Глава 3. Малфой

Близится полдень, и я стою на пороге дома Грейнджер в День подарков. На улице холодно, и Скорпиус звонит в дверь в четвертый раз. Он громко издает раздражающий монотонный звук, но, честно говоря, любая громкость, превышающая выключенную, в данный момент для меня невыносима. У меня сложилось отчетливое впечатление, что Скорпиусу не терпится сбежать от меня, и он звонит в дверь, одновременно призывая кого-нибудь прийти и избавить его от моего присутствия, а также пытаясь заглушить любые возможные варианты начала разговора, которые я могу придумать. Я не знаю, как мы дошли до этого момента. Когда-то я был тем, на кого он равнялся, не только из-за разницы в росте, но и потому, что он уважал меня и считал потрясающим. Я ожидал, что мой статус супер-волшебника упадет, когда ему исполнится шесть или семь лет, и он поймет, что я простой волшебник, у которого просто случайно оказалось много денег. Но он даже не видит во мне обычного волшебника. Кажется, он относится ко мне с таким же уважением, с каким относился бы к грязи, прилипшей к подошвам его ботинок. Я устал. Я хочу пойти домой и выпить бренди, которое Дафна подарила мне на Рождество. Вчерашняя встреча с отцом была самой ужасной. Он подает последнюю апелляцию, но, похоже, смирился со своей судьбой. Он исправился, но мама думает, что он притворяется. Она храбро держалась, но, как только мы причалили к материку, разрыдалась, и крупные капли безжалостно упали на мою шелковую рубашку. Это продолжалось всего несколько мгновений, прежде чем ее охватил стыд, и слезы, казалось, замерли на полпути, она всхлипнула и притворилась, что никогда такого не делала. В качестве своего рода скрытого возмездия за то, что я, сознательно или бессознательно, стал свидетелем ее распада, она провела остаток дня, пытаясь заставить меня заговорить о смерти Астории. В порыве раздражения (и, на мой взгляд, это похвально, поскольку она провела более семи часов подряд, подкалывая меня и давая не очень тонкие советы) в конце концов, я огрызнулся на нее, заявив, что больше не намерен проливать слезы по Астории. Конечно, я всего лишь имел в виду, что был весь в слезах и определенно не знал, что еще сказать, потому что ничто из того, что я говорил, не могло вернуть ее обратно. Но, конечно, все, что услышал Скорпиус, это то, что я бесчувственный придурок, которому наплевать на свою жену, которая недавно покончила с собой. Позже я увидел, как один из домашних эльфов засунул свои отвратительные лапы птеродактиля в туфли из драконьей кожи, которые я купил Скорпиусу на Рождество. Маленький неблагодарный засранец упустил один из моих подарков! К этому моменту я устал от него так же, как и он от меня, поэтому я рад, что он проведет этот день у Грейнджер, в то время как я могу пойти домой и погрязнуть по пояс в жалости и отвращении к себе. На закуску я выпью немного бренди и съем немного кислого винограда, обмакнутого в горькое тесто. Дверь открывается, и на пороге появляется Грейнджер. Я чуть не смеюсь вслух от выражения ее лица. Такое ощущение, что она открыла дверь только для того, чтобы увидеть, как Темный Лорд отбивает чечетку. Ее мозг, должно быть, отключился по меньшей мере на пятнадцать секунд. Но я только ухмыляюсь. — Грейнджер. — Малфой? — она задает вопрос. Я думаю, она предпочла бы, чтобы за ее дверью стояла Долорес Амбридж. Она выглядит такой потрясенной и растерянной. — Ты пришел? — Он подвез меня, миссис Уизли, — Скорпиус отвечает за меня, и она смотрит на него, потом на меня, а потом снова на него с выражением, которое можно описать только как отчаянную благодарность за это объяснение. Боже мой, у ведьмы был такой вид, будто он спас ее от утопления! Она заметно расслабляется. — Скорпиус! — ее дочь кричит у нее за спиной. Она выглядывает из-за спины Грейнджер и говорит таким веселым тоном, каким ни один чужой ребенок никогда не разговаривал со мной, — Здравствуйте, мистер Малфой! — я настолько ошеломлен ее дружелюбием, что изображаю гримасу улыбки и бормочу что-то, что может быть воспринято как приветствие, а может и нет. По-видимому, она внимательна, как муха, и немедленно отходит от меня. — Скорпиус, я так рада, что ты смог прийти. Ты должен пойти и посмотреть на это! — и она тянет его за собой мимо матери, почти разворачивая ее кругом. Я замечаю несколько интересных работ на заднем плане и лестницу, которая занимает центральное место. Грейнджер выпрямляется только для того, чтобы увидеть, что я все еще стою там, и на ее лице снова появляется выражение страха, что я останусь. — О, Грейнджер, ты выглядишь так, словно на твоем пороге появился Пожиратель смерти, — она смотрит на меня. Ее глаза распахиваются так широко, что я боюсь, как бы они не выпали. — Хм, я знал, что был прав. У тебя нет чувства юмора, — выражение ее лица смягчается, и она снова смотрит на меня, не пытаясь скрыть своего раздражения. Ах да! Грейнджер, которую я знаю и ненавижу? Больше нет. Честно говоря, я больше не могу испытывать к ней столько эмоций. Она слегка раздражает меня. — Ладно, что ж… Спасибо, что позволил Скорпиусу присоединиться к нам сегодня. Я знаю, что в последнее время у него были тяжелые времена. Он действительно хороший ребенок. Я рада видеть, что ты позволил ему надеть свитер, который я ему купила. Так вот откуда у него это? Очевидно, Грейнджер не разбирается в моде или, по крайней мере, понятия не имеет, какие цвета лучше всего подходят для малфоевского оттенка кожи. Она купила ему бледно-желтый джемпер в широкую белую полоску. Он совершенно не шел ему. Он был похож на желторотого призрака! И я уверен, что он тоже это знает. Тем не менее, он надел его, хотя я чувствую, что это было только назло мне после того, как я сказал, что он напоминает мне о чахотке. — …и он, вероятно, ищет какую-то женскую роль в своей жизни, и я рада предоставить ее. Я была шокирована, когда он написал мне. — Подожди, что? Он написал тебе? Когда он написал тебе? Похоже, она всерьез подумывает о том, чтобы солгать и сказать мне, что он выписал ей только чек, а не письмо. — Вы с ним переписываетесь? О чем вы разговариваете? Он даже мне больше не пишет! — Успокойся, Малфой! — О чем вы разговариваете? Что с ним происходит? Он совсем перестал со мной разговаривать. Грейнджер, чем ты забиваешь голову моему сыну? Ты виновата в том, что… — Боже мой! Заткнись! Я делаю, как мне сказали, от чистого удивления. Впервые с тех пор, как я увидел ее несколько дней назад на вокзале, мы вернулись к чему–то похожему на те отношения, которые, как я знаю, у нас были — отношения, основанные на взаимной ненависти, только теперь, вероятно, это скорее взаимное раздражение. — Послушай, он написал мне, когда… когда умерла твоя жена. Он сказал… — Гермиона! Иди сюда! Быстрее! О боже! Это катастрофа! — кто-то говорит из глубины дома. Это похоже на голос этого идиота Уизли. Она оглядывается, затем снова на меня, выражение ее лица обеспокоенное и измученное. Я хочу остановить ее и сказать, что, я уверен, этот ловкач справится с кухонной катастрофой. Он помог победить Темного лорда, и я уверен, что он переживет и подгоревшее жаркое. — Гермиона! Ты идешь? Я не думаю, что это должно двигаться после того, как оно вынуто из духовки! Она закатывает глаза, и я на секунду отстаю от нее, повторяя ее движение. Она совершает немыслимое: хватает меня за руку и тянет внутрь. — Подожди в кабинете. Я скоро с тобой поговорю, — она буквально заталкивает меня в комнату чуть дальше по коридору и убегает, прежде чем я успеваю запротестовать. Я стою там, чувствуя себя обманутым и оскорбленным, как будто меня только что отчитали как пятилетнего ребенка. Это было очень странно. Я немного прихожу в себя и закрываю двойные двери кабинета перед собой. Мне бы очень не хотелось, чтобы Уизли или кто-нибудь другой из бестелесных голосов, которые я слышал на кухне, проходил мимо и увидел меня здесь. Мне бы очень не хотелось столкнуться с Поттером. Сомневаюсь, что Грейнджер объявила бы о моем присутствии, если бы не хотела поссорить меня с двумя своими мужьями, Уизли и Поттером. Я закрываю дверь и понимаю, что нахожусь в доме гриффиндорцев. Как только я это делаю, у меня возникает ощущение, что я только что заперся наедине с настоящим гриффиндорцем. Я почти ожидаю, что обернусь и увижу какое-нибудь отвратительное существо, похожее на льва-орла, из адской кучи отбросов. Я оборачиваюсь и совершенно… не удивляюсь. Здесь повсюду книги. Я никогда не задумывался о том, как выглядел бы кабинет Грейнджер, но почему-то, глядя на это исследование, я чувствую, что мои ожидания оправдались. Вот как выглядел бы кабинет Грейнджер. Две из четырех стен от пола до потолка заставлены книжными полками. На стене напротив двери расположены огромные панорамные окна, которые выходят на замерзшее озеро, а у четвертой стены находится камин с книжной полкой вокруг него. На диванах и по бокам от них разложены книги, которые служат импровизированными приставными столиками. Я приглядываюсь повнимательнее и понимаю, что, несмотря на кажущийся беспорядок, в этом безумии есть свой шарм. Судя по одной только этой комнате, она могла бы соперничать с библиотекой Малфоев, потому что я уверен, что остальная часть дома так же нелепо забита книгами до краев. Астория никогда не была заядлой читательницей, в отличие от меня. Я помню, как терялся в книгах, а она приходила в библиотеку и умоляла меня пойти с ней в постель. Ее не нужно было слишком упрашивать. Я направляю волшебную палочку на камин, и с ревом разгорается огонь. Я еще раз оглядываю комнату и понимаю, что она очень традиционна, но кожаный диван цвета слоновой кости и столик со стеклянной столешницей выделяются, как красные флаги, в море сосновых панелей и твердых полов из вишневого дерева. На каминной полке над камином висят фотографии Грейнджер и болтуна Уизли в день их свадьбы. Горе накатывает на меня волной тошноты. Это всегда случается в самые неожиданные моменты. Вчера я видел кое-кого из Америки. Когда он спросил меня, как дела у моей жены, мне стало физически больно от того, что пришлось снова и снова рассказывать, что моя жена умерла летом. Как она умерла? С ней произошел несчастный случай в ванной. На самом деле я не считаю это ложью. Многие люди случайно режут себя бритвами своих мужей. Я приглядываюсь к фотографиям повнимательнее. Грейнджер выглядит… Не буду врать. Она выглядит невероятно хорошенькой. И я говорю «невероятно» не в смысле «внушает благоговейный трепет», а в смысле «не внушает доверия», в смысле «трудно поверить, что она могла так хорошо прибраться». Я наклоняюсь чуть ближе. Дверь открывается, и я резко отстраняюсь, когда понимаю, что делаю. У меня такое чувство, будто кто-то только что застукал меня за чем-то непристойным, как будто я только что дрочил на фотографию своей тети Беллы или что-то в этом роде. Грейнджер подозрительно приподнимает бровь. Этот взгляд мне хорошо знаком. Я смотрю на нее, слегка скривив губы. Я хочу, чтобы она знала, что она мне безразлична. Я хочу, чтобы она забыла, за каким занятием только что застала меня. Она сначала сдается и отводит взгляд, а потом снова смотрит на меня. На этот раз выражение ее лица нейтральное. — Ладно, извини за это, — она закрывает за собой дверь. Я была права. Она тоже не хочет, чтобы кто-нибудь видел ее со мной. — Небольшая неприятность, но кризис удалось предотвратить, — она подходит, садится на диван и кивает мне, чтобы я сделал то же самое. Я неохотно соглашаюсь, но сажусь как можно дальше от нее, справа. Я сижу спиной к двери и чувствую себя немного неуютно из-за этого. Она пытается поддерживать вежливый разговор. — Отращиваешь бороду? Я пожимаю плечами и рассеянно почесываю щетину на лице. — Что-то в этом роде, — не все понимают, что теперь бритвы причиняют мне дискомфорт. Наступает короткая пауза, когда мы понимаем, что не знаем, как теперь относиться друг к другу. Это сбивает с толку. Мне все время кажется, что она должна была оскорбить меня, в то время как она прячется за диван, чтобы избежать одного из моих проклятий. Этого не происходит, и ее неспособность следовать сценарию является причиной того, что наше общение такое странное и напряженное. Я знаю, это неловко, потому что я живу прошлым. Я помню, когда мы виделись в последний раз. Это было в Выручай-комнате, когда Крэбб чуть не сжег ее дотла. Я решаю сделать первый шаг, но остолбеневаю, когда она предлагает мне чай и появляется поднос с блестящим чайным сервизом и печеньем на блюде. Интересно, это из чистого гоблинского серебра? Я в этом сильно сомневаюсь. На блюде пара трещин, но оно, по крайней мере, выглядит чистым. На нем нет следов. — Или, если ты не хочешь чаю, ты всегда можешь остаться на обед… — говорит она очень тихо и отводит глаза. Тогда она выглядела как школьница, приглашающая меня на свидание. — Это Поттер сказал тебе попросить меня остаться? Не понимаю, почему он всегда хочет изображать из себя хорошего парня, — я беру с блюда печенье. Поднос все время толкает меня в руку, и чай проливается на блюдо. Я терпеть не могу этот беспорядок. Она небрежно смахивает его взмахом волшебной палочки. — Да, и я думаю, только потому, что Луна его тоже попросила. Я не знаю, что на это сказать, кроме того, что Лавгуд и Поттер оба сходятся во мнениях — ничего нового. — А Уизли с этим не согласен? Вкусное печенье. Я никогда не видел этого сорта. — Нет, Рон не знает, что ты здесь. Это домашнее печенье. Я его приготовила. Постарайся его не выплюнуть. Я не отравила его. Я смотрю на нее, набив рот печеньем. Мне проглотить? Интересно, сколько раз Пэнси и Астория задавали себе этот вопрос. Я неохотно сглатываю. — Эта мысль не приходила мне в голову, но теперь пришла. Кроме того, я никогда не думал, что ты любишь выпечку. Она ухмыляется мне. — Думаю, ты никогда не узнаешь, пока не станет слишком поздно. Я не знаю, что она имела в виду. Имела ли она в виду, что отравила печенье, или же имела в виду свои навыки пекаря? Я меняю тему разговора. — В любом случае… — Да, Малфой… Скорпиус написал мне после… после… что случилось? — После самоубийства моей жены? — Да. Он… он хотел побольше узнать о тебе. — И он решил не спрашивать человека, который был бы наиболее осведомлен в этой теме, то есть меня, а решил спросить того, кто знает обо мне меньше всего. Я полагаю, это имеет смысл в том смысле, в каком это вообще не имеет смысла. — Подожди. Я думаю, что знаю тебя довольно хорошо. Я видела тебя в худшие моменты. Если это значит не знать кого-то, то я не знаю, что это. Ее слова бьют меня, как пощечина. — Ты меня не знаешь. Ты ничего обо мне не знаешь. И, кроме того, знать худших людей — это еще не все. Ты не знаешь меня с лучшей стороны. — Я видела тебя с лучшей стороны, — она поднимает на меня глаза и выдерживает мой взгляд. Я сразу понимаю, о чем она говорит. Она имеет в виду тот печально известный момент в моем доме, когда я мог сдать Поттера, Уизли, но не сделал этого. Прямо за ее спиной горит настольная лампа, которая опасно балансирует на стопке книг в твердом переплете. Лампа освещает ее… Я не хочу использовать это слово в романтическом смысле, но именно так выглядит освещение. Оно мягкое и изысканное. Она также освещена сбоку светом, льющимся из окна; светло-голубой цвет отражает ясность неба. Ее волосы в беспорядке, но при таком освещении она выглядит… Мне неприятно это говорить, но она выглядит… почти симпатичной. Я отвожу от нее взгляд и смотрю на свои сцепленные руки, но она заставляет меня посмотреть на нее, когда говорит: — Вот, держи, — я поднимаю глаза, и она протягивает мне чашку чая. Она сидит так далеко от меня, что ей приходится тянуться, чтобы подать ее мне. Очевидно, мысль о том, чтобы придвинуться ближе или воспользоваться палочкой, никогда не приходила ей в голову. Она слегка наклоняется, и, поскольку она значительно выше меня, я могу заглянуть ей под футболку. Я чувствую себя извращенцем. Могу поклясться, что краем глаза вижу, как Астория смеется и бормочет: «Грязный старик». — Малфой, будь добр, возьми чай! — повторяет она, потому что я отвлекся. Я дважды моргаю, чтобы убедиться, что моей мертвой жены действительно нет в комнате. Грейнджер подозрительно смотрит на меня. — Что? — резко и виновато спрашиваю я. И снова у меня такое чувство, будто меня только что поймали за каким-то грязным занятием, например, за кражей одного из ужасных журналов Лавгуд. — Ради бога! — она подходит ближе, хватает меня за левое запястье и сует чашку мне в руку. Чашка сильно дрожит, и она держится за блюдце обеими руками. Я рефлекторно двигаюсь, чтобы тоже схватить его, но она уже держит его, и в итоге моя правая рука хватает ее за левое запястье. В результате мы оба держимся друг за друга, а между нами стоит чашка чая. Какое-то время мы смотрим на чай, чтобы убедиться, что он остыл и не пролился, а потом понимаем, что делаем. Мы касаемся друг друга. Она не сдирает кожу с моего лица. Я не лью горячую воду из своей палочки на ее. Мы касаемся друг друга, и ничего плохого не происходит. Что ж, в глубине души я все еще ожидаю, что на Британию упадет метеорит, как наказание судьбы за этот нечестивый союз. Я поднимаю на нее взгляд, и она краснеет. Именно в этот момент открывается дверь и входит Уизли. Выражение лица Уизли чуть не убивает меня. Это забавно. У него такой вид, будто он только что застал нас за страстным и яростным сексом на диване. Грейнджер ничего не добавляет к ситуации, когда она взлетает с дивана, как будто ее что-то укусило, и восклицает: — Рон! Поттер только усугубляет предполагаемую травму, когда через полсекунды влетает в комнату с криком: — Рон, послушай, я могу объяснить, — как будто он был начеку или что-то в этом роде. — Малфой. Что ты здесь делаешь? — спрашивает Уизли. Чай все равно пролился, и я достаю волшебную палочку, чтобы немедленно все убрать, но запах останется на диване. Ей придется это вычистить. Это кожа. От нее будет пахнуть. Я встаю и ставлю чашку с блюдцем обратно на парящее в воздухе блюдо. — Я разговаривал с Грейнджер о своем сыне. Он выглядит растерянным. Похоже, он понимает все слова и знает, что они расположены в правильном порядке, но все равно для него это не имеет смысла. Я понимаю. Он никогда не был самой быстрой метлой в сарае. Он пристально смотрит на Грейнджер, и она кивает. — У Скорпиуса были некоторые… — бормочет она, так и не закончив фразу. — Миссис Уизли, — он переводит взгляд на меня, и теперь моя очередь выглядеть смущенным. Почему он рассказывает мне о своей матери? — Что? — Ее зовут так. Она больше не Грейнджер. Теперь она Гермиона Уизли, — это сказано с оттенком гордости и некоторым предупреждением. Я смотрю на Грейнджер и удивляюсь, почему она ни разу не поправила меня. Я знаю, что ее имя изменилось, но я все равно называл ее так. Привычка? Он снова переводит взгляд на нее. — Все в сборе, Миона. Мы ждем тебя. — Ой. Я… — она поворачивается ко мне, и я никогда не думал, что настанет день, когда Грейнджер будет выглядеть так, будто хочет проводить со мной больше времени. Она не решается уйти. — Малфой, почему бы тебе не остаться на обед? — спрашивает Поттер, и на мгновение мне приходится напомнить себе, чей это дом. Очевидно, что Уизли предпочел бы, чтобы я ушел, но Поттер приглашает меня остаться, как будто это его дом. Уизли удивляет меня. — Да, тебе стоит остаться, — он явно не это имел в виду, и, как назло, я чувствую, что должен последовать его приглашению. Я все еще не закончил свой разговор с Грейнджер о Скорпиусе, и предложение Блейза внезапно всплыло в моих мыслях… — Конечно, почему бы и нет? — все выглядят ошеломленными, как будто только что проиграли пари. Я надеюсь, что так оно и было. Поттер приходит в себя первым. — Хорошо, тогда давай я принесу дополнительный стул. И снова я задаюсь вопросом, чей это дом. Уизли выходит из кабинета последним, позади меня. Я чувствую себя крайне неуютно. Это не только из-за всей этой ситуации, но и потому, что я ловлю себя на том, что пялюсь на зад его жены, когда она идет передо мной. Что, черт возьми, она положила в это печенье?

***

О чем, черт возьми, я только думал? Должно быть, я был не в своем уме. Я был сбит с толку? Кто-то наложил на меня Империус? Я возвращаюсь к своему первоначальному подозрению, что Грейнджер что-то подсыпала в те печенья, но это не имеет смысла. Я не вижу причин, по которым она хотела бы, чтобы я был рядом, и еще меньше причин, заставляющих меня оставаться здесь. Ах да. Черт бы побрал Блейза и его планы… Они повсюду, то есть Уизли. Я стою на улице в задней части дома, где установлен огромный обеденный стол, и смотрю, как семейство Уизли выходит из кухни Грейнджер. Это напоминает мне тот случай в ванной у Плаксы Миртл, когда она наступила на трубу, и сотни тараканов выбежали из своих нор. Это было совершенно отвратительно, и я скорчился, как кот, и почти добрался до середины стены, чтобы спастись от отвратительных тварей. Это как дежавю. Тут старая мать и дряхлый муж. А вот и тот, которого исполосовал оборотень. Кстати, о моем племяннике-полукровке с волосами ярко-зеленого оттенка. Я слышал, что его перевели в Слизерин — это его единственное достоинство, которое может объяснить зеленые волосы на данный момент. А вот и вейла. Очевидно, у нее тоже было печенье, потому что я не могу понять, что она нашла в Уизли. У той, кто вышла замуж за близнеца, тоже, по-моему, были печенья. У этих Уизли есть талант жениться на женщинах не из их круга. А вот и тот, кто вляпался в грязь лицом. А вот и близнец. Хм, другой умер, не так ли? Ну что ж, слава Мерлину, он оказал миру услугу и избавил нас от своего присутствия. Если бы только он забрал остальных с собой. А вот и Уизлетта. Кажется, она немного прибавила в весе, в основном в области груди и бедер. Я не знаю, какой волшебник счел бы ее привлекательной. Люди всегда говорят о ее огненно-рыжих волосах. На самом деле они скорее оранжевые. Зимой она похожа на морковку. Поттер, должно быть, счастлив. Я всегда считал его бесполым. И потом, все их маленькие отпрыски бегают без присмотра. Скорпиус тоже бегает с ними повсюду. Какой позор! На стол были задействованы согревающие чары. Еда выплывает вместе с Луной Лавгуд и высоким волшебником, которого я не знаю. Гости делятся на две группы — те, кто наблюдает за мной с нескрываемым подозрением, и те, кто притворяется, что я невидим. Скорпиус выбрал последнее. Грейнджер садится, и я замечаю, что придвигаю стул рядом с ней, поскольку общество остальных в данный момент еще менее желательно, чем ее. По крайней мере, так я могу продолжить наш разговор, начатый ранее. Когда уже слишком поздно, я замечаю, что Луна Лавгуд сидит прямо напротив меня. Ебать! Ее любопытный взгляд пробирает до костей. Все знают, что со мной лучше не заговаривать, не говоря уже о том, чтобы спрашивать, что я здесь делаю, но Луну Лавгуд это не остановит. Я подозреваю, что Поттер убедил их не нападать на меня сразу, но, как я уже сказал, это не помешает Лавгуд задавать мне неудобные вопросы. Я нахожу время, чтобы осмотреть столовые приборы. По крайней мере, на них нет следов. — Привет, я доктор Деннис Грейнджер. Я отец Гермионы. Не думаю, что встречал вас раньше, — говорит мужчина рядом со мной и протягивает руку. Я смотрю на его руку и задаюсь вопросом, вспомнит ли он меня, если я скажу, что долгие годы был злейшим врагом его дочери, но я не знал ее как Гермиону. Я знал ее как грязную, отвратительную и мерзопакостную грязнокровку. Я беру его за руку. — Драко Малфой, — он улыбается и крепко пожимает мне руку, словно пытаясь вспомнить, почему он должен помнить это имя. Он представляет меня своей жене, и я тоже пожимаю ей руку. Наш разговор ограничивается теми безопасными и официальными любезностями, которые англичане должны были бы запатентовать. Все остальные игнорируют меня. Через некоторое время наш разговор затихает, и все, что я слышу — это скрежет столовых приборов о фарфор. Кто-то упоминает что-то о пожирателях смерти, которых до сих пор не поймали. Я поднимаю глаза и вижу, что Лавгуд пристально смотрит на меня. У нее такой вид, будто она собирается мне что-то сказать. К счастью, Грейнджер решает привлечь мое внимание. Я почти полностью поворачиваюсь к ней, чтобы не видеть Лавгуд. — Ты был прав. Я ничего о тебе не знаю. — Что заставило тебя передумать? Кстати, это отличное ризотто. Есть очень хороший рецепт, в котором используется шампанское. — Ты пожал руки моим родителям. Малфой, которого я знала, никогда бы так не сделал. Я использовала масло в ризотто. Это придает ему особый вкус. Но я бы хотела попробовать ризотто с шампанским. — В юности мы учимся, с возрастом мы понимаем. Что ж, грибы — моя любимая часть ризотто. Я пробовал ризотто с шампанским только в Венеции. Что это, мясной соус? — Да, я поджарила грибы, а затем добавила соус. И я никогда не была в Венеции. Я была слишком занята. Кстати, Мария фон Эбнер-Эшенбах? Почему, Малфой, я понятия не имела, что ты подписался на маггловскую литературу. — Мой отец виноват или я благодарен за это, в зависимости от твоей точки зрения, — она смотрит на меня с недоумением. — Да, Грейнджер, он исправился в тюрьме. Если бы он не исправился после двадцати лет заключения, у него не было бы никакой надежды. Но он исправился. Тебе действительно стоит найти время, чтобы съездить в Венецию и попробовать это ризотто. Кстати, грибы там даже вкуснее, чем ризотто. — Мне трудно в это поверить. Масло — идея Падмы. Ты ведь помнишь ее, не так ли? Падма Патил? Сейчас она редактор «Ежедневного пророка». Я кладу вилку, и она поворачивается ко мне. — Тебе трудно поверить, что мой отец исправился, или что твои грибы вкуснее, чем ризотто Патил? — Немного трудно поверить, что твой отец исправился. — Знаешь, во что трудно поверить? Во что трудно поверить, так это в то, что я сижу здесь с тобой и всеми этими другими… людьми, — она подозрительно смотрит на меня, зная, что я собирался сказать не «люди», а что-то более унизительное. — Я ем твою еду. Я ем с твоих тарелок. Мы болтаем о еде и маггловской литературе. Я буквально общаюсь с магглами плечом к плечу. В какой-то момент каждый раз, когда я слышал твой голос или читал статью, которую ты написала, меня начинало тошнить. Моя ненависть к тебе была настолько сильной, что при одном твоем виде мне захотелось научиться боксировать, — она откладывает столовые приборы и устремляет на меня пристальный взгляд Грейнджер. — И что теперь? — И теперь я думаю, что, очевидно, я изменился, если судить по моему нынешнему положению, и я также говорю тебе, что мой отец оказал большое влияние на эти перемены. — Он всегда оказывал на тебя большое влияние, не так ли? Ее взгляд быстро скользит по татуировке, которая, как она знает, спрятана под моим черным свитером с длинными рукавами. Я опускаю взгляд на свою руку, затем снова поднимаю на нее. Она смотрит на меня вызывающе, не обращая внимания на то, что я поймал ее взгляд. Она никогда не любила отступать. — Он изменился, и я тоже. Несколько мгновений она молчит, но я знаю, что она тщательно подбирает слова. — Я не видела тебя много лет, — тихо говорит она. Мне приходится наклониться, чтобы расслышать ее. Я уже так близко к ней, что вижу легкую россыпь веснушек у нее на переносице и ровно две веснушки над губами, под правой ноздрей. — За последние двадцать лет я слышала о тебе очень мало — о тюремном заключении, освобождении, о твоем браке, о рождении сына, о смерти твоей жены — ну, ты знаешь, о том, что попало бы в газеты. До этого в последний раз я общалась с тобой в дежурке. Это последнее и самое важное воспоминание, которое у меня осталось о тебе за последние двадцать лет. Это то, что запомнилось мне больше всего. Ты пытался сдать Гарри. Ты чуть не убил меня. — Я делал это ради своих родителей, — я шиплю на нее. — Я не хотел, чтобы Темный Лорд наказывал нас. Я просто хотел, чтобы мы были в безопасности в глазах Темного Лорда. Я сделал это ради своих родителей. — Ты действительно сделал это ради них? — Я уважаю своих родителей. Я верю в семью, в ужас стыда и гордость долга. Меня так воспитали, — я оглядываюсь на Скорпиуса. Он сидит в конце стола. Я прищуриваюсь, глядя на него. Очевидно, он что-то замышляет. Он быстро поднимает на меня глаза и отводит взгляд, как будто никогда меня не видел. Я поворачиваюсь к Грейнджер. Она наблюдала за всей двухсекундной сценой. Ее взгляд смягчается. — Он ненавидит тебя, — откровенно говорит она мне. — Я знаю. Но ты ему нравишься. Попроси его остановиться, — я слишком поздно осознаю, что в моем голосе звучит отчаяние. Она тяжело вздыхает. — Я не знаю, смогу ли я. Прямо сейчас я в таком же положении, как и он. Он видит в тебе самодовольного расиста-пожирателя смерти, и проблема в том, что я вижу в тебе то же самое. Я не знаю, что ей сказать. В этот момент я чувствую себя пристыженным и побежденным, сам не знаю почему. Все, что я знаю, это то, что это была плохая идея. Я смотрю на Скорпиуса, который счастливо смеется вместе с другими детьми. Пожилая мать разговаривает с ним, и он краснеет, когда она ерошит ему волосы. Близнец что-то говорит, и все за столом, включая моего сына, взрываются смехом. Он поворачивается к младшему сыну Поттера и шепчет что-то, от чего тот выпучивает глаза от шока, краснеет и делает вид, что сердится на него. Он показывает дочери Грейнджер язык. Сын Грейнджер что-то говорит, и все дети смеются, включая Скорпиуса. Я сто лет не видел, чтобы мой сын смеялся. Это то, чего он хочет? Я не смог ему этого дать. Я резко встаю из-за стола и быстрым шагом направляюсь к границе аппарации. Я едва слышу, как Грейнджер зовет меня вслед. Я поворачиваюсь на каблуках и мельком вижу ее, стоящую на фоне замерзшего сада, прежде чем исчезнуть и снова появиться перед своим домом. Она выглядела потерянной. Я чувствую себя побежденным.