик или что-то в этом роде. Кстати, она играет тебя, — он поворачивается ко мне, и Джинни разражается смехом. Я закатываю глаза и делаю еще глоток своего напитка. — Но, может быть, он изменился. Я имею в виду, я уже довольно давно ничего о нем не слышала. Последнее, что мы слышали, это то, что его жена покончила с собой, — говорит. То, что я хочу сказать, вертится у меня на языке — его жена, должно быть, отчаянно пыталась уйти от него. Все так говорят, но это жестоко. В последнее время он действительно не сделал ничего, что могло бы оправдать подобные комментарии, и именно с этим у меня проблемы. — Он выглядел совершенно разбитым, когда пресса сфотографировала его на похоронах, — говорит Джинни. — Я не могу поверить, что они были на похоронах. У них нет ни капли уважения, — я говорю это искренне. — Как он выглядел сегодня? — О, он выглядел хорошо. Залысины начинают редеть, но одет он был, как обычно, безупречно, если не считать этой бородки. Он, наверное, тренируется или что–то в этом роде, потому что не набрал ни грамма… — Нет, я имела в виду, как он выглядел эмоционально? Он собирался сорваться или что-то в этом роде? Я уверена, что мои щеки пылают, а Джинни бросает на меня хитрый и подозрительный взгляд. Я делаю большой глоток своего напитка, чтобы скрыть свой стыд. — Хм, он, наверное, хотел свернуть Скорпиусу шею. Скорпиус в последнее время стал капризничать. Удивительно, но Малфой казался терпеливым. Я ожидала большего. — Может быть, он изменился. — Все так говорят. Как будто вы все забыли, что Малфой был мелочным, расистским, самодовольным, избалованным мальчишкой. Послушай, я знаю, что, возможно, он изменился, но в последний раз я разговаривал с ним в Выручай-комнате, когда он пытался сдать тебя, Рона и меня Волан-де-морту. Такие вещи остаются с людьми навсегда. Знаешь, сколько времени у меня ушло на то, чтобы растопить плиту в родительском доме и не мучиться ночными кошмарами после той сцены с «Адским пламенем»? — Гарри криво усмехается, потому что сам пережил такое же послевоенное потрясение. Джинни рассеянно гладит его по плечу. Он сжимает ее руку, а затем отходит от нее, чтобы сесть за круглый кухонный стол. — Ну, я сомневаюсь, что Малфой пришел бы к тебе домой в День подарков, — говорит он. — Может, он и изменился, но он не сумасшедший. Я уверен, что он не изменился до такой степени, что стал совершенно другим человеком. — Верно. Просто я ожидала, что он скажет что-нибудь вроде «не будь дурой, Грейнджер. Я бы и шагу не ступил в твой дом, даже если бы мне за это заплатили». — Это прозвучало совсем по-малфоевски, — Джинни похвалила меня. Роза все время передразнивает Скорпиуса. Очевидно, он говорит так же, как его отец. — Я до сих пор не могу смириться с тем, что они друзья. Даже Ал общается с ним. — Скорпиус терпит Ала, — поправляет Гарри. — Кажется, они не очень-то ладят. Ал втайне боится его. Лично я думаю, что Ал боится своей тени, но я этого не говорю. Я не знаю, как он попал в Гриффиндор и как ему удалось вращаться в тех же кругах, что и Скорпиус Малфой — слизеринец и сын бывшего пожирателя смерти. — Полагаю, случаются и более странные вещи, — бормочу я, но Гарри слышит меня. — Да. Если Малфой придет. — У бедного Рона случится сердечный приступ, — говорит Джордж, входя в комнату. — Его дочь уже по уши влюблена в Малфоя. — Джордж! — восклицаю я, а Гарри и Джинни смеются. — Так что я не сомневаюсь, что он упал бы без чувств, увидев Малфоя, растянувшегося на диване. — Рон пришел с тобой? — спрашиваю я. — Зачем ему идти со мной? — Его нет в магазине? — Нет. Я думал, он занят. Мы оба поворачиваемся к Гарри. Гарри качает головой, и в комнате становится немного тихо, когда Гарри отвечает. — Он, наверное, в «Пророке». — Я подумала, дети очень хотели увидеть его сегодня вечером. — Он придет, — говорит Гарри и встает, чтобы взять стакан из моих рук. Он пуст, но он не наполняет его. Я смотрю на него, а он смотрит на меня. Я знаю, что означает этот взгляд. Он означает, что он не хочет, чтобы я что-то говорила, а потом винила во всем алкоголь. Я приподнимаю бровь, давая ему понять, что это то, что он обычно делает. Джинни прочищает горло и говорит. — Рон здесь. Мы все заглядываем в кухонную дверь и видим, как Роза и Хьюго прижимаются к своему отцу. Гарри проходит мимо меня, направляясь в гостиную, и бросает на меня еще один взгляд. Этот взгляд говорит: «Веди себя хорошо». Я всегда хорошая, я хорошая девочка. Как только я вхожу, то вижу, что он рассказывает Розе, Хьюго и остальным детям какую-то нелепую историю о квиддиче. Дети в восторге. Я решаю пойти и накрыть на стол вручную. Чуть позже он входит в столовую, сияя, как идиот. Я поднимаю на него глаза. — Смотри, — говорит он и протягивает руку, чтобы показать мне маленький камешек в середине своей правой ладони. — Что это? — На прошлой неделе Барри Доннеридж совершил пикирующий прыжок, подняв повсюду пыль, когда хвост его метлы тронул землю. Этот маленький камешек застрял в метле, и, поверите ли, каждый раз, когда он пытался повернуть направо, он оказывался на сорок градусов дальше, чем хотел. И все из-за этого камешка. Он размером с горошину, и из-за него все произошло. Это напомнило мне ту маггловскую сказку, которую ты рассказывал детям, кажется, это была «Принцесса на горошине»? — он смотрит на меня, ожидая подтверждения. Я непонимающе смотрю на него. — В любом случае, я написал всю свою колонку про этот камешек. — Он напоминает тебе горошину? Это не напомнило тебе, что ты должен был встретить своих детей сегодня на вокзале? Роза и Хьюго искали тебя. Мне пришлось солгать и сказать, что ты занят делом, потому что ты не удосужился сообщить мне, где ты был. Я полагаю, этот камешек не напомнил тебе о камине? — Миона… Я беру камешек из его руки и рассматриваю его более внимательно. — Он напоминает тебе горошину, а мне он напоминает твой мозг! — я швыряю в него камешек, и он уворачивается. Он попадает в вазу, стоящую на буфете, и ваза покачивается. Мгновение он обиженно смотрит на меня, а затем сдерживает смех. Не могу поверить, что он находит это забавным! Я так разозлилась, что потянулась за волшебной палочкой, но он остановил мою руку. — Подожди, подожди, подожди, подожди, подожди, подожди. Извини, но это было действительно смешно. Ты только что назвала меня слабоумным? Мгновение я смотрю на него в замешательстве. Он стоит там, изо всех сил стараясь не рассмеяться, но у него ничего не получается. Против моей воли уголки моих губ приподнимаются в улыбке, и я раздраженно качаю головой. Он придвигается ближе, когда понимает, что я опустила палочку. — Мне жаль. Ты права. Я должен был быть там. Я должен был сообщить. Мне жаль. И именно эти два слова приводят меня в чувство. Я глубоко вздыхаю, или драматично, как он бы сказал. — Ты так часто употребляешь эти слова, Рон… Они начинают терять свой смысл, — я протискиваюсь мимо него и оставляю его стоять, в отчаянии держась за голову. Ваза опрокидывается и громко разбивается.