Глава 4. Гермиона

— Что случилось с Малфоем? — спрашивает меня Рон, укладываясь спать. Я чищу зубы в ванной, радуясь, что дети наконец-то угомонились. Скорпиус, казалось, даже не заметил, что его отец ушел, и по умолчанию ребенку пришлось остаться у нас ночевать. Не похоже, чтобы он был против. Неужели все так плохо, что Скорпиус даже не хотел провести какое-то время в присутствии своего отца? Я прополаскиваю рот, выключаю свет и направляюсь в постель. Рон уже под одеялом. Я устраиваюсь поудобнее, прижимаясь спиной к его груди, и он автоматически обнимает меня одной рукой. Мы засыпаем так уже много лет. Рон задал мне тот же вопрос после драматического ухода Малфоя, но именно в этот момент Луна объявила о своей помолвке с Рольфом Скамандером, а затем попросила Гарри взять на себя роль ее подружки невесты, поскольку он был ее лучшим другом. Излишне говорить, что после этого маленького вопроса все напрочь забыли о Малфое. Гарри (который, во-первых, стал очень-очень тихим после того, как Луна объявила о своей помолвке) потратил большую часть часа, пытаясь убедить Луну, что он не может быть ее подружкой невесты только потому, что у него есть член. Джордж провел те же полчаса, обсуждая, как великолепно Гарри будет смотреться в розовом платье из тафты. После этого Гарри сильно напился. Потом у детей был матч по квиддичу, а потом мы посмотрели несколько фильмов, и все забыли о Малфое. Что ж, я не могла забыть его. Я не могла забыть выражение его лица. — Я думаю, что в какой-то момент летом, может быть, раньше, Скорпиус узнал, что его отец был пожирателем смерти, и почему-то винит Малфоя в том, что… напомни, как звали его жену? — Э-э-э… Гринграсс. Она была Гринграсс. Она… она… Дафна! — торжествующе замечает он, уткнувшись мне в затылок. — Ее звали Дафна Гринграсс. Он женился на ней, а Забини женился на старшей сестре. — Нет, нет, неправильно. Он женился на Астории, а Забини женился на Дафне Гринграсс. — О да, да. Ого, Малфой точно исчез с лица земли, не так ли? И теперь он обедает в нашем саду за домом. Как, черт возьми, это случилось? С каких это пор вы с Малфоем дружите? — Мы вовсе не друзья. Сегодня мы старались быть вежливыми друг с другом, но эта стеклянная маска быстро разлетелась вдребезги. — Дай-ка угадаю, он сказал что-то ехидное и снисходительное, оскорбил твое происхождение и в память о старых добрых временах сказал что-то насчет того, что нужно быть осторожным, чтобы совы не свили гнездо в твоих волосах. — Нет, он ничего подобного не говорил, и в этом все дело. Я все ждала от него этого, но он не сделал ничего подобного. На самом деле, он порекомендовал мне попробовать ризотто с шампанским в Венеции. Он был таким… милым и дружелюбным. — Это звучит довольно подозрительно. Малфой нехороший человек. Он адвокат дьявола, один из его приспешников, порождение Мрачного Жнеца с Косой. Но он определенно не из приятных. Против воли я усмехаюсь, потому что Малфой действительно выглядел сегодня как воплощение смерти, одетый, как обычно, во все черное. Но потом я вспоминаю, как он выглядел на самом деле. Он наклонился ко мне за столом так близко, что я почувствовала запах его одеколона, но не лосьона после бритья, потому что он явно щеголял двухнедельной щетиной. У него действительно выразительные серые глаза, но в них сквозит грусть, а не жестокость, какой я его знала. У него немного темные круги под глазами, и я могу только предположить, что он плохо спит. Очнись! С каких это пор меня стало волновать, хорошо Малфой спит или нет? Раньше я думала, что он никогда не спит, потому что он Темный принц и все такое, и ему нужно каждое мгновение бодрствования, чтобы сеять зло и вызывать недовольство в жизни других людей. Но сегодня я увидела его с другой стороны. У меня есть еще сцены, которые я могу добавить к своим воспоминаниям о нем. Вот та, где я бью его по лицу, та, где он превращается в хорька, та, где он смотрит мне в лицо и говорит, что не уверен, я ли это. Та, где его приговаривают к пяти годам заключения в Азкабане. Та, на которой его выпустили из Азкабана. Сцена, где он молча плачет на похоронах жены, и та, на которой он смотрит на меня сегодня, выглядя абсолютно усталым и побежденным. — Но сегодня он был добр ко мне. Он не оскорбил ни меня, ни тебя, ни Гарри. Он поговорил с моими родителями. Он даже пожал им руки! Даже попробовал мои блюда и похвалил их! — О да, кстати, ты отлично поработала! Все было восхитительно, особенно это ризотто. Я передам Падме, что ты добавила масло, как она и советовала, и это был настоящий хит! Я раздраженно фыркаю. — Спасибо, — бормочу я. Он зевает, уткнувшись мне в плечо. — Малфой был со мной предельно вежлив. А я его отшила. Он пытался, а я его отшила. Я ничем не лучше Скорпиуса. Никогда не думала, что скажу это, но мне ужасно жаль Малфоя. Я должна извиниться. Я продолжаю говорить Скорпиусу, что он должен простить своего отца за то, что тот натворил давным-давно, но сама я в это не верю. Бедный ребенок, наверное, видит меня насквозь. Мерлин, я ужасна! Он приходит ко мне за советом, а я не совсем придерживаюсь того, что проповедую! Я должна извиниться перед Малфоем. Как ты думаешь? Рон? Рон? Я слышу только тяжелое дыхание и легкое похрапывание. Более сильный храп раздастся позже. Я чувствую себя глупо, рассказав все это, и он засыпает. Но, полагаю, Рон прав. Почему я должна полночи не спать, беспокоясь об этом придурке? Боже мой, ну вот, опять! Я все больше привязываюсь к Рону, и смутное чувство вины тянет меня вниз.

***

К счастью, у Рона сегодня выходной. Я в долгу перед Гарри за это. Гарри позволяет Рону отмечать праздники, дни рождения своих близких и важные семейные моменты (например, забирать детей со станции), а Рон оплачивает это семейственное поведение, работая почти каждый второй день в году. Иногда я чувствую себя виноватой из-за того, что Гарри, как главному аврору, почти никогда не удается взять выходной, и вчера ему даже пришлось уйти пораньше, чтобы зайти в офис и проведать своих многочисленных авроров, но я так рада, что он дал Рону эти три выходных дня. Я уверена, что дети сожгли бы дом дотла. Сегодня он присматривает за детьми, которые решили, что мой дом станет их игровой комнатой на целый день. Скорпиус выглядел восторженным. Из всех дней, когда Рон решает, что хочет меня потискать, именно это утро. Я просыпаюсь оттого, что чувствую его руку под своей ночной рубашкой. Он пытается поцеловать меня, но я отстраняюсь. Я не люблю целоваться по утрам. Учитывая наше общее утреннее дыхание, я просто не могу с этим справиться, но он настаивает. Я слегка раздраженно отстраняюсь. Он целует меня в шею, кладя руки во все нужные места. Он мог проделать это со мной во сне, что, я думаю, не так уж далеко от истины, потому что он все еще в полудреме. Мы так долго были вместе, что он знает, на какие кнопки нажимать, чтобы добиться нужной реакции. Для него это как математическая задача — другой формулы для решения быть не может: одна рука на моей груди, другая между ног и т. д. Но он также должен знать, чего не следует делать — например, целовать меня по утрам. Этим утром он неаккуратный и все еще полусонный, поэтому, когда он целует меня, поцелуй получается мокрым и грязным, и он практически плюет мне в нос. Меня охватывает абсолютное раздражение. Какой бы жар я ни испытывала, теперь мне холодно. Я отталкиваю его от себя, но он просто возвышается надо мной, держа руки по обе стороны от моей головы, и наше утреннее дыхание смешивается, вызывая у меня головную боль. — Что? В чем дело? — Прекрати. Прекрати это. Он уже проснулся. — В чем дело? Это потому, что тебе скоро на работу? Ты беспокоишься, что дети помешают нам, потому что я сейчас встану и одурманю их всех до единого? — я стараюсь не смеяться над этим, но у меня это получается. — Миона, тебе нужно немного пожить, понимаешь? Будь спонтанной, попробуй что-нибудь немного необычное. Давай. Мистер Три хода призывает меня быть спонтанным? Он никогда не мог быть серьезным. В конце концов, я начинаю смеяться над этим. Он хмурится. Он так близко от моего лица, что я вижу маленькие морщинки в уголках его глаз, могу пересчитать каждую веснушку. Но он старается быть терпеливым. — Миона, перестань. Детка, прости меня. Прости меня, ладно? Мы действительно не пробовали после выкидыша. При этом слове мое тело напрягается. Он опускается, чтобы поцеловать меня между ног, но я больше не в настроении, я даже не в постели, насколько мне известно. — Рон? Рон? — он думает, что я зову его по имени от удовольствия, а не для того, чтобы он остановился. Грубое напоминание о нашей нынешней жизни прерывает наши занятия в виде громкого стука за дверью и мгновенной вспышки ссор между детьми. — Черт бы меня побрал, — бормочу я. — Мне бы очень повезло, — шутит он, и я смеюсь и думаю, что, возможно, все не так уж плохо, несмотря ни на что.

***

Я прихожу на работу поздно. Сегодня утром у меня два судебных процесса, плюс у меня встреча, которая, я точно знаю, потребует предварительной встречи, чтобы обсудить ее, и встречи после, чтобы обсудить, о чем мы только что встречались и когда мы встретимся снова. Я все еще пытаюсь наверстать упущенное на новой работе. Когда мое утро заканчивается, уже начало первого, и я задаюсь вопросом, свободен ли Гарри. Я решаю отметиться, и его секретарша машет мне, чтобы я проходила. Когда я прохожу, он сидит, сдвинув брови, и смотрит в пространство. — Размышляешь о тайнах Вселенной? Он поворачивается ко мне и улыбается. — Хотел бы съесть на обед ветчину с сыром, — врет он. Я всегда могу определить, когда он лжет. Оказывается, он писал письмо Луне, но отмахивается от него волшебной палочкой. Я ничего не говорю, вместо этого просто предлагаю ему сэндвич. Он улыбается, когда видит, что на самом деле это ветчина с сыром. По мановению волшебной палочки стаканы на приставном столике подплывают к нам, а из кувшина наливается сок. — Ты в порядке? — Я в порядке, — он снова лжет. Некоторое время мы сидим молча, только жуем наши бутерброды и погружены в свои мысли. Мне нравится, что я могу сидеть с ним и не чувствовать себя обязанной нарушать тишину. Это абсолютно удобно. Но он также знает, когда мне нужно поговорить. Он терпеливо ждет, когда я заговорю об этом. — Мне жаль Малфоя, — в конце концов бормочу я. — Почему? — Вчера он пытался… Он был добр ко мне. Он разговаривал с моими родителями и ни разу не назвал их грязными, невежественными магглами. — Тебе не кажется, что ты немного занижаешь планку? — Да ладно, ты же знаешь, каким он был. Он никогда не сидел на моем стуле, не ел мою еду и не разговаривал вежливо с моими родителями. Он, наверное, предпочел бы повеситься. — Тссс. Для этого у него слишком развито чувство самосохранения. Поднеси к его шее волшебную палочку, и он, вероятно, стал бы целоваться с твоей мамой, если бы почувствовал, что выхода нет. Я громко смеюсь. — Знаешь, есть несколько образов, которые не стоит вызывать в памяти, и это был один из них, — он легко усмехается. — Но в этом-то все и дело. Мне трудно сопоставить прежнего Малфоя с тем, который был у меня дома вчера. Он говорит, что его отец исправился в тюрьме и что он тоже исправился из-за этого. Единственное, чего я не сделала, это не рассмеялась ему в лицо и не сказала: «Да, молодец, Малфой». Я была ужасна. — Люциус исправился? В первые годы я время от времени проверял, как у него дела, но с тех пор перестал это делать. Я не уверен насчет Малфоя, но думаю, что он немного изменился. У него есть на то причины, — у меня сложилось четкое впечатление, что Гарри знает больше, чем говорит. — Малфой отбыл свой срок, но ему все равно пришлось нелегко. Я уверен, что он не ожидал парада после освобождения, но слухи, вероятно, дошли до него. — Что за слухи? Что он все еще придерживается риторики пожирателя смерти? — Гарри никогда не был сплетником, и я тоже, но он осознал важность этого в своей работе. Я с опозданием усвоила этот важный урок. — Годы судебных разбирательств были ужасными, особенно после суда над Долоховым и слухов о том, что он сделал с некоторыми мальчиками. Слухи ходили о Малфое после его заключения. Ты знаешь, что такое сплетни. Люди думают, что с мужчинами там, внутри, происходят определенные вещи, особенно с такими молодыми, светловолосыми и привлекательными волшебниками, как Малфой. Даже если ничего не случилось, они скажут, что это случилось, а я лучше всех знаю, как быстро распространяются слухи. Довольно лживо, но, судя по всему, они вызывали у него такое отвращение, что он удалился из местного круга общения. Самые противные из нас сказали бы, что именно поэтому он так быстро женился на Астории. Я так не думаю. Почти о каждом волшебнике, попавшем в Азкабан одновременно с Долоховым, ходили слухи об этих «противоестественных практиках» — глупых и невежественных терминах — особенно если они, как и Малфой, когда-то были в кругах пожирателей смерти вместе с Долоховым. — Но он…? — Гей? Малфой? Судя по тому, что я слышал, все как раз наоборот. — Ты следил за ним? — Около трех лет. Это часть моей работы. Три года? Скорпиус как-то смутно упомянул в своих письмах, что три года назад произошло нечто, изменившее ситуацию в его семье. Он также упомянул, что впервые встретил Гарри три года назад. — Что-то случилось с Асторией… Я имею в виду, очевидно, до того, как она покончила с собой, но что-то подтолкнуло ее к этому поступку? — Кто знает… Гарри никогда не был хорошим лжецом. Не знаю почему, но у меня есть странное и беспочвенное подозрение, что с Асторией что-то случилось, что-то жестокое, и Гарри вызвали, чтобы разобраться с ситуацией. Я возглавляю Департамент магического правопорядка всего несколько месяцев, мне нужно разобраться со многими делами. — Мне его жаль. Его сын ненавидит его. Я не знаю, почему ему потребовалось так много времени, чтобы узнать, что Малфой был пожирателем смерти, но… он винит Малфоя в смерти Астории. У него сейчас трудное положение, и он очень скучает по своей маме, поэтому, я полагаю, и начал мне писать, — я смотрю на него, гадая, скажет ли он что-нибудь. — Ему сейчас очень нужен отец, но я не уверен, что Скорпиус готов встретиться с отцом лицом к лицу. Ему сейчас тоже очень нужны друзья, — я снова смотрю на него. — Верно. Ал пытается быть с ним любезнее, но он продолжает отталкивать его, и в то же время я вижу, что Скорпиус старается, но когда он любезен с Алом, у Ала как будто менталитет жертвы насилия, и он не знает, как реагировать, когда Скорпиус вежлив с ним. Затем, конечно, как только Ал отвечает взаимностью, Скорпиус обращается с ним как с дерьмом. Ал гораздо ближе к Розе. Она как бы застряла в центре этих двух сражений друг с другом. — Да, — я смотрю ему в глаза, удерживая его взгляд, словно это хороший разговор. Его брови сходятся на переносице, и он отводит взгляд, как всегда, когда о чем-то напряженно думает. У него такой вид, будто он хочет что-то сказать. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но нас прерывает его секретарь. Это письмо от Луны. Он возражает против содержания, и я могу только предположить, что это еще одна просьба стать ее подружкой невесты. Я встаю, чтобы уйти, и останавливаюсь у двери. — Ты должен просто сказать Луне, что тебе не пойдет розовая тафта, но золотистый шифон тебе очень идет. Я закрываю дверь как раз в тот момент, когда он комкает письмо и швыряет его мне вслед. Я хихикаю, идя по коридору. Время близится к часу, и я захожу в свой кабинет, чтобы узнать, не сможет ли моя секретарша принести что-нибудь для меня. Она уставилась на мою просьбу так, словно я попросила ее снести драконье яйцо. Я ухожу, прежде чем она успевает возразить. Я возвращаюсь с очередного совещания. Как обычно, после совещания было еще одно. Я проголодалась, но как только я вхожу в свой кабинет, то вижу, что омут памяти раскрыт и в нем уже пробуждаются воспоминания. Я улыбаюсь. Мой секретарь — лучший секретарь на всем белом свете. Я ожидаю, что завтра он возьмет трехчасовой обед в качестве компенсации за это. Я с готовностью погружаюсь в воспоминания о Люциусе Малфое. Мне требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте, но через несколько мгновений я уже отчетливо вижу голые бетонные стены, позеленевшие от мха и гниения. Окон нет, только искусственный свет, который качается над головой, не за что зацепиться. С одной стороны есть туалет и умывальник. На полу несколько стопок книг, а прямо на влажном полу лежит голый тонкий матрас, на котором полно клещей. Люциус сидит на матрасе и читает. Он высокий и выглядит совершенно нелепо, когда его колени почти доходят до головы. Он выглядит грязным. Его тюремная одежда выглядит так, будто он только что проплыл через нефтяное пятно, а затем попал в пыльную бурю. Его волосы… Ну, очевидно, он больше не использует плаценту русалки для мытья головы или какую-то аристократическую смесь, которой он пользовался раньше, чтобы сделать свои волосы такими шелковистыми. Теперь это выглядит так, будто он вымыл их слюной. Тяжелые железные двери открываются, и появляется ведьма, которая выводит его в магических оковах, которые я не вижу, но они явно есть, поскольку он едва может ходить, не спотыкаясь. Его руки также невидимо связаны спереди. Он шаркающей походкой направляется в другую комнату — зону для свиданий. Там есть ряды кабинок, каждая из которых с трех сторон разделена плексигласом с отверстиями размером с десятицентовик, через которые можно разговаривать. С противоположной стороны от Люциуса стоят Малфой, Нарцисса и Скорпиус. Малфой держит фруктовый торт. — Для меня? — Я отдам это охраннику за тебя. Надеюсь, они это не съедят, — говорит Малфой и улыбается отцу. — Счастливого Рождества, папа. — Счастливого Рождества, сынок. Дорогая жена, ты выглядишь потрясающе. Великолепное появление. Ты меня очаровала, — Нарцисса краснеет, и что-то неожиданное, похожее на страстное желание, охватывает меня. Я уже много лет так не краснела, когда Рон что-то говорил или делал по отношению ко мне. А потом меня чуть не стошнило от чувства вины, когда я вдруг вспомнила, что вчера так же краснела из-за глупого Малфоя. Я пошатнулась от потрясения и пропустила приветствие Люциуса Скорпиусу. Я глубоко вздохнула. Я покраснела из-за того, что чашка была горячей, вот и все. — Как ты держишься, сынок? — спрашивает он Малфоя, и я понимаю, что едва могу смотреть на его воспоминания. Честное слово, Малфой выглядит ужасно. Это было всего лишь позавчера. У него мешки под глазами, и он бледнее, чем когда-либо. Он тоже выглядит похудевшим. Он бросает взгляд на сына, прежде чем посмотреть на отца. Тот, кажется, понимающе кивает. — Дорогой, пожалуйста, будь милым и позволь мне поговорить с Драко наедине, — Нарцисса кивает, рассеянно улыбается и уводит Скорпиуса прочь. Люциус терпеливо ждет, прежде чем повернуться к Драко. — Ты плохо спал? — Я не спал ни одной ночи с тех пор, как она умерла. Я думал, что смогу хоть как-то успокоиться на похоронах, но, кажется, становится только хуже. Клянусь, отец, стены шепчут ее имя и говорят мне, что я виноват. Не помогает и то, что Скорпиус обвиняет меня. — Все еще? — Он что-то увидел… в сочетании с тем, что он узнал, что я Пожиратель смерти. Он не такой, каким я был в его возрасте, и это хорошо, я полагаю. Он не был в восторге от этой новости. Он не боготворит меня так, как я боготворил тебя, — говорит Драко таким тоном, как будто это ясно говорит о «да». Он говорит так, словно учит Граупа. Очевидно, его отец привык к снисходительности. Это слетает с него, и он продолжает, не обращая внимания на природное самомнение своего сына. — Он узнал, что ты Пожиратель смерти. — Он не воспринимает это как мое прошлое. Он не хочет со мной разговаривать. Я позволяю ему так много, что все сходит с рук. Я не хочу повторять твои ошибки и давить на него до тех пор, пока не оттолкну его и не станет слишком поздно что-либо говорить. Я хочу, чтобы он заговорил со мной, но он смотрит на меня со страхом и отвращением. Я изменил свою жизнь, но какой в этом смысл? Астория мертва. Три года она страдала, потому что мое прошлое тянуло ее вниз. Иногда я оглядываюсь назад и жалею, что она не сказала «нет», когда я просил ее выйти за меня замуж много лет назад. Я предупреждал ее о себе, о своем прошлом, которое никто не забудет. Она сказала, что ей все равно. Она сказала, что я стал другим волшебником и что я усвоил свои уроки. Она не усвоила мои уроки. Она не понимала, что те, кто не усваивает уроки истории, не единственные, кто обречен повторять их. Я потерял жену, а теперь теряю сына. У меня такое чувство, что я зря изменил свою жизнь. Я все еще расплачиваюсь. На мгновение Малфой выглядит так, будто не ожидал, что скажет так много. Здесь происходит какая-то неразбериха, и я подозреваю, что именно поэтому он даже согласился посетить мой дом вчера. Очевидно, он сходит с ума. Люциус несколько мгновений молчит, позволяя Малфою собраться с мыслями. В конце концов, он заговаривает. — Важно, чтобы ты смог подойти к концу своей жизни с душой, наполненной спокойствием, сынок. Если кто-то когда-нибудь окажется в состоянии беззакония, в котором оказались мы, важно изменить свое мнение, проникнуться сожалением и попросить прощения. Скорпиус считает, что ты лукавишь. Я не виню его. Ты привычно и добровольно жил во зле и порочности и не согласился бы изменить свою жизнь в последний момент, но предпочел и решил остаться в разврате и продолжать ненавидеть. Но когда ты поймешь, что раскаиваться уже слишком поздно, ты поймешь всю чудовищность своего невежества и злого умысла, которые привели тебя к такому ужасному и печальному концу. Нравоучительный и в то же время снисходительный тон Люциуса повергает меня в шок. Он действительно исправился? Я правильно вижу и слышу? — Это то, что случилось с тобой? — Да. Но я все еще верю, что у меня есть шанс обрести настоящий покой. Я раскаялся и изменил свой образ жизни. Ты действительно раскаялся, сынок? Действительно ли ты изменил свои привычки? Может быть, именно поэтому ты все еще платишь, как ты говоришь. — А ты? Ты читаешь маггловские книги и думаешь, что ты стал лучше, что ты изменился. Ты не проходил тестирование. Никто не вламывался в дом и… — он замолкает, не в силах закончить запретную мысль, которую не в силах был пробормотать. — Совершенно верно. Не засыпай с сожалением в душе и, следовательно, в гневе. Покайся и попроси прощения, потому что ты не знаешь, не придет ли ночью смерть в образе вора. Это то, о чем я говорил тебе годами, и посмотри, что произошло. Прокрастинация — один из твоих величайших недостатков. Всегда требуй от себя мудрости, чтобы осознавать свои недостатки, и смирения, чтобы ненавидеть их. — Что ты сделал для Скорпиуса? Старался ли ты хорошо учить его, чтобы не случилось так, что он сам заблудился? Наставлял ли ты его добрым советом? Сказал ли ты ему несколько хороших слов и, самое главное, дал ли ты почувствовать силу твоей любви, привязанности? Я надеюсь, что… я сделал это для тебя? — Ты изменился, отец, изменился. Я не знаю, может быть, этого слишком мало или слишком поздно, но ты изменился, и я… я ценю это, но я все еще чувствую себя таким потерянным. Я не могу позволить себе потерять еще и своего сына, — он обхватывает голову руками, как будто она весит весь мир. После нескольких мгновений молчания он поднимает взгляд на своего отца, выражение его лица проницательное и дразнящее. — Я надеюсь, что ты раскаиваешься не только для того, чтобы купить себе что-то вроде рая, ты великолепный ублюдок. — Что, тебе не кажется, что я бы неплохо смотрелся с крылышками? — Я полагаю, мы всегда можем купить макси-пэд и выяснить. Люциус смеется, и это творит чудеса с его обветренным, усталым лицом приговоренного к смерти. Его улыбка исчезает слишком быстро, когда он смотрит на Малфоя, который теперь едва сдерживает ухмылку. — Продолжай пытаться и проси прощения, сынок. В конце концов люди простят тебя, и ты простишь себя. Я встряхиваю головой, отгоняя воспоминание, потому что чувствую, что увидела достаточно. Мне приходится ухватиться за стол, чтобы не упасть, потому что стыд грозит свалить меня с ног. Я сижу так довольно долго, не утруждая себя едой. Я читаю материалы апелляций Люциуса (довольно много апелляций, и все они отклонены), а также отчет начальника Азкабана о Люциусе. Часы на стене бьют шесть, и только тогда я отвлекаюсь от своих мыслей. Мне нужно домой.

***

— Скорпиус, каминная сеть твоего отца открыта? — спрашиваю я, ставя ужин перед ним и детьми. Ал тоже здесь. Они с Розой действительно неразлучны, в то время как Хьюго хотел остаться с ночевкой у Гарри, чтобы они с Лили могли не спать всю ночь и сражаться с Джеймсом. К сожалению, я не думаю, что Ал рассчитывал на то, что Скорпиус все еще здесь. В какой-то момент он разговаривает с Алом довольно хорошо, но как только Ал начинает отвечать ему взаимностью, Скорпиус обращается с ним как с дерьмом. И все же они продолжают общаться друг с другом. Эти два мальчика очень смущены. Гарри и Рон считают, что я не должна вмешиваться, потому что, очевидно, если бы они не хотели общаться друг с другом, они бы просто не стали этого делать, несмотря на то, что Роза была лучшей подругой каждого. Рон был достаточно мил, чтобы уберечь их троих от неприятностей на целый день. Он действительно хорошо ладит с детьми, надо отдать ему должное. Ему удалось уговорить их принять ванну в то самое время, когда я готовила ужин, чтобы они не мешали мне. — Нет, мэм. Уже давно закрыта, — он выглядит очаровательно в одежде, которую одолжил Хьюго. Она ему немного мала. Хотя у его отца может случиться истерика, когда он увидит его. Я ставлю перед Роном вегетарианский ужин и сажусь за стол. — Закрыта уже около трех лет? Скорпиус замирает и проницательно смотрит на меня. Затем он запихивает еду в рот и отвечает что-то неразборчивое. Он сообразительный, этот парень. — Хм. Ты когда-нибудь катался на машине? Он взволнованно смотрит на меня. — Мам, можно мне тоже поехать? Пожалуйста, пожалуйста? — вмешивается Роза, и Рон выглядит пораженным. Несмотря на то, что ему действительно нравился Скорпиус, он выглядел так, будто не возникнет никаких проблем с тем, чтобы положить ребенка в пакет и доставить совиной почтой. Ал, очевидно, думает так же, судя по выражению его лица, выражающему крайнее замешательство. Роза вполне могла сказать, что хочет посетить что-то. — Я никогда не была в поместье Малфоев, — продолжает она. Рон, похоже, собирается возразить, когда в окно стучит сова. Он встает, открывает окно и кормит сову какими-то лакомствами. Я уже знаю, что это с его другой работы и что он будет занят всю ночь. Это сова «Пророка». У меня пропадает аппетит, и я придумываю какой-нибудь предлог, чтобы прогреть машину. — Подожди. Мы все можем поехать с тобой, да? — спрашивает Роуз, и я вижу, как надежда исчезает с лица Ала, когда я говорю «да».

***

Скорпиус восхищен моим автомобилем, и это говорит о его воспитании: мой устаревший Volkswagen Taureg поражает его. Он не мог забыть кондиционер, радио и кожаные сиденья. В какой-то момент я бросаю взгляд в зеркало заднего вида, как это время от времени делают все, кто ведет машину, и понимаю, что Скорпиуса и Ала нет. Роза спокойно сидит посередине и выглядит скучающей. Я резко нажимаю на тормоза, радуясь, что она была пристегнута ремнем безопасности. Я оглядываюсь назад и вижу, что Скорпиус и Ал опустили стекла и наполовину высунулись на шоссе! — Черт возьми! Что вы делаете?! Вернитесь в машину! — я кричу им, когда мимо проезжают автомобилисты. Они не обращают внимания на измученную женщину с ввалившимися глазами, которая на каждом шагу предотвращает столкновения с огненными шарами и судебные иски по халатности, видя только сумасшедшую даму с растрепанными волосами, орущую на невинных детей. Я закрываю окна своей волшебной палочкой. Я почти готова заглушить двигатель и оставить их там с закрытыми окнами! Я уверена, что они не устраивали Рону весь этот ад. Дорога от моего дома до Уилтшира, где находится поместье Малфоев, занимает у меня два часа. Они все хотели ехать быстрее, несмотря на то, что я неоднократно предупреждала их, что быть обернутым вокруг дерева — это совсем не то, что они думают. Дороги обледенели, и через некоторое время детям становится скучно, и они решают спеть школьную песню Хогвартса во всех музыкальных вариантах, которые только могут прийти им в голову, от оперы до похоронной панихиды. Меня это не сильно беспокоило, но когда радиосигнал прервался и срывающиеся голоса Ала и Скорпиуса эхом отразились от стекла и отдались в моих барабанных перепонках, мне пришлось прибавить скорость. То, что радио отключилось, было хорошим знаком, так как это означало, что я приближаюсь к магическому сообществу, в котором жил Малфой. Я послала ему Патронус, чтобы сообщить, что я уже в пути. Десять минут спустя я резко остановилась перед впечатляющей живой изгородью. Дети чуть не получили удар хлыстом. Я поворачиваюсь и с беспокойством смотрю на них. Они переглядываются и ухмыляются. — Сделай еще раз! Я закатываю глаза. Они заливаются смехом, когда выходят из машины, и меня внезапно начинает тошнить. Они бегут по посыпанной гравием подъездной дорожке вдоль внушительной живой изгороди, а я, пошатываясь, следую за ними, стараясь не подавать виду. Примерно через триста ярдов они натыкаются на ворота, которые растворяются перед Скорпиусом. Для него это настолько естественно, что он даже не замечает, как кованые металлические конструкции уже перестраиваются, запрещая нам вход. Он оборачивается, крайне удивленный. — Ладно, теперь он дома, так что мы можем идти, — говорит Ал, уже пятясь к машине. Внезапно филигранные металлические ворота исчезают, как дым, и в слабом лунном свете появляется Малфой. Он все это время стоял у изгороди и ждал нас. Я чуть не перепугалась до смерти, но, конечно, я притворялась, что знала о его присутствии все это время. — Добрый вечер, Скорпиус, — он смотрит на одежду Скорпиуса и печально качает головой. — Добрый вечер, сэр. — Добрый вечер, мистер Малфой, — говорят Роза и Ал в унисон. Он устало улыбается им. Иногда мне кажется, что он не знает, как это правильно делать — улыбаться. — Грейнджер. — Малфой. — Я предполагаю, что ты хочешь мне кое-что сказать. Высокомерный, самодовольный сопляк. Если он думает, что я собираюсь извиниться, у него на уме другое. Он жестом приглашает меня подойти, но я, кажется, приросла к месту. Мой разум говорит мне двигаться вперед, но я, кажется, потеряла всякую способность двигаться в нужном направлении и теперь просто парю в воздухе. — Скорпиус, почему бы тебе не показать своим друзьям сад-лабиринт. — Давайте, вы можете помочь мне включить все лампы. Они включаются от прикосновения. Дети убегают, а я все еще стою, застывшая, как снег на земле. Я смотрю на дом — огромный, черный и раскинувшийся, как большая уродливая летучая мышь. Он выглядит тяжелым, суетливым, неэлегантным и холодным. Внезапно и необъяснимо у меня изо рта течет вода. Маленький остролицый мерзавец смеется. — Я был прав. Из тебя получилась бы отличная статуя, но фонтан еще лучше, — он направляет на меня свою палочку, и вода останавливается. Я тут же направляю на него свою палочку, и он уклоняется от отвратительного заклинания, которое я в него бросаю. Он стреляет в меня чем-то в ответ. Это снег. Я пригибаюсь, но продолжаю преследовать его. — Малфой! Ты маленький коварный… — кричу я ему, когда он бежит по подъездной дорожке, смеясь и осыпая меня безобидными проклятиями, как ребенка. Он выглядит… счастливым. Я даже не осознаю, что бросаюсь в погоню, пока не поскальзываюсь (видимо, мои ботинки не приспособлены для снега) и не приземляюсь на задницу. Снег набивается мне под куртку. Он подходит и встает надо мной, его светлые волосы падают ему на лоб. Он отодвигает ее, прежде чем протянуть мне руку, самодовольный ублюдок. Он ухмыляется. — Ты запыхался, — говорю я ему. — Я знаю. Я не могу вспомнить, когда бегал в последний раз. Благородный волшебник будет ходить, но никогда не побежит. — Тебе нужно сходить в спортзал. Это поможет тебе поддерживать форму. — Что? Я смотрю на него снизу вверх, но не уверена, искренне ли он невежественен или просто шутит. Он протягивает мне руку. Я тянусь к нему, но когда он пытается поднять меня, я вместо этого тяну его вниз. — Грейнджер! — он пронзительно визжит, крутится и тяжело приземляется на задницу. — Ведьма, это дорогое одеяние! — О, приди в себя и перестань быть таким чопорным. Ты одет в черное и синее. Ты похож на синяк. Он шокирован, и я смеюсь над его комично-возмущенным выражением лица. — Ну, извини, что я не хочу надевать пальто цвета поношенных колготок, — я сердито смотрю на него, но у него получается лучше. Он садится. — Это итальянское. Мой дизайнер шьет мантии последние семьдесят лет. Это все, чем он занимается. Он идеально подобрал этот оттенок синего к цвету моей кожи. Я сажусь и поворачиваюсь к нему. — Ты видишь мое лицо? — Он выглядит смущенным. Я уточняю. — Это лицо человека, которому на все наплевать. — О, заткнись. У тебя такая прическа, словно енот нашел место, где спрятаться на зиму, — говорит он, лениво возвращаясь к своему старому излюбленному оскорблению. Он встает и тянет меня за собой. Мы рассеянно начинаем сушить одежду с помощью волшебной палочки, от нас волнами поднимается пар. — Повернись, дай я как следует обработаю твою спину. Он смотрит на меня так, словно я сказала ему, что хочу быть его государственным исполнителем и принимать решения о том, оставить ли его в живых или отключить от сети. — Я не повернусь к тебе спиной. Ты думаешь, я дурак? — В интересах сохранения мира я не буду отвечать на этот вопрос. Он закатывает глаза и поворачивается, чтобы идти по дорожке. Он оглядывается на меня, потому что я притворяюсь, что больше всего заинтересована в том, чтобы погреть свой зад палочкой, вместо того чтобы двигаться. — Хммм! Я вижу, у гриффиндорской храбрости есть срок годности. Со мной так легко. С этой маленькой приманкой я иду по дорожке, чтобы доказать ему, что он не прав. Он внезапно поворачивает налево, а затем оборачивается и смотрит на меня. — Не волнуйся. Я не буду развлекать тебя в доме. Мы можем посидеть в беседке в саду, — говорит он, поднимаясь по ступенькам. Он с благодарностью делает вид, что не замечает, какое облегчение я испытываю. Беседка расположена под огромным кипарисом, увитым виноградными лозами, которые ниспадают на беседку и постоянно колеблются. У них есть ночные цветы, которые пахнут чем-то сладким, но легким. Я слышу, как в садовом лабиринте визжат дети. У меня такое чувство, будто я попала в любовный роман. — На самом деле огоньки — это феи. Когда дотрагиваешься до их крыльев, они загораются, но сначала их нужно поймать, — говорит он, создавая две мебели — кресло для меня и диванчик для себя. Он сидит, раскинувшись по всему диванчику, закинув ногу на ногу. Я вижу его черный костюм в тонкую полоску под мантией, которая волнами ниспадает на него темно-синими волнами. Он выглядит так, будто за ним должна стоять целая толпа головорезов. Или пожирателей смерти. Не буду врать, он очень, очень симпатичный волшебник, но он также является наглядным воплощением тщеславия и денег. Я замечаю, что он поставил мое кресло так, чтобы я стояла спиной к его дому. — Чаю? — спрашивает он, накладывая на беседку согревающие чары. — Нет, спасибо. — Что-нибудь покрепче, чтобы согреть кости? — Водку с клюквой, если у тебя есть. Он щелкает пальцами, и мгновение спустя появляется домашний эльф, одетый в чистую, тускло-серую мантию в миниатюре, и уже с моим напитком в руках. Я лукаво смотрю на Малфоя, и он закатывает глаза. — Да, да. Конечно, я им плачу, — я смотрю на домашнего эльфа, ожидая подтверждения, и он улыбается мне со смесью смирения и стыда. — Большое вам спасибо, — говорю я, когда он предлагает мне выпить. Он протягивает Малфою его напиток, что-то темно-коричневое и безо льда, и исчезает с тихим хлопком. И снова между нами повисает тяжелое молчание, пока мы оба потягиваем свои напитки. Я решаю растопить лед, сначала жуя его достаточно громко, чтобы он был вынужден поднять на меня глаза, а затем задаю ему вопрос. — Почему, когда ты ведешь себя как типичный засранец, мне легче с тобой общаться? — Полагаю, тебе это знакомо, — я улыбаюсь, приятно удивленная его самоуничижением, но затем надежда угасает, когда он продолжает. — Это, должно быть, связано со всем тем временем, которое ты провела, вынюхивая что-то в Хогвартсе. Я чуть не поперхнулась своим напитком. Он ухмыляется мне. — Ты все так усложняешь, Малфой. Я пришла сюда, чтобы… — Извиниться, без сомнения? — Нет, не говори глупостей. — Самодовольная сучка, — бормочет он в свой стакан. — Высокомерная сволочь, — бормочу я в ответ, и мы смотрим друг на друга с вековой ненавистью к несовместимости кошек и собак. Это выходит из-под контроля. — Малфой, это становится нелепым. Нам по тридцать восемь лет. У нас есть дети, которым каким-то образом удалось стать чем-то вроде друзей. Можно с уверенностью сказать, что мы будем видеться гораздо чаще, и, как я подозреваю, еще довольно долго. Мы должны забыть о нашем ожесточенном соперничестве. — О, это не я все усложняю. — Действительно? Ты ведешь себя как законченный незрелый и самодовольный придурок. Как будто ты никогда не взрослел. — Отдай мне должное, Грейнджер! На тебя наложили забвение? На случай, если ты забыла, ты сама сказала, что не можешь думать обо мне после того, как мне исполнилось семнадцать. — В свое оправдание могу сказать, что это ты ведешь себя так. Приведу пример — у меня мокрая спина, потому что, во-первых, из-за тебя я упала. — Ты упала из-за двух ножек кофейного столика. В последний раз я видел такие ноги, как у богомола. — …после того, как ты напал на меня! — я перекрикиваю его. — И, во-вторых, потому что ты отказываешься доверять мне и позволяешь нам вытирать друг другу спины. — Вчера я приложил усилия. — Позволь мне задать тебе вопрос. Ответь мне честно. Ты бы пришел на обед, если бы я не упомянула, что Скорпиус писал мне? Он смотрит в свой бокал и делает глоток, прежде чем ответить. Беседка медленно освещается, когда дети ловят фей. — Ты бы пришла сюда, если бы моя каминная сеть не была закрыта и, таким образом, не вынуждала тебя доставлять моего сына ко мне другим способом? — Нет, — честно отвечаю я. — Почему ты ушел от него вчера? Как родитель… — Даже не думай об этом, — предупреждает он. — Я тебя расстроил? — Нет, Рон сегодня присматривал за детьми. Я думаю, он нравится Скорпиусу, — сразу же после того, как я это говорю, я сожалею об этом. Малфой выглядит потрясенным, и я представляю, каким было его лицо, когда он узнал, что лучшая подруга Скорпиуса — Роза Уизли. Он выглядит уморительно, когда его рот принимает форму параллелограмма. — Не волнуйся. Я не думаю, что он собирается добиваться юридической независимости от тебя и просить официально стать Уизли, — он бросает на меня испепеляющий взгляд. — Не говори таких оскорблений! — я подавляю приступ смеха, чувствуя себя странно виноватой. — Причина, по которой я ушел, в том, что я знал, что моего присутствия никто не заметит. Я ничего не говорю, но мое молчание подтверждает это. — Ты достаточно стараешься с ним? Прямо сейчас он нуждается в родительской поддержке. Он пишет мне, потому что ищет женщину-родителя. У него ее нет? — Ты забыла, что моя жена умерла? — спрашивает он с рычанием, от которого я чувствую себя ничтожеством. — Я не это имела в виду. — Что, ты думаешь, я уже вернулся на сцену знакомств, и дамы ждут своего часа, чтобы стать второй женой пожирателя смерти Драко Малфоя, и мне не терпится провести время, слушая, как сын ноет о том, каким ужасным я был раньше, и что из-за меня его мать такая несчастная? Мертвая? — Почему он так думает? — он уходит от ответа, и мои подозрения только сильнее сжимаются в груди. — А как же Нарцисса? А как же Пэнси Паркинсон? А как же его тетя Дафна? — С тех пор как он узнал обо мне, я думаю, у него возникли проблемы со всей моей семьей и кругами, в которых мы раньше вращались. — Я думаю, он мог бы простить тебя, если бы увидел, что ты делаешь все возможное, чтобы как можно дальше уйти от своего прошлого пожирателя смерти. — И как мне это сделать? Эта татуировка навсегда. Темного Лорда больше нет, но метка осталась. Я выхожу на улицу, в Косой переулок, и люди шарахаются от меня, словно я какой-то оборотень, вырвавшийся на свободу. Прошло двадцать лет, и иногда мне кажется, что все улеглось, но потом… — он замолкает. — Я думаю, что если мы с тобой станем друзьями, это поможет ему простить тебя. Он смотрит на меня, в замешательстве сдвинув брови. Он медленно опускает свой бокал. — Честное слово, на тебя наложили заклятие. — Нет, это не так! Я не могу хотеть с тобой дружить? — Нет, ты не можешь! — он прав. — Ладно, послушай. На самом деле я не хочу с тобой дружить. — Теперь в твоих словах появляется больше смысла, Грейнджер. Просто продолжай глубоко дышать. И, кроме того, я не думаю, что мы стали бы хорошими друзьями. О чем, черт возьми, мы могли бы говорить? Мы часами могли бы банально болтать о погоде. — Мы англичане. На самом деле мы могли бы с удовольствием проводить время, разговаривая о погоде часами. — Совершенно верно. Кстати, ты видела этот гололед? — Я знаю, это ужасно. По дорогам было ужасно ездить, и… — я внезапно замолкаю, когда вижу, что он ухмыляется мне. Он пошутил. Ой. Я прячу улыбку за глотком своего напитка. Мне не нравится, когда он заставляет меня смеяться. Я чувствую себя странно виноватой. Я предпочитаю смеяться над ним, а не вместе с ним. — В любом случае, я думаю, если Скорпиус увидит, что мы с тобой прилагаем усилия, он поймет, что если я могу простить тебя, то и он сможет. — Ты хочешь стереть пятно с моей человечности? — Да. И это отсылка к Дэниелу Бину? — я имела в виду роман, который вызвал настоящий ажиотаж два года назад, о магглорожденном волшебнике, выдававшем себя за чистокровного. — Да, я читал этот роман. Он был довольно интересным. — Должно быть, это навело его на очень интересные мысли, не так ли, Малфой, о предрассудках? — Вполне, — на его лице застыло непроницаемое выражение. Я решаю двигаться дальше, мысленно фиксируя этот момент для дальнейшего использования. — Я предлагаю нам стать друзьями, работая вместе, чтобы помочь Люциусу избежать Поцелуя. — Что? — он пристально смотрит на меня, и его глаза мгновенно становятся серыми, темными и подозрительными. — Я серьезно. Я работаю в Визенгамоте и собираюсь внести на рассмотрение законопроект, согласно которому ни одна ведьма или волшебник, проведшие в камере смертников более десяти лет, не должны быть приговорены к высшей мере наказания. — У него на подходе еще одна апелляция. — Я знаю. Поэтому тебе необходимо в письменном виде выразить сочувствие жертвам насильственных преступлений и их родственникам, призвать власти немедленно заменить смертный приговор Люциусу Малфою на освобождение, выразить глубокую обеспокоенность в связи с этим очевидным намерением возобновить применение смертной казни в Англии после трех лет без приведения приговоров в исполнение и настоятельно призвать власти не предпринимать этого шага, подчеркивая, что смертная казнь, как было доказано, является не более эффективным средством сдерживания насильственных преступлений, чем любая другая форма наказания, и, наконец, подчеркивая его реабилитацию. — Я делал это для всех предыдущих апелляций. — Я знаю, но раньше я не была в Визенгамоте. — Я не уверен насчет этого. — В чем тут можно быть неуверенным? — я отмечаю свои ответы галочками у себя на руке. — Это его последняя апелляция, и если она не будет подана, он умрет. Я делаю все возможное, чтобы отменить решение суда, чтобы, даже если ему будет отказано в подаче апелляции на освобождение, он все равно остался жив. — Зачем ты это делаешь? — Я… я всегда хотела изменить закон о смертной казни. Пришло время это изменить. Закон устарел и должен отражать современные нравы и юриспруденцию магического сообщества. Многие законы на самом деле поддерживают чистокровных, и я планирую внести изменения и в эту область, чтобы обеспечить больше равенства для волшебников и ведьм, а не только для чистокровных. Когда я увидела тебя вчера, мне было… очень неудобно. Я так долго представляла тебя таким… видела, как ты вежлив со мной, видела, как сильно ты заботишься о ком-то, кроме себя… Ты сказал мне, что Люциус оказал огромное влияние на твое изменение, и тюрьма произвела на него огромное впечатление. Я изучила это и теперь верю тебе. Я думаю, что Люциус заплатил за свои преступления. Я искренне считаю, что он не должен получить Поцелуй. Однако я думаю, что ты все еще расплачиваешься за свои преступления, принося в жертву своего сына. Надеюсь, я не сужу слишком поспешно, но я не думаю, что ты этого заслуживаешь, и если, работая с тобой над освобождением Люциуса, мы сможем заставить Скорпиуса образумиться, тогда я хочу тебе помочь. Я думаю, ты очень стараешься, но тебе нужна помощь с ним. — Мне нужно кое-что обдумать, — тихо произносит он через некоторое время. Я просто не понимаю. Не понимаю, что ему может не понравиться в этой идее. После нескольких мгновений молчания я спрашиваю. — Ты предпочитаешь, чтобы он умер, а не томился в Азкабане, пока его сердце, наконец, не откажет? Он поднимает на меня взгляд, и я могу сказать, что это была не та мысль, которая приходила ему в голову, но сейчас она пришла. Я вижу особое выражение его глаз. Он думает, просчитывает и планирует. Интересно, какую слизеринскую хитрость он задумал… Ночь холодная, и я вижу, как его дыхание перламутровыми струйками поднимается в воздух, несмотря на согревающие чары. Он выглядит несколько смущенным, и я подозреваю, что это как-то связано с его гордостью за то, что я, магглорожденная Гермиона Уизли, предлагаю ему свою помощь. Я открываю рот, чтобы сказать ему об этом, когда мы слышим громкий треск, словно разбивают окно. — Черт возьми, — бормочем мы оба, и он встает. Он раздвигает виноградные лозы и выглядывает в сад. Он отходит назад, останавливается и наклоняется ко мне, обхватывая руками. — Тебе не обязательно туда заходить. Воспоминания о Беллатрисе Лестрейндж и ужасах, которые она мне причинила, нахлынули на меня, и у меня перехватило дыхание. — Грейнджер, послушай меня, — я смотрю на него, но вижу только ухмыляющееся лицо Беллатрисы. — Тебе не обязательно туда заходить. Я даже в свою гостиную больше не захожу. Конечно, эти маленькие сорванцы, возможно, проделали дыру во времени и пространстве и нашли способ создать достаточно невообразимого хаоса сейчас и в обозримом будущем, но тебе все равно не обязательно туда соваться. Он одаривает меня слабой улыбкой, я выдавливаю смешок и снова испытываю чувство вины, смешанное с удивлением. Но подождите. Неужели Малфой такой внимательный? Я пытаюсь встать, но он все еще стоит, облокотившись на мое кресло, и смотрит мне прямо в глаза. Они у него действительно очень пленительные. — Малфой? — произносит мужской голос. Малфой выпрямляется так быстро, что, клянусь, я услышала, как что-то хлопнуло. Я оборачиваюсь и вижу стоящего там Теодора Нотта. О нем постоянно пишут в газетах, поскольку он является директором ПАМ — ведущего аптечного и зельеварительного бизнеса в Лондоне и, возможно, в Европе. — Нотт, я не ожидал тебя так скоро. Когда ты должен получить портключ? — Через час. — Хорошо. Я скоро займусь тобой. Пожалуйста, заходи внутрь. — Все в порядке. Я сам добьюсь того, чего хочу. Прости, что прерываю вашу… встречу. Малфой слегка хмурится, и Нотт идет за ним по пятам. Мы следуем за ним, гадая, во что на этот раз вляпались дети.