Глава 6. Малфой

Я всегда вставал рано. В какой-то момент это было из-за того, что я был молод и у меня было так много энергии и дел, что я не мог позволить себе тратить драгоценные часы на то, чтобы проспать весь день в постели. В другой момент это было из-за учебы. В другой раз причина заключалась в том, что мне было трудно закрыть глаза, когда Темный Лорд, а затем и тюрьма заставляли меня практически трястись от страха — я постоянно боялся оглянуться через плечо, опасаясь, что кто-то или что-то может оказаться позади меня. После этого я снова почувствовал себя молодым. У меня была жена, и я мог заниматься в постели столькими приятными вещами, помимо сна. В те дни я вставал вместе с солнцем, если можно так выразиться. Позже это произошло из-за того, что Скорпиус был ранней пташкой. Дети так необходимы. Я обрел новое, более глубокое понимание и уважение к своим родителям, особенно к маме, и, конечно же, к домашним эльфам, которым приходилось меня терпеть. Теперь у меня нет жены, а Скорпиус едва ли потрудился бы взглянуть в мою сторону, не говоря уже о том, чтобы попросить меня о чем-то, что ему может понадобиться, так что я волен ворочаться в своей постели сколько захочу. Но, конечно, судьба жестока, и я не остаюсь или, скорее, не могу задерживаться допоздна. Я так часто недосыпаю, что большую часть ночей пребываю в ступоре «ни туда ни сюда», колеблясь между сном и бодрствованием. Я вижу Асторию, сидящую на краю кровати. Она поворачивается ко мне и улыбается, но затем ее лицо неизбежно искажается и превращается в более печальные образы, где она мокрая и вся в крови. С тех пор это происходит каждую ночь, но мое сердце все еще бьется так, словно сотрясается при землетрясении. Я крепко зажмуриваюсь, потому что все, на чем я хочу сосредоточиться — это на тех пятнах света, которые появляются у меня перед глазами — зеленых, желтых, переливающихся шарах света, которые прожигают темноту — а не на призраке моей умершей жены. Я не могу продолжать в том же духе вечно, и в конце концов мне приходится вставать с постели, чтобы что-то сделать, что угодно, лишь бы отвлечься. Конечно, сейчас единственная причина, по которой я встаю рано — это мой измученный разум. Что-то скребется в окно, и мои мышцы сводит от ужаса. Это всего лишь сова. Фух! Я встаю, открываю окно и прогоняю это существо, несправедливо обвиняя его в том, что оно чуть не довело меня до сердечного приступа. Я получаю письмо, в котором говорится, что мне следует немедленно приехать в больницу Святого Мунго и принести противоядие от змеи сладкого искушения. Когда я добираюсь туда, уже чуть больше шести утра, но я лучше буду окружен болезнями других людей, чем столкнусь с той, что у меня в голове.

***

Сейчас я на втором этаже, в кабинете целителя Пракаша. Он заставляет меня ждать сорок пять минут, потому что, по его словам, ему нужно осмотреть пациента, который отчаянно нуждался в этом противоядии. По его словам, он связался с мистером Ноттом, но ему сказали, что мистер Нотт находится в Америке и не сможет вернуться вовремя, поэтому ему было предложено связаться со мной. Это долговязый лысый мужчина, одна внешность которого может нанести ущерб его карьере. Он выглядит совершенно некомпетентным. Я не знаю, как кто-то может выглядеть некомпетентным, но он просто выглядит так. Он немного похож на мужа Грейнджер, возможно, поэтому, когда я смотрю на него, я вижу лишь пустую трату времени. В любом случае, он вернулся и теперь ругает меня. — Нам слишком долго приходится ждать эти зелья, мистер Малфой. — Что ж, я слышал, что время — великий целитель, — он не выглядит удивленным. Почему никто никогда не понимает моих шуток? Мы продолжаем в том же духе. Я отпускаю ехидные замечания, он меня игнорирует. Полчаса спустя я выхожу из его кабинета и вижу, что зона происшествий и неотложной помощи на первом этаже начинает заполняться людьми. Мне нужно в туалет, и, проходя мимо, я слышу, как один волшебник говорит колдунье, что он посмел засунуть себе в задницу двух шлюшек и теперь не чувствует ног. Колдунья спрашивает, как долго он не чувствовал своих ног. Это был бы не первый вопрос, который сорвался бы с моих губ. Я иду в туалет и собираюсь перейти к своей следующей встрече, которая должна состояться в Ирландии, но, клянусь, проходя мимо, замечаю Розу Уизли, лежащую на раскладушке в одной из комнат. Я возвращаюсь и заглядываю внутрь. Ее матери нигде не видно, но я уверен, что это Роза Уизли, и внезапно все становится на свои места. Она сидит на кровати. Она выглядит бледной и сонной, но в остальном в порядке. Она поднимает глаза, видит меня и бледнеет еще больше. Мне приходится приложить все усилия, чтобы не рассмеяться. Я вхожу в комнату. — Мистер Малфой… — Роза Уизли, что ты здесь делаешь? Она выглядит так, будто хочет задать мне тот же вопрос, но никогда бы не осмелилась проявить такое неуважение. — Я больна. — Я понял, но чем ты больна? Она бросает взгляд на свои забинтованные руки и украдкой пытается спрятать их под одеяло. Я многозначительно смотрю на ее руки. Она тут же замолкает. — Ммм… Яд. — Яд? Как, во имя Мерлина, тебя угораздило отравиться? Это ведь не из-за того, что ты шныряла по моему дому и забиралась туда, где тебе быть не полагалось, нет? — Ммм… — на ее лице появляется выражение «скажи правду», и щеки слегка краснеют. — Знаешь, я думал, что если скажу Скорпиусу не заходить в ту комнату, он просто останется снаружи. Он никогда меня не ослушивался. Он зашел слишком далеко. Мне нужно с ним поговорить. — Это была моя вина, сэр! Я хотела узнать, что было в комнате, — классический гриффиндорский прием. Ее полуприкрытые, отяжелевшие от сна глаза широко раскрываются от ее вспышки гнева. — Правда? — Да, и он сказал мне, что это запрещено, но я надавила на него, потому что, когда он сказал мне, что я не могу туда пойти, я захотела этого больше, чем когда-либо. — Угу, и почему это так? Скорпиус ведет себя именно так, потому что он избалованный, по крайней мере, так говорит один мой друг. В тот момент, когда он не может чего-то получить, он автоматически думает, что вселенная обошлась с ним несправедливо, и это должно быть его правом — получить это во что бы то ни стало. Я признаю, что допустил ошибку и избаловал его. Однако я никогда бы не подумал, что Грейнджер так избаловала своих детей. — Я не избалована. Мама всегда учила меня ставить цели и тому, что нет ничего недостижимого, — она подчеркивает это зевком. Я хочу увидеть, как она обретет бдительность. — Ах! Поэтому, если вы чего-то не можете получить, вы воспринимаете это не как очередное неизбежное жизненное препятствие, а как вызов. — Препятствия нужно преодолевать, сэр. — Действительно. У нее такой вид, будто у нее на языке вертится вопрос, что я здесь делаю. Она продолжает смотреть мимо меня на дверь, вероятно, ожидая увидеть своих родителей или, может быть, даже Скорпиуса. — Скорпиуса со мной нет. На этот раз ее лицо приобретает более насыщенный оттенок красного, и ее реакция дает мне некоторое представление о том, что она думает о нем. Я думаю, бедному ребенку нравится мой сын. Как жаль, что в наши дни у него характер Боботубера. У Уизли случился бы припадок, если бы он узнал. Мне приходится громко откашляться, чтобы подавить смех. — Вы хорошо ладите со Скорпиусом? — Он нормальный, сэр, достаточно порядочный. Он не такой дурак, каким может показаться. Полагаю, в этом у нас много общего. Он действительно довольно жесткий человек, и в последнее время ему почти нечего рассказать, но он слушает. — Он слушается тебя? Доверяет тебе? — Я полагаю… — несмотря на то, что ее мозг требует сна, она отвечает с некоторым подозрением, к чему я клоню. Я помню, что она самая умная ведьма своего возраста. Если бы это был сын Поттера, я мог бы изложить свои мотивы на флуоресцентно-зеленом плакате, и он все равно спросил бы меня, какой в этом смысл, и был бы в полном сознании. Я решаю сменить тактику. — Итак, теперь рождественские каникулы испорчены из-за этой травмы? — Все не так плохо, как кажется, потому что змея только обрызгала меня, а не укусила. Целитель говорит, что худшее позади. Мои руки только чешутся и немного побаливают, но они уже не так сильно, как прошлой ночью. У меня все еще сладковатый привкус во рту, но дезориентация и галлюцинации прошли. Теперь я могу вспоминать все более отчетливо. Целитель сказал, что обычно требуется некоторое время, чтобы это прошло, но к моему дню рождения я буду в порядке. — А когда у тебя день рождения? — Канун Нового года. Вы можете прийти, если хотите. Обычно мы устраиваем фейерверк и вечеринку. Это очень, очень весело. — Хм, не думаю, что мне будут рады. Я вполне могу поладить с твоей матерью, но мы с твоим отцом и дядей не очень ладим, — на самом деле, я сейчас ни с кем не общаюсь, но кто знает, что я могу натворить под воздействием алкоголя. Я действительно терпеть не могу Уизли. Он такая пустая трата времени. И Поттер… не заставляйте меня говорить о нем! — Ну, в последнее время папа обычно очень занят. Он теперь почти не бывает дома, так что я сомневаюсь, что вы с ним столкнетесь, — бормочет она. Так вот, я не настолько глуп или эмоционально некомпетентен, чтобы не заметить, когда ребенок намекает, что дома что-то может быть не в порядке, и, как ответственный взрослый, я должен спросить, все ли в порядке дома, и это неизбежно приведет к разговору по душам о том, как это сделать. Ее отец слишком много работает, бла-бла-бла, подростковая тоска. В другое время я, возможно, прислушался бы к ней, но сейчас у меня есть своя проблема с подростковой тоской, о которой нужно беспокоиться, поэтому я подхватываю ее инициативу и действую в соответствии с ней. — Хм, иногда родители не всегда понимают, как выбор, который они делают, влияет на их детей, — прежде чем она успевает прокомментировать, я начинаю свой рассказ. — Мать Скорпиуса, миссис Малфой, хотела стать целительницей в Америке. По ту сторону океана, как известно, лучшие медицинские услуги в мире, превосходящие даже английские. Я мало что помню о ней в школе, но, полагаю, она должна была быть достаточно сообразительной, если выбрала такой путь. Она сдала экзамен, и когда вернулась домой, родители спросили ее, как, по ее мнению, все прошло. Честно говоря, она думала, что все прошло хорошо и она узнает. Я всегда говорю, что ты должен знать, завалил ты экзамен или нет, — Роза кивает в знак согласия. Могу поспорить, что у нее не было ни минуты, чтобы усомниться в себе, в отличие от Крэбба или Гойла в мое время, когда они надеялись сбить с толку экзаменаторов своей ерундой, а не магией. — В любом случае, все были очень рады за нее. Прошло время, и она начала готовиться к поступлению на обучение. Она собиралась переехать в Америку. Все очень поддерживали ее, хотя отец постоянно говорил ей, чтобы она сдерживала свой энтузиазм. Ее мать ругала отца за то, что он был слишком негативным. Я полагаю, ее мать полностью поддерживала ее, потому что она никогда не осуществляла ни одной мечты вне дома. Она была богатой, придерживающейся традиций чистокровной ведьмой и поэтому выросла с мыслью, что место ведьмы в доме рядом с мужем, и, честно говоря, именно такой путь выбрала ее старшая дочь, моя невестка. Но это не значит, что моя теща никогда не хотела большего для своей младшей дочери. Она смотрит на меня с удивлением. — Да, есть семьи, которые до сих пор так думают. Волшебный мир не славится тем, что люди в нем больше всего следят за модой. Мы особенно устарели. Мы только недавно перешли на перо, после того как веками таскали с собой в рюкзаках камень и долото. Так что я не сомневаюсь, что феминизм все еще на втором плане, особенно в чистокровных семьях. Она пожимает плечами и улыбается, в конце концов признавая, что я прав. — Прошло три месяца, и наконец пришли результаты экзаменов. Отец моей жены перехватил письмо и подделал свой собственный ответ, в котором говорилось, что школа отвергла ее кандидатуру. Она была опустошена. Горькая боль сожаления была почти невыносимой для нее. Отец утешал ее, как мог, но она все равно впала в депрессию. Он предложил ей уехать из Англии, и они отправились отдыхать в Италию. Там я с ней и познакомился. Через год мы поженились. Год спустя, когда он лежал на смертном одре (он тоже был целителем — я забыл упомянуть об этом — ну, он был целителем), он подхватил болезнь, пытаясь вылечить пациента, и, как обычно бывает с людьми, находящимися при смерти, почувствовал раскаяние и в конце концов признался. Он сказал, что целительство — это та область, в которой редко ценят твои таланты (а для ведьмы это было бы еще хуже), требуя большего, жертвуя временем, проведенным с самыми важными людьми. Он сказал, что знал, что она захочет превзойти его, а сделать это означало бы стать хуже, чем он. — Она, должно быть, была очень зла на него. И я не могу поверить, что он помешал ей осуществить свои мечты. — Сначала она разозлилась, но через некоторое время простила его. — Что? — Я уговаривал ее попробовать снова, я был уверен, что она поступит. Я не знаю, как это произошло, но через некоторое время она стала придерживаться того же мнения, что и ее отец. Я думаю, она убедила себя в этом из-за некоторого уважения к нему. Но, с другой стороны, я полагаю, что не верить в это означало бы признать, что ее жизнь со мной была лишь на втором месте по сравнению с ее мечтами, которые просто не соответствовали действительности. Мне хотелось бы верить, что она была вполне счастлива со мной, — хотя недавние события грозят доказать обратное. — Как ты думаешь, почему она это сделала? Она медленно моргает. Ее глаза блестят, как хрусталики, и я задаюсь вопросом, не теряю ли я ее. — Я не знаю, сэр, — бормочет она. — Мы много думали об этом в течение многих лет после того, как он признался. Ее отец умер, и у нас не было другого выбора, кроме как выслушать доводы ее матери и сделать собственные выводы. Ее мать сказала, что он поступил так из-за какой-то ложной любви и чувства самосохранения. Он хотел сохранить традицию, которую знал, держать рядом дочь, которую любил. Я не знаю. Люди совершают странные и жестокие поступки ради тех, кого мы любим и о ком заботимся. — Я полагаю, моя жена смогла объяснить это, потому что знала, что я когда-то поступил так же. Это были причины, по которым я стал пожирателем смерти — самосохранение. О, не смотри на меня так! Я знаю, что ты знаешь, кто я такой, каким я был раньше. Внезапно мне кажется, что она может смотреть куда угодно, только не в направлении моей руки. Она пристально смотрит мне в лицо. Это граничит с неуважением, но я знаю, что это только потому, что она не хочет показаться грубой и открыто пялиться на мою руку. Любопытство берет верх, и она быстро бросает взгляд на мою руку, видит только черный рукав, а потом снова поднимает его с легким облегчением. Я не знаю, что она ожидала увидеть. Что я вышью этот знак на своей одежде, чтобы его было легче заметить? — Как бы то ни было, в конце концов моя жена прощает своего отца. Я знаю, что мне следовало бы закончить эту фразу словами: «И ты тоже должен простить своего отца», — я не могу заставить себя сказать что-либо столь очевидное в защиту Уизли, и, кроме того, моя маленькая история практически не имеет отношения к ее мелким подростковым проблемам, и любые дополнения к моей истории только усугубили бы ее. Мне просто придется поверить, что Роза оправдывает свою репутацию и сама устанавливает ментальную связь. Но, что более важно, я надеюсь, что она достаточно бодра, чтобы запомнить, о чем я говорю, и расскажет Скорпиусу эту историю. — Они сказали, когда тебя выпишут? — Я не знаю, сэр. — Что ж, я постараюсь привести Скорпиуса попозже, чтобы он мог выразить свои соболезнования, и пока мои подсознательные послания еще свежи в твоей памяти. Надеюсь, тебе скоро станет лучше. Тебе нужно отдохнуть. Я взмахиваю волшебной палочкой, и на ее прикроватном столике появляется букет цветов. Медленными, тяжелыми движениями она наклоняется, чтобы понюхать их, но как только она приближается, цветы превращаются в канареек. Она почти беззаботно смеется. — Спасибо, мистер Малфой! Я ухожу, недоумевая, как такое могло случиться. Как это возможно, что отпрыск Уизли и Грейнджер может быть по-настоящему милым ребенком? Я выхожу в коридор как раз вовремя, чтобы увидеть, как Уизли и Грейнджер болтают возле лифта. Он поворачивается в мою сторону, направляясь в комнату Розы, а я быстро оборачиваюсь и изучаю висящую рядом картину, на которой изображен колдун, выполняющий какую-то медицинскую работу. Я оглядываюсь и вижу, что Грейнджер разговаривает с колдуньей и целителем Пракашем. Я уже собираюсь направиться к лифту, когда Уизли слишком быстро выходит из комнаты Розы (я полагаю, что она наконец-то заснула), и я вынужден завязать натянутый разговор с этим колдуном. — Из-за твоего цвета кожи и светлых волос многие могли бы сказать, что ты наваждение, но я говорю, что ты альбинос. — Отвали! — я сердито смотрю на него. Я оглядываюсь и вижу, как Уизли уходит. Дверь лифта за ним закрывается, и в этот момент целитель Пракаш замечает меня. Он машет мне рукой. Я подумываю проигнорировать его, но Грейнджер смотрит прямо на меня, выражение ее лица подозрительное и кислое. Я думаю, она хочет что-то сказать. Слова Блейза эхом отдаются в моей голове. Вопреки здравому смыслу, я подхожу к этой паре. Колдунья-медик ушла. — Миссис Уизли, я уверена, вы помните мистера Малфоя, — она кивает. — Это он помог вашей дочери вовремя получить противоядие, так что вам следует поблагодарить его. Грейнджер выглядит так, словно у нее во рту застрял лайм, а целительница искренне смущена тем, что не дождалась благодарности. — Ммм… — Нам нужно поговорить, Малфой, — она перебивает его. — Действительно. Ты уже завтракала? — она качает головой. — Я тоже, так что нам нужно пойти поесть. Роза спит, но с ней все в порядке, — ее глаза превращаются в щелочки. — Пожалуйста, извините нас, целитель, — я беру ее за руку, но она яростно отталкивает меня. Я закатываю глаза и направляюсь к лифту, и она неохотно следует за мной. Я нажимаю кнопку пятого этажа — кафе. Мы заказываем завтрак — она чай с булочкой, я чай с двумя круассанами — и устраиваемся на скамейке у окна. В кафе почти никого нет, только ведьма усталого вида с другой стороны устало грызет бутерброд, и еще одна ведьма выглядит так, будто кофе, который она пьет, может спасти ей жизнь. Она выглядит такой благодарной за это. Зимнее солнце, казалось, окрасило пейзаж в бледные и влажные пастельные тона. Грейнджер медленно расправляет плечи и вытягивает шею, и я вижу тонкие светлые волоски на ее шее, которые улавливают свет, как дымка и вуаль. Я чувствую тоску, которая, я уверен, не имеет ничего общего с самой Грейнджер, а скорее с атмосферой и настроением дня. Это напоминает мне о чем-то, о том времени, когда я был счастлив и влюблен. Кто может сказать, какой вид или запах вызовет мысли о любимом человеке или незабываемом времени? Ассоциации — это мощный механизм разума и сердца. Один только вид ее шеи и чувства, которые она вызывает, поднимают мне настроение. — Прежде чем ты обвинишь меня в том, что я потворствую проискам сатаны или любого другого злого властелина подземного мира, с которым, как ты предполагаешь, я связан, у меня есть к тебе вопрос. — У тебя есть только один вопрос? У меня много чего для тебя есть, поэтому я позволю тебе начать первым, — ее ответ холоден, а губы поджаты в тонкую раздраженную складочку. — Твоя дочь рассказала тебе, как она отравилась? — Она сказала, что прикоснулась к растению подозрительного вида. Ал говорит, что ее укусила фея. Доктор говорит, что это отравление, ее опрыскала змея сладкого искушения. Я склонна верить лекарю. — И ты была бы права. — Какого черта ты делаешь с подобными существами? Эти змеи — вымирающий вид! Владеть ими незаконно! Я не понимаю, почему ты так упорно пытаешься напомнить мне о преступнике, которым ты когда-то был. — Ты закончила? Она бросает на меня взгляд, достаточно холодный, чтобы заморозить. — Слушай, ты знаешь о ПАМ? — Такой неприглядный английский рэпер тамильского происхождения? — Что? — Неважно. Да, знаю, — отвечает она, все это время напоминая человека, который пытается придумать безнаказанный способ меня убить. Я спешу продолжить. — «М» в «ПАМ» означает Малфой. ПАМ расшифровывается как Промышленная Аптека Малфоев. — Теодор Нотт — директор… — Да, а я владелец. Она тупо смотрит на меня, сердитое выражение исчезло с ее лица в приглушенном шоке. — Мой тесть был целителем, и он заразился болезнью, когда лечил пациента. В конце концов, это убило его, но в поисках лекарства для него я случайно нашел лекарство от кое-чего другого — опоясывающего лишая. Ее рот приоткрылся, она больше не скрывала своего потрясения. — Ты? — Я продал права на это своей жене, и, хотя в медицинских книгах написано, что это я открыл это, в большинстве документов (особенно в деловых отчетах) как первооткрывательница указана она. Под именем Гринграсс, а не Малфой, — она продолжает смотреть на меня, приоткрыв рот самым непривлекательным образом. — Это привело меня к открытию своего бизнеса. Однако это было незадолго до моего недавнего освобождения из тюрьмы, и я только что женился на Астории. Другими словами, я очень хорошо запомнился публике и, само собой разумеется, не вызывал приятных мыслей. Я не мог позволить, чтобы меня ассоциировали с фамилией Малфоев, по крайней мере, в этой стране, поэтому я открыл новый бизнес и назначил Теодора Нотта главой, а сам взял на себя второстепенную роль. Таким образом, я нахожусь вне поля зрения общественности и сохраняю ту небольшую репутацию, которая у меня есть как у благородного волшебника. — Это… это очень… заботливо с твоей стороны. Она имеет в виду открытие бизнеса или позволение Нотту стать директором? Или она говорит это с оттенком удивления, как будто никогда не думала, что я могу быть таким умным? Я не утруждаю себя расспросами. Я просто предположу, что она думает обо мне самое худшее, как и всегда. — Изначально это был небольшой бизнес. Зелья варил я сам, у себя дома, но, очевидно, бизнес рос. По привычке, традиции, я не знаю, но некоторые ключевые ингредиенты до сих пор хранятся у меня дома, и яд змеи сладкого искушения — один из ключевых ингредиентов. — Ты держишь этих тварей у себя дома? Ты, должно быть, сильно глуп или безумен! — Они находятся в магически запечатанной комнате, и за более чем двенадцать лет там не произошло ни одного инцидента, пока прошлой ночью твоя дочь не решила взломать ее и проникнуть внутрь. — С чьей точкой зрения ты споришь? Ты только что признал, что двенадцатилетняя девочка могла проникнуть в комнату. Непохоже, чтобы она взламывала Гринготтс! — Что и ты делала раньше. Теперь я понимаю, откуда у нее криминальные наклонности! Ты должна быть счастлива, что у меня есть эти чертовы змеи, потому что тебе нужен их яд, чтобы сделать противоядие, ты, неблагодарная негодяйка! — Я была бы более благодарна, если бы у тебя вообще не было змей! — Змеи не приползали к ней! Они не отращивали себе лапы и не приползали к ней, чтобы укусить. Нет, совсем наоборот. Она вломилась в мой дом и отправилась искать то, что нашла! Мы зашли в тупик. Она спокойна, но это тихая ярость. — Ты не можешь на меня сердиться. Я спас жизнь твоей дочери! — Ты вообще не должен был этого делать! — Тссс. Ты больше расстроена из-за того, что именно я спас ей жизнь, не так ли? Если бы это был Поттер или кто-то другой, ты бы сразу их простила. Нет-нет, несчастные случаи случаются. — Это неправда! — шипит она. — Просто ты заставил меня усомниться в себе. Я решила дать тебе шанс, и тут это случилось. — Я не знаю, сколько раз мне нужно повторять тебе, что я уже не тот человек, которым был, когда мне было шестнадцать. — И это я знаю. Есть неопровержимые доказательства, подтверждающие это, — она указывает на нашу сегодняшнюю встречу в качестве доказательства. — Но разум — ужасная штука. Прошлая ночь была не такой уж плохой, несмотря ни на что. У нас был хороший разговор, но когда Роза заболела, первое, что пришло на ум, был ты и то, что случилось с Кэти Белл много лет назад. Да, я знаю, что в этом нет смысла. У тебя нет причин делать что-то подобное, но ассоциация — это мощный механизм ума и сердца. Я поднимаю на нее удивленный взгляд, но она смотрит в свою чашку, придирчиво помешивая чай. Это так странно, что она сказала что–то подобное, когда я только об этом подумал — ассоциации — мощный механизм разума и сердца. Я ничего не говорю. Я остолбенел от сюрреализма всего этого, от того, что на один краткий миг мы с Грейнджер неосознанно и необычно пришли к согласию в философском вопросе. В чайной царит тишина, если не считать тихого позвякивания ее ложечки о чашку. Она смотрит в окно. Ее лицо больше не может быть использовано для иллюстрации того, что произошло в результате взрыва. Вместо этого она выглядит погруженной в свои мысли. Мягкий свет падает на нее, освещая края ее волос, словно нимб. Нимб? Я поднимаю глаза и понимаю, что из-за плохой дизайнерской схемы прямо над ней находится верхний свет. С точки зрения дизайна, это совершенно излишне, так как прямо рядом с нами находится окно, которое прекрасно освещает ее удивительно выразительный профиль, в результате чего она выглядит так, словно солнечный свет пробился сквозь облака и освещает ее. Она выглядит… потрясающе. Другого слова, чтобы описать ее, не подберешь, хотя, поверьте мне, я думаю о других вариантах, и они нравятся мне еще меньше, чем слово «потрясающая». Я чувствую себя невероятно неуютно, как будто температура в комнате внезапно поднялась до зноя пустыни. Я чувствую себя еще более неуютно, потому что на этот раз у меня нет печенья, которым я мог бы обвинить ее в том, что она меня отравила. Со мной что-то не так. Не может быть, чтобы я в здравом уме мог подумать, что Грейнджер выглядит прекрасно. — Отлично. Думаю, теперь мне придется забыть о себе. Я не могу допустить, чтобы в моей голове крутились воспоминания о позоре, на которые мог наткнуться любой компетентный пользователь легилименции. Ее голос отвлекает меня от моих глубоко тревожных мыслей. — Я была так напугана, — она все еще рассеянно смотрела в окно. — Она корчилась от боли на земле. У нее были судороги, глаза закатились к затылку, а руки приобрели ужасный серо-черный цвет, как будто вот-вот рассыплются, как сигаретный пепел с зажженного конца сигареты. Хьюго рыдал. Он не знал, что делать. Рона не было дома. Он ушел пораньше по каким-то делам в «Пророке», а потом, я полагаю, отправился на работу. — Полагаешь? — я стараюсь ничего не говорить по поводу этого указания на то, что в раю могут быть проблемы. — Я влетела в ее спальню. Но знаешь, что я помню об этом моменте? — она поворачивается и смотрит на меня. — В книгах любят изображать Гарри, Рона и меня великолепными героями, совершающими возвышенные и эпические поступки храбрости. У меня не было походки героя. Я размахивала руками и ногами. Я даже частично врезалась в дверной проем и чуть не вывихнула плечо, — она смеется над своей неуклюжестью, что заставляет меня тоже ухмыльнуться. Должен признаться, я никогда не считал ее грациозной, но могу представить, что она выглядит так, словно находится на палубе лодки во время шторма, бесполезно раскачиваясь из стороны в сторону, что никогда не было бы героическим поступком. — Нет, это не героическая грация или походка. Я был высоким, долговязым, неуклюжим и медлительным, неразборчиво звал Асторию, шлепая по воде, чтобы добраться до нее. Я поскользнулся и свалился на край ванны бесформенной кучей. Я был тем, кто нашел ее. Я даже не осознаю, что сказал, пока не слышу от нее никакого ответа. Я поднимаю глаза (даже не заметил, что теперь это я рассеянно помешиваю чай и смотрю в карие глубины, как будто в чашке хранятся ответы на все мои горести), и она смотрит на меня своими огромными карими глазами, в которых плещется нежность. Ее губы подрагивают. Честное слово, она похожа на сироту Оливера из Диккенса! — Малфой, — она даже протягивает руку и касается моей. Это неожиданно. Я отдергиваю руку. — Забудь, что я что-то говорил. — Знаешь, ты можешь поговорить со мной. — Я понимаю эту концепцию. Именно этим мы и занимались последние пять минут, не так ли? — Я имею в виду, что ты можешь поговорить со мной о… о ней, об Астории. — У меня нет никакого желания говорить с тобой о моей жене. Она возвращается к своему чаю и забытой булочке, и я тоже пытаюсь откусить кусочек от одного из круассанов, но с таким же успехом я могла бы есть опилки — настолько они были сухими. Пока я сижу и размышляю о том, как это печенье впитало всю слюну у меня во рту, словно комок ваты, Грейнджер совершает вторую атаку. — Прошлой ночью ты сказал, что в твоем доме есть определенные комнаты, в которые ты больше не заходишь. Это из-за того, что с ней случилось? Или из-за войны? — Грейнджер… — Нет, Малфой, тебе не нужно защищаться. Я понимаю. — Нет, ты не понимаешь. Люди продолжают говорить, что понимают, но на самом деле это не так. Я понимаю, что ты, должно быть, чувствуешь потребность что-то сказать, что угодно, потому что ничего не говорить — это бесчувственно, но позволь мне сказать тебе, что каких бы утешительных и скучных слов ты ни подбирала, какую бы мрачную прозу ты ни переплетала, чтобы создать какое-нибудь сентиментальное стихотворение о горе, этого будет недостаточно. Никто не понимает и никогда не поймет, потому что у них никогда не было жены, которая годами только сидела бы и рассеянно кивала, уставившись в пространство, молча переживая свои личные ужасы. Я не могу вспомнить, когда в последний раз разговаривал со своей женой. В течение многих лет все, что я получал в ответ — это рассеянные кивки и сокрушительную неуверенность в себе и чувство вины. Мой брак разваливался, рассыпаясь, как пирамиды, прямо у меня на глазах, так что, когда я увидел ее лежащей в ванне, знаешь, что я почувствовал? Я почувствовал неизбежность. Все шло к этому концу. И никто никогда не поймет этого чувства, о котором я знал, что оно придет, но все равно оно поразило меня, как удар в грудь, потому что это было похоже на огромный плакат с надписью: «ТЫ ПОТЕРПЕЛ НЕУДАЧУ, И ВСЕ ЭТО ПО ТВОЕЙ ВИНЕ!» Ты совсем этого не понимаешь, так же, как и мы. Я не думаю, что хотел бы пожелать тебе или кому-то еще такого чувства вины на самом деле. — Я действительно понимаю, даже больше, чем ты думаешь, — она бормочет это так тихо, что я почти не слышу ее. По одному этому предложению я понимаю, что ее кажущиеся сочувственными слова на самом деле полны сочувствия. Ее брак разваливается и движется в том же направлении, что и мой. Мы смотрим друг на друга, и наши шеи и щеки, на удивление, не красные, а бледнее обычного. Шок от наших признаний лишил нас дыхания, дара речи и душевного равновесия, наши сердца бешено колотились, а концентрация была на пределе. Интимность того, что мы только что пережили, почти меркнет по сравнению с тем, с кем мы были вместе, и после того, как шок проходит, меня охватывает стыд, и я вижу, как крошечные красные пятнышки гневно выступают у нее на шее и щеках. Она делает движение, чтобы встать, но я протягиваю руку и совершаю удивительную вещь. Я тянусь через стол и хватаю ее за руку, умоляя сесть, глядя только мне в глаза. Она садится обратно, вероятно, больше от смущения, чем от чего-либо еще. Совершенно не ожидая прикосновения к руке и зрительного контакта. Я признаю, что мои действия могут быть ошибочно приняты за сочувствие. — Грейнджер… — Забудь, что я что-то говорила. — Тебе не нужно оправдываться, я понимаю, — я высмеиваю ее предыдущее заявление, и она закатывает глаза, прежде чем изобразить что-то похожее на усмешку (ей нужно больше практиковаться). — Перестань быть придурком. — Тихие воды глубоки, — бормочу я, но она слышит меня и понимает, что я имею в виду. — Это шок от того, что у нас могут быть такие тяжелые чувства прямо под поверхностью, и от того факта, что мы сами этого даже не осознаем. Ее гнев улетучивается, и печаль окутывает ее, как саван. Мне знакомо это чувство, и она тоже его знает. Все рушится, и она не знает, как это удержать. Мне определенно знакомо это чувство. Она убирает руку, чтобы продолжить вяло поедать булочку, и я вынужден отстраниться. Я даже не заметил, что моя рука все еще лежит на ее руке. Я смутно осознаю, что описывал успокаивающие круги. Боже мой! Какой позор! Она любезно делает вид, что ничего не замечает, но, скорее всего, она действительно ничего не заметила. Мы сидим в неловком молчании, не зная, что сказать друг другу, и я жалею, что остановил ее. Я должен был позволить ей уйти. Мне нечего ей сказать. В конце концов, я откашливаюсь. — Мне нужно идти. У меня встреча в Ирландии. Я, наверное, пропустил свой портключ. — Работа? — спрашивает она притворно небрежно. — Что-то в этом роде. Большую часть своего времени я провожу в разъездах по всем своим магазинам, решаю любые проблемы, требующие посредничества с различными менеджерами, поддерживаю связь с другими подразделениями и выполняю тяжелую работу, когда отношения между руководителями становятся раздражительными или неразрешимыми. Я путешествую, разговариваю по каминным сетям в тех редких случаях, когда нахожусь в офисе. Я пишу строгие письма и отправляю служебные записки, но мне трудно, даже стыдно признаться, что я работаю. Нотт действительно выполняет большую часть тяжелой работы. Она слегка улыбается на это и качает головой, думая, что я хвастаюсь отсутствием у себя ответственности. — И дай угадаю, тебе ведь это нравится, не так ли? Я широко и коротко улыбаюсь ей. — Вполне, — она бросает на меня забавный взгляд и даже склоняет голову набок, как сова. — Что? — Я не помню, чтобы ты когда-нибудь улыбался. — Что? Я улыбаюсь. — Нет, ты ухмыляешься, глумишься, гримасничаешь, но не улыбаешься. Я имею в виду, что ты только что не показывал зубы, и это больше походило на неискреннюю гримасу, которая придает тебе вид серийного убийцы, но это действительно смягчило твои черты. — И мы вернулись, — на этот раз она расплывается в широкой улыбке, и настает моя очередь удивленно на нее посмотреть. — Я пошутила. Тебе следует чаще улыбаться. Ты выглядишь лучше, когда улыбаешься. — Грейнджер сделала мне комплимент? Хммм. Я уверен, что в ближайшие несколько минут Англию поглотит мощное землетрясение, после чего с небес обрушатся огонь и сера. Она закатывает глаза, но улыбка остается на ее лице. — Я сказала, что ты выглядишь лучше, а не просто хорошо. Это действительно делает твой лоб и подбородок мягче. Я ничего не говорю, только наклоняюсь и слышу, как у нее перехватывает дыхание, когда вытаскиваю что-то из ее волос. Я наколдовал дохлую мышь и положил ее рядом с ее булочкой. — Что ты там говорила, крысиное гнездо? — она буквально пару секунд хмуро смотрела на меня, прежде чем превратить мышь в хорька. — Хорек — это всего лишь крыса, у которой идеи выше ее уровня, — говорит она. Я хмуро смотрю на нее, и она разражается смехом, и я тоже. — Ты задница. — Ты самодовольный всезнайка. — И мы вернулись к нормальной жизни. — Вернулись, — я встаю, чтобы уйти, и она тоже встает. — Увидимся, Грейнджер. — Подожди, ты так и не сказал мне, что думаешь о том, о чем мы говорили прошлой ночью, — это была самая уклончивая фраза, которую я когда-либо слышал от нее, и только тогда я заметил, что в чайной становится все больше народу. Люди бросают на нас какие-то странные взгляды. Ну, на самом деле больше на нее, поскольку они задаются вопросом, с чего бы это ей связывать себя с бывшим пожирателем Смерти. — Я дам тебе свой ответ в канун Нового года, — она бросает на меня смущенный взгляд. — Роза пригласила нас со Скорпиусом на празднование своего дня рождения, — с этими словами я разворачиваюсь на каблуках и трансгрессирую, но перед этим слышу, как она бормочет, что собирается убить свою дочь. Я смеюсь, отворачиваясь, и последнее, что я вижу — это как она качает головой и тоже смеется.