Глава 7. Гермиона

Хотите верьте, хотите нет, но я на самом деле надеюсь, что Малфой появится сегодня вечером. Я хочу объяснить ему, что Рон не такой уж плохой муж и не такой уж плохой отец. Я могла бы написать ему письмо, но это только придало бы мне отчаянный вид, и я потеряла бы всякое правдоподобие. Нет, я хочу как бы невзначай затронуть эту тему в разговоре, чтобы это выглядело как еще одно признание, хотя на этот раз я не буду проклинать своего мужа перед Малфоем. Несмотря на то, что Малфой проявил незначительную склонность быть вежливым по отношению ко мне, я вижу по выражению его лица, что его отношение к Рону ничуть не изменилось. Его терпимость к Рону еще ниже, чем ко мне, так что, если он появится сегодня вечером, я хочу его прервать на случай, если они с Роном поссорятся (это неизбежно) и Малфой бросит Рону в лицо обвинение в моей измене. У нас с Роном могут быть свои проблемы, но злословие по поводу моего брака с Роном кажется мне верхом нелояльности, потому что, по правде говоря, в моем браке нет ничего плохого. Мы с Роном ругаемся из-за глупостей. Чья очередь наводить порядок в саду. Почему он не сполоснул раковину после бритья. Почему я не знала, как это его раздражало, когда я прибиралась в его присутствии. Когда он прерывал меня на середине предложения. Когда я перебивала его. Мы спорили о неудачных приготовлениях, неубранных постелях, неосторожных словах, пустяках и других мелких неприятностях. Мы никогда не ссорились из-за таких важных вещей, как война, верность, вера в Бога, религия или политика. Мы уже знаем свою позицию по важным вопросам. Важные события стали причиной, по которой мы поженились. Я всегда говорила, что знаю качества волшебника, за которого вышла замуж, и это отличная причина для свадьбы. Однако мы не будем воевать каждый день. Мы не принадлежим к духовенству, и у нас нет причин обсуждать такие важные вопросы, как «существует ли Бог на самом деле» и «вера против судьбы». Нет, вместо этого у нас обычная жизнь, в которой мы ссоримся из-за мелочей, и я постоянно спрашиваю себя, что должно иметь значение? Важные вещи? Мелочи? И то, и другое? Я полагаю, что споры по пустякам на самом деле не имеют значения. Правда в том, что в моем браке нет ничего плохого. Однако иногда мелочь может перерасти в серьезное событие, а я этого не хочу. Моя маленькая оговорка может обернуться большим событием, если Малфой скажет что-нибудь сегодня вечером. Я на кухне, и Джинни, Луна, Вики, Энджи и моя мама — все они там со мной. У нас почти нет времени передумать, когда мы переходим от стола к холодильнику, раковине и плите. Ситуация не улучшилась, когда появилась Молли и решила командовать нами, как восьмилетними детьми. Мне пришлось постоянно убеждать маму быть терпеливой, когда Молли сказала ей: «Нет, нет, ягоды добавляются постепенно, не все сразу, детка». Детка? Моя мама всего на восемь лет моложе Молли. Мне хотелось разозлиться, но я знала, что на самом деле они делают более важную работу — оберегают детей от неприятностей и не лезут нам в голову, вовлекая их в какой-нибудь вид спорта на открытом воздухе, представляющий собой нечто среднее между квиддичем и игрой в гномов. Я выглянула в окно и могла бы поклясться, что вижу, как Хьюго использует гнома в качестве квоффла. Но ни один мой сын не осмелился бы на такое, и ни один мой муж не позволил бы нашему сыну заниматься подобными вещами. На самом деле, я бы не стала рисковать своей головой ради этой последней части. Я подхожу ближе к кухонному окну, когда слышу голос, доносящийся из гостиной. Это звонок по камину. — Привет! Привет! Рон? Гермиона? Я захожу в гостиную и вижу голову Падмы Патил, светящуюся зеленым в нашем камине. — Ой. Привет, Падма. — Привет, Гермиона! Счастливого Рождества. Ты получила рецепт ризотто, который я тебе прислала? — Да, получила. Рон настоял, чтобы я им воспользовалась. — И как получилось? — Это было здорово. — О, я так рада это слышать, — она не замечает отсутствия у меня энтузиазма. С таким же успехом она могла бы разговаривать с кем-нибудь другим. На мгновение я задумываюсь, не пересеклись ли наши каминные границы, и она на самом деле разговаривает с другой ведьмой, мужа которой зовут Рон, но вместо этого эта ведьма на самом деле рада поболтать с ней. — Рон здесь? — Он с детьми на заднем дворе. Я схожу за ним. — Нет, нет. Все в порядке. Я просто хотела сказать ему, что Льюис не сможет приехать на финальную игру Чемпионата Испании сегодня вечером. Я слышала, что у его жены начались роды, так что мне нужно, чтобы Рон занялся этим. — Больше некому это сделать? Почему ты не можешь пойти? — О, я иду, но буду писать о другом материале. Не могла бы ты передать ему сообщение от меня, пожалуйста? Это финальная игра чемпионата Испании. Дело довольно серьезное, и нам нужно разобраться с этим. — Хм. — Хорошо. Пусть он отправится по камину, как только сможет, хорошо, чтобы я могла настроить ему портключ. Удачных каникул! Пока! — Угу. Языки пламени теряют свое изумрудное сияние, и внезапно комната снова освещается бледно-желтым светом. Я смотрю на лампу, висящую наверху, и в этот момент замечаю отражение Рона в телевизоре. Я оглядываюсь на дверь, а он стоит там. Интересно, как много он услышал. Вот и вся моя краткая идея о том, что, может быть, мне просто «забыть» передать ему сообщение. — Это Падму я только что видел? — Да. Она хочет, чтобы ты выступил на финале в Испании сегодня вечером. Она сказала, что Льюис не сможет приехать. Его глаза расширяются, когда он видит, как стремительно растет его будущее. — Финал Испанской лиги по квиддичу? Она хочет, чтобы я пошел туда? — спрашивает он, затаив дыхание от потрясения. — Жаль, что ты не можешь пойти. — А? — Из-за дня рождения Розы. Традиция, большой торт, песня в 11:58, фейерверк, вечеринка и т. д. Помнишь? Он смотрит на меня, его лицо вытягивается, а глаза разочарованно опускаются, и я едва могу поверить ему, когда он отвечает. — О, ты права. Эй, держу пари, Роза была бы рада, если бы мы пошли туда вместе! Хьюго я, конечно, тоже возьму с собой. У меня даже челюсть отвисла от удивления. Он, наверное, шутит. — Я знаю, я знаю. Другие дети тоже захотели бы пойти. Это вызовет большой резонанс по поводу того, почему он пойдет, а не я, и все такое прочее. Ты права. — Права в чем? — спрашивает Гарри, входя. — Приятель, ты никогда в это не поверишь. Падма хочет, чтобы твой верный друг освещал финал испанской лиги сегодня вечером! Я! — Что? Это здорово! О, но сегодня у Розы день рождения. — Я знаю. Я думал о том, чтобы взять ее и Хьюго с собой, но это только произведет фурор среди остальных. Не похоже, что это было запланировано заранее. Гарри сочувственно кивает. — Я постараюсь вернуться вовремя, чтобы она успела съесть свой торт, и, надеюсь, мне все же удастся увидеть фейерверк. Я не могу подвести Падму. Это странно, потому что для меня ответ очевиден. Рон просто не может пойти. — Ты не можешь подвести Падму? — повторяю я, надеясь, что он поймет мой тон. — Все в порядке, я полагаю, до тех пор, пока ты не подведешь Падму. — А, Миона? Я бы взял с собой детей, но я не могу взять с собой всех детей, а если я не возьму их всех, ты же знаешь, как они будут ныть. — Я просто не думаю, что то, что ты будешь делать, подойдет для детей. — Матч по квиддичу? — тупо спрашивает он, но по легкому румянцу на щеках Гарри я вижу, что он понимает, что я имею в виду. Я пристально смотрю на Рона, надеясь телепатически передать смысл своих слов. Гарри прочищает горло, и уже одно это, кажется, заставляет Рона понять. Они всегда были ближе. — Миона, ты же на самом деле так не думаешь, правда? — Что не думаешь? — я спрашиваю об этом просто чтобы убедиться, что мы оба понимаем друг друга, а также просто чтобы быть стервой. — То, что между мной и Падмой что-то происходит. На самом деле у меня нет ответа на этот вопрос. Это мысль, которая приходит и уходит, ненадолго появляясь в моей голове, иногда она больше похожа на неторопливую прогулку, а иногда быстро проносится в моем сознании короткими и торопливыми скачками. Но столкнуться с прямым вопросом… По правде говоря, я не думаю, что между Роном и Падмой на самом деле что-то есть, но я знаю, что между мной и Роном что-то есть. Я просто чувствую, что это повод обвинить его в беспечности. Внезапное чувство сильной усталости охватывает меня, и я чувствую, что мне нужно прилечь, но я знаю, что если Молли застанет меня за этим занятием в это время, мне лучше умереть. — Забудь об этом, — бормочу я и спешу мимо него. Он хватает меня за запястье, и я вырываюсь. — Мы поговорим об этом, когда ты вернешься. Только вернись до полуночи, хорошо. Ради Розы, хорошо? Я ухожу, прежде чем он успевает состроить мне щенячью мину и заискивающе улыбнуться. Я пересекаю коридор и направляюсь на кухню, только чтобы понять, что оставила миску для смешивания на каминной полке. О моем душевном состоянии говорит то, что я не просто не заметила этого, а вместо этого вернулась. Почему-то, когда я испытываю психологический стресс, я всегда прибегаю к маггловским методам. Должно быть, это какой-то механизм преодоления. Я останавливаюсь перед дверью в гостиную, когда слышу, как говорит Рон. — Что? Ты что, спятил, приятель? — Мне просто нужно было спросить. Падма — симпатичная ведьма, симпатичная и одинокая ведьма. — Я этого не отрицаю, но я бы так не поступил. Я бы никогда не смог так поступить с Гермионой. — Хорошо. Теперь ты должен сказать ей это. — Я не могу сейчас с ней разговаривать. Ты же знаешь, какой она бывает. Ей нужно время, чтобы остыть, выместить на чем-нибудь свой гнев. Я никогда не забуду канареек, — они легко посмеиваются над этим воспоминанием, и я тоже ловлю себя на том, что улыбаюсь. — Так тебе и надо. Послушай, я должен был спросить. Как глава департамента авроров, я закрываю глаза на все твои отгулы, которые ты берешь на второй работе, хотя изначально у тебя их быть не должно. Как ваш с Гермионой лучший друг, я должен был спросить, что на самом деле происходит. — Приятель! — Нет, я серьезно. Ты проводишь много времени в офисе с Падмой. Вы ведете еженедельную колонку, и, насколько я понимаю, это нигде нельзя сделать? Все, что вам нужно — это перо и пергамент. — Я не лучший писатель в мире. Я хороший рассказчик. Я говорил тебе, что Падма помогает мне разобраться в деталях. Мы работаем в офисе, потому что это проще, чем ходить туда-сюда. Кроме того, вряд ли у меня был бы тайный роман в «Пророке». С таким же успехом я мог бы переспать с кем-нибудь посреди Косого переулка. — Верно подмечено. Но дело не только в этом. Вы с Падмой, кажется, сейчас очень близки. Ты начал больше интересоваться ее индийской культурой. Для меня самым большим предупреждением стало то, что ты сказал, что хочешь на некоторое время отказаться от алкоголя и мяса. Я думал, на тебя наложили заклятие! Гермиона каждый вечер готовит два ужина, а ты съедаешь только один из них! — Да ладно тебе. Это очищение разума. Падма сказала, что, когда она ищет ясности, разумнее всего отказаться от алкоголя. Это просто немного проясняет ситуацию. Ты можешь лучше сосредоточиться. — Сосредоточиться лучше на чем? С тобой все в порядке, с тобой и Гермионой? Наступает пауза, и я хочу заглянуть внутрь, но знаю, что это не самая лучшая идея. Достаточно того, что я прячусь от двух авроров (хотя, мне это сходит с рук, так что я не знаю, что это говорит о моих способностях в скрытности, а у них — в обнаружении). Он едва выговаривает, пристыженный и побежденный: — Нет, приятель. Все было… не так, как раньше, с тех пор, как у нее в последний раз случился выкидыш, ну… — и эта последняя часть звучит чуть громче шепота. — …может быть, даже задолго до этого. Он берет себя в руки и говорит, что это только потому, что он был так занят в последнее время, когда все различные лиги по квиддичу выходили в финал. Но по молчанию я могу сказать, что Гарри знает счет. И, к его чести, он говорит Рону, что ему лучше поработать над финалом, чтобы все вернулось на круги своя. — Слушай, хочешь поехать со мной в Испанию сегодня вечером? — Что? — Ну, я сомневаюсь, что Гермиона подумает, что у нас секс втроем. Гарри разражается смехом, и я слышу, как они приближаются, так что я бегу в кабинет по соседству и ныряю на диван, надеясь, что они не видят меня и моих скрытых навыков. Я слышу, как они проходят мимо, потому что забыла закрыть двери кабинета, но они меня не замечают. Ну, я подозреваю, что Гарри видит меня, потому что, проходя мимо, он закрывает дверь кабинета взмахом палочки. Я встаю, подхожу к окну и смотрю на озеро. Время близится к половине седьмого, и небо уже потемнело до черноты. Поверхность озера окутывает призрачный туман. Далекие сосны и все, что между ними, покрыты мелким снежком. Все это место выглядит как сцена из какого-то печального независимого фильма, передающего мою меланхолическую натуру. Кажется, что муж и жена находятся на орбите между двумя разными звездами, а между ними — пустое пространство. Рон осознал это. Если бы я смогла проявить такое же самосознание, может быть, каких-нибудь полгода назад, все было бы совсем по-другому, не так ли? Но, полагаю, я знала. Я сказала об этом Малфою. Я помню кое-что из того, что он говорил о своей жене. Что-то случилось с ней, с их браком, и он винит себя. Что он сделал? Как он причинил боль? Имеет ли он в виду физическую боль или эмоциональную, подобную той, которую мы с Роном причиняем друг другу сейчас? Что он сделал? Меня охватывает ужас, когда я вспоминаю о Малфое. Это то, что он почувствовал, когда понял, что все рушится?

***

Ужин получился великолепным. Мы все наелись и говорили, что больше никогда не сможем есть. Но когда мой отец приносит торт Розы, мы все выпиваем немного воды, чтобы разложить все по тарелкам и освободить место для торта. Я рассказываю историю рождения Розы точно так же, как делаю это последние тринадцать лет. Только на этот раз Гарри придется повторить рассказ Рона о том, как он пытался засунуть ее обратно в меня всего на две минуты, чтобы устроить фейерверк в честь ее рождения в полночь на Новый год. Но она появилась раньше, в 11:58. Сейчас 11:58. Мы поздравляем Розу с днем рождения. Она оглядывается в поисках отца. Я говорю ей, что он уже в пути. Молли все еще ходит с этими дурацкими часами, и часы меня выдают. Рон все еще в Испании. Роза расстраивается. Хьюго сует ей в лицо пирожное, пытаясь поднять ей настроение. Это не работает. В 11:59 начинается грандиозная кулинарная битва, когда мы поем «Старую песню». Приближается полночь. Рона все еще нет. Небо озаряют фейерверки. Все обнимаются и целуются. Раздается звонок в дверь, и я иду открывать, скорее, чтобы отвлечься от борьбы детей за еду и всех этих взрослых пар, целующихся со своими близкими. В дверях стоят Скорпиус и Малфой. — С Новым годом, миссис Уизли! — С Новым годом, мой дорогой! — мы обнимаем друг друга, держа в руках два огромных подарка. — Мне жаль, что я пропустил день рождения Розы, — он хмуро смотрит на отца. Малфой пожимает плечами. Его глаза слегка прикрыты, и я подозреваю, что он выпил лишнего. — Я все еще наказан после того, что произошло, и часть моего наказания заключается в том, что мне нельзя позволять веселиться. Я не могу даже ступить ногой на поле для квиддича, и не рассказывайте мне о том, что происходит, когда я пытаюсь сесть на метлу. Я чуть не расхохоталась в голос. Приятно осознавать, что Малфой не проявляет безразличия к непослушанию Скорпиуса и его последствиям. — Продолжай, милый. Роза в столовой. Они дерутся из-за еды, — он пробегает мимо меня, прежде чем его отец успевает ему это запретить, и я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как ему в лицо попадает белая глазурь. — Лягушка! Тебе так повезло, что у тебя сегодня день рождения! Я поворачиваюсь к Малфою. На его лице появляется легкая, в четверть дюйма, улыбка. Он стоит на пороге, как вампир, на которого и похож, вероятно, в ужасе от того, что превратится в пыль, если войдет без приглашения. — Ты хочешь войти? — Посмотри на меня. Неужели я похож на человека, который хочет испачкать свою одежду тортом? — я смотрю на него, и он действительно выглядит безупречно. Его черная мантия распахнута, и я вижу, что на нем черные слаксы, черный свитер поверх серой рубашки и черные кожаные перчатки. — Почему ты всегда одеваешься в черное? Ты похож на средиземноморскую вдову. — Правда? Ты знаешь, что я хорошо выгляжу. Просто скажи это, — он выглядит потрясающе и сам это знает. Самодовольный, тщеславный ублюдок. Но я бы никогда не позволила ему испытать такое удовольствие. — Просто скажи это. — Ты идиот. — Что? Я бы с готовностью признал, что ты хорошо выглядишь, так и есть… потому что эта прическа отвлекает внимание от твоего лица. Он громко смеется, увидев выражение моего лица, и мне хочется ударить его… еще раз. Я протягиваю руку, чтобы вытащить глазурь из волос, но он достает носовой платок (я даже не могу вспомнить, когда в последний раз видела кого-то с таким платком, а мы живем в старомодном волшебном мире, который не знает, что такое телефон) и смачивает его капелькой воды из своей палочки и вытирает торт с моих кудрей. Это неожиданно. Я в шоке. Если бы я не знала его лучше, я бы сказала, что он проявляет заботу. К счастью, я знаю его лучше. Очевидно, он пьян. Ладно, может, и не пьян, но он определенно не трезв на 100%. Он убирает платок (вероятно, еще в 1923 году, когда его видели в последний раз) и поворачивается ко мне лицом, как будто не он только что привел в действие разрушение Вселенной одним этим актом альтруизма. Он странно смотрит на меня, словно хочет что-то сказать, но не решается. — Я так понимаю, твоя дочь чувствует себя намного лучше? — Физически с ней все в порядке. — Физически? Я киваю. Я не знаю, как рассказать о Роне. К счастью, он делает это за меня. — Где Уизли? — Он уехал на игру в Испанию. Он освещает финал испанской лиги. — Понятно. Мы оба не знаем, что на это сказать. Он прочищает горло, и я дрожу, плотнее запахивая кардиган и обхватывая себя руками. — Ты уверен, что не хочешь зайти внутрь? Внутри теплее. — Да, но дом кишит Уизли и Поттерами. По крайней мере, снаружи красиво, — он широко жестикулирует, показывая на весь город, но, кажется, и на меня тоже. Я не уверена, но, по-моему, он даже бросил на меня многозначительный взгляд. Что-то не так. Возможно ли, чтобы мозги замерзли, если просто слишком долго стоять на холоде? Это может быть единственным объяснением, потому что альтернативой может быть то, что Малфой просто слегка флиртовал со мной, а это невозможно. Я возвращаюсь к своей первоначальной гипотезе о том, что он немного навеселе. Он окидывает взглядом улицу и замечает качели. — Что это? Я смотрю на него, ожидая подтверждения, что он шутит. Я уже могу это понять. Когда он шутит, его протяжный голос звучит более ровно и медленно. — Это… Это качели. Ты что, никогда таких не видел? — Нет. Вам, магглорожденным, всегда приходят в голову самые безумные идеи. Что это дает? — спрашивает он, подходя и присаживаясь на деревянную скамью. Она раскачивается, и он драматично хватается за борта, как будто находится на корабле, который вот-вот перевернется. — Ты садишься на нее и раскачиваешься. — О, Грейнджер, я понятия не имел, что ты увлекаешься такими извращениями, — он похотливо улыбается мне, и я закатываю глаза. — Знаешь, в один прекрасный день твое лицо станет таким же. — Верно, потому что мне четыре года, не так ли? Он игнорирует меня и весело раскачивается, погруженный в физику центробежных сил и новизну новой игрушки. — Правда, немного давит на задницу. — Я сняла подушки, когда наступила зима. — Что ж, верни их обратно. Здесь чертовски холодно! — Мы можем зайти внутрь! — Но внутри Уизли, а качели здесь! — он смотрит на меня с выражением, которое ясно говорит: «Еще бы!» Как? Нет, почему? Как и почему он может быть таким надоедливым? У меня в голове не укладывается. Взмахом волшебной палочки я возвращаю подушки на качели и на этот раз добавляю к ним толстое, тяжелое одеяло с искусственным мехом. Он почти задыхается под всем этим бельем и не замечает радостной ухмылки, которая расплывается на моем лице. — Грейнджер! — он замолкает, а я меняю выражение лица, чтобы выглядеть менее садистски, и бегу (скорее, иду) к нему на помощь. — Ты пытаешься меня задушить? — С какой стати я должна хотеть этого? — говорю я с сарказмом. Он вылезает из-под одеяла с раскрасневшимся лицом (насколько это возможно при таком холоде и его естественной бледности) и растрепанными волосами. Он одним махом сдергивает одеяло и чуть не сбивает меня с ног. Одеяло поднимается в воздух, окутывая нас густым, подбитым мехом темно-синим облаком, и он тянет меня за руку, чтобы усадить рядом с собой на скамейку. Я теряю равновесие и в итоге оказываюсь гораздо ближе, чем хотелось бы. Я практически приникаю к нему, когда на нас падает одеяло, медленно и мягко, как снег, который недавно падал с неба. — Удобно? — Я бы лучше выпил. Я вздыхаю и беру бутылку шампанского (какого черта, сегодня же новый год, но я все равно взяла самую дешевую бутылку, которая у меня была, специально для него) и два бокала, а также пальто. Он протягивает левую руку за бокалом, который парит в воздухе, и бутылка автоматически наливает ему напиток. Тем временем я, как квадратный колышек в круглой дыре, пытаюсь вытащить левую руку из-под одеяла и просунуть правую в рукав пальто. — Честное слово, ты хуже детей, — бормочет он и отставляет бокал в сторону, чтобы помочь мне надеть пальто. Он грубо отбрасывает одеяло, берет мою левую руку и засовывает ее в пальто, как будто упаковывает мешок, и проделывает то же самое с другой моей рукой, только более грубо. Он поднимает воротник у меня на шее, как будто это самая изнурительная работа, которую ему приходилось выполнять. — Умнейшая ведьма нашего времени. Ты даже пальто надеть не можешь. Это может сделать даже слепой бабуин… — бормочет он, протягивая свой напиток мне. Я решаю, что Азкабан не для меня, и я не буду убивать Малфоя… по крайней мере, не сегодня вечером. — С Новым годом, — говорит он, поворачиваясь ко мне и поднимая бокал. Я поворачиваюсь к нему, но по его глазам вижу, что он действительно этого хочет. Он искренне желает мне счастливого нового года. — С Новым годом, Малфой. Я желаю тебе здоровья, счастья и безмятежности. Он одаривает меня слезливой улыбкой, и мы чокаемся бокалами за продолжающийся фейерверк в небе. Я слышу, как в доме звучит музыка. Несколько фейерверков все еще вспыхивают красным и зеленым, периодически освещая небо и наши лица. Я чувствую себя на удивление расслабленным, что возмутительно, учитывая, что я нахожусь в компании Малфоя, но я подозреваю, что это больше связано с алкоголем и ощущением головокружения. Я подтягиваю ноги и плотнее укрываюсь одеялом, не обращая внимания на то, что тепло, которое я чувствую, исходит не только от шампанского, согревающего мои кости, но и от его тела. Я стараюсь не замечать, что прижалась к нему всем телом, и, что более важно, он меня не отталкивает. Я могу только предположить, что его правый бок онемел от холода. Мне слишком уютно, чтобы отодвинуться, поэтому я притворюсь, что тоже его не чувствую. — Ты принял какие-нибудь новогодние решения? — Я в это не верю, — говорит он, и в его голосе слышится ледяной фатализм. Я слегка вздрагиваю и чувствую, как напрягается его тело. Он все еще не отодвигается. Вместо этого он незаметно накладывает на нас согревающие чары. Я чувствую себя окутанной теплом. Фейерверки наконец отгремели, и все, что нам осталось — это отдаленный шум людей в моем доме, музыка и огни города внизу. Темнота окутывает нас, как черная бархатная ткань. Лунный свет слабо отражается от наших очков, его волос, наших обручальных колец. Мы лениво покачиваемся, расслабленные. — Ты ничего не хочешь изменить в этом году? — Ну, разве ты не собираешься подать апелляцию, чтобы отец не получил Поцелуй? Ты позаботишься об этом, так что… — Я видела его в некоторых воспоминаниях. Он действительно изменился. Он читает маггловские книги. — У него нет ничего, кроме времени и своих мыслей. Такое одиночество действительно может повлиять. Я ничего не говорю, хотя его слова дают мне некоторое представление о том, что он чувствовал последние несколько месяцев, а может, и лет. Я провожу небольшой эксперимент. Зеваю и слегка вздрагиваю, незаметно отодвигаясь от него, и он, казалось бы, неосознанно придвигается ко мне еще ближе. Я снова вздрагиваю и на этот раз прижимаюсь к нему, а он все еще прижимается ко мне чуть сильнее. Это очень незаметно, но я замечаю это. Он жаждет этого человеческого прикосновения. — Сейчас он много читает. Азкабан губителен для души, но он умеет выживать. Он приспособился. Начал читать и однажды с опаской взял в руки маггловскую книгу. Я не могу вспомнить, какая из них, по его словам, была его первой, но она показалась ему интересной, проясняющей, озаряющей. Прошли месяцы, прежде чем он рассказал маме и мне о том, что он читал, но мы заметили, как он изменился. Когда он впервые рассказал нам, чем занимался, клянусь, у моей матери перехватило дыхание. Она подумала, что он стал жертвой собственного воображения. Такое случается со многими заключенными. Они все немного сходят с ума, и, честно говоря, я тоже думаю, что у него просто немного не все в порядке с головой, но он еще не превратился в «Нелепого Люциуса». Мы оба немного посмеиваемся над названием, и я думаю, что это больше связано с шампанским, чем с тем, что оно на самом деле смешное, потому что на самом деле то, о чем он говорит, далеко не смешно, а совершенно нездорово. — В конце концов мы поняли, что это не был какой-то тщательно продуманный психологический или физический план побега. Мама поручила мне выяснить, искренен он или нет, и именно так мы с отцом сблизились за эти годы. Мы сблизились из-за книг, сначала из-за обычной литературы о волшебниках, а потом он начал кормить меня маггловскими книгами. Он стал почти профессором, у него литературный склад ума. Он был невероятно вдохновляющим. Возможно, сейчас он бы с тобой поговорил. Знаешь, у вас двоих есть общая склонность к чтению. — Не забывай о нашей общей неприязни к Волан-де-морту. Он слегка морщится при упоминании имени и делает большой глоток своего напитка. Я вижу, это все еще щекотливая тема. — Итак, означает ли это, что ты согласен позволить мне попытаться убедить Визенгамот в удовлетворении апелляции? Какое-то время он не отвечает. Он перекладывает стакан в правую руку, затем кладет ладонь позади меня на спинку качелей (мне приходится пригнуться, чтобы он случайно не размозжил мне голову). Он слегка наклоняется влево, прикрывая лицо левой рукой, его указательный и средний пальцы оставляют глубокие морщины на лбу, губы слегка поджаты. У него такой вид, будто я задала ему особенно волнующий вопрос по арифмантике. Когда он наконец заговаривает, голос у него медленный и мягкий. — Когда я учился в школе и обо мне говорили, я не возражал. Пусть обо мне говорят, я был популярной темой. Одни падали в обморок, другие завидовали мне, слабые сжимались от страха, а третьи испытывали ко мне отвращение. Мне не нужно напоминать, к какой группе ты принадлежала. Очевидно, ты была в восторге. Я чуть не выплюнула половину своего напитка, когда мне в рот чуть не залетел комар. Он медленно и невыразительно растягивает слова, так что я понимаю, что он шутит, но этот комар не смог бы выбрать более подходящий момент. Он хитро смотрит на меня, не поняв моей реакции. — В этом утверждении есть доля правды? — То, что я ударила тебя по лицу, не было агрессивным и в то же время пассивным признанием в любви. Можешь принять это за чистую монету (каламбур). Это был удар по лицу, потому что ты вел себя как придурок. — Ага, — нахально улыбается он мне. — Тогда я не мог этого признать, но, оглядываясь назад… А теперь приготовься, Грейнджер, я собираюсь сделать тебе комплимент — ты была и остаешься красавицей. Малфой пьян. Ясно. Он продолжает не осознавать, что эта ситуация привела меня в замешательство и заставила сатану улыбнуться. — Но это было то, чего я жаждал, то есть внимания. Пусть они говорят обо мне. В том мире я, казалось, всегда знал, что делать, и, казалось, это были только те вещи, которые я хотел делать, и я бы сделал все, что бы ни случилось. С другой стороны, после войны, после освобождения, я постоянно чувствовал неуверенность, был далек от простых формальностей общества, в котором вырос. Все изменилось. Изменилось все, что имело для меня значение. Все, что у меня на самом деле было — это мое имя, и мое имя стало самой отвратительной вещью, которой я владел. — Слухи были злобными и оскорбительными, и я ничего не мог сделать, чтобы заставить людей замолчать. Как только один человек что-то сказал, я уже не мог взять свои слова обратно и затолкать их обратно в свои уста. Люди просто не могли не слышать этого. Знаешь ли ты, сколько часов я потратил на то, чтобы придумать способ избавить общество от забвения? Отрицание было воспринято как чрезмерный протест, а молчание красноречивее всяких слов говорило только о той лжи, в которую они хотели поверить. Вот почему я отдалился от волшебной общественности. Вот почему я отдал свои права Астории. Именно по этой причине я так много заплатил наставнику Скорпиуса, чтобы он держал рот на замке о моем прошлом. Именно по этой причине я велел своим домашним эльфам сжечь все, что может быть связано с моим прошлым (эти маленькие ублюдки понимают все слишком буквально, и я пришел как раз вовремя, чтобы помешать им поджечь дом). Я смог справиться с финансовыми санкциями. Я даже неплохо справился с тюрьмой. Можешь называть меня слабым и гордым, но я терпеть не могу их злые языки. — На это у меня ушли годы, но по большей части люди забыли обо мне. Я знаю, знаю. Я жалкий слизеринец, я стремился к безвестности. Но я приму это в любой день. И только я подумал, что, может быть, просто, может быть, люди забыли, что я делал, кем я был раньше… Что они делали… И все равно они говорят… Знаешь, что они говорят? Они говорят, что она покончила с собой, потому что отчаянно хотела сбежать от меня! Он уже практически беснуется. Я убираю стаканы и бутылку, но он, кажется, этого не замечает. Он тянет правую руку к себе, и мне снова приходится пригнуться, чтобы он случайно не ударил меня по затылку. Он закрывает лицо руками и делает глубокий вдох, как будто пытается взять себя в руки. — Малфой? Драко? — его имя кажется мне странным и чужим. Мой язык выискивает это навязчивое слово, как если бы вы пришли к дантисту, а он засунул бы вам в рот кусочек ваты. — Драко? Он немного напрягается, но затем убирает руки и поворачивается ко мне. Его глаза кажутся слегка покрасневшими даже при таком освещении. — Мне так жаль, Грейнджер. У Пэнси была вечеринка (она устраивает ее каждый год), и я, вероятно, перебрал с выпивкой. Я был не в настроении общаться с людьми, но она настояла, чтобы я пришел. Мне пришлось выпить, просто чтобы пережить это. Шампанское, которое я только что выпил, вероятно, было не самой лучшей идеей. У тебя есть газировка? Я смотрю на него во все глаза. Он поражает меня. Вот как он смог пройти через все это. Вот почему он все еще живет в этом чертовом ужасном доме. Вот почему он может работать и вот почему он может огрызаться на меня. Это причина, по которой у него столько проблем со Скорпиусом. Это не из-за алкоголя, как он утверждает. В этот короткий момент я понимаю, что Малфой скрывает свои чувства, потому что ему невыносимо говорить об этом. Но он не может продолжать в том же духе. — Ну что? У тебя есть газировка? — Эм, да, нет. Извини. Да, у меня есть газировка, — я волшебной палочкой вызываю еще один стакан и наливаю нам газировку. Он делает несколько глотков, откидывается назад, кладет голову на спинку качелей и закрывает глаза. В конце концов, не открывая глаз, он отвечает. — Грейнджер, я пытался сказать, что когда ты начнешь агитировать за моего отца, это вызовет в СМИ настоящий ажиотаж из-за того, кто ты, и из-за того, кто он. Когда я это делаю, в этом нет ничего запоминающегося. Большинство людей забыли обо мне. Средства массовой информации напоминают им об этом только тогда, когда со мной случается что-то «интересное». Но когда ты откликнешься на это обращение, все будет извлечено из глубин моего прошлого, да и твоего тоже. Ты знаешь, как работают средства массовой информации. Я хочу сказать, что я много думал об этом и я готов. Я готов ко всему, что они скажут, но ты должна помочь мне со Скорпиусом. Есть еще кое-что, чего он обо мне не знает, и мне нужно, чтобы ты помогла мне наладить с ним отношения. Я потерял жену. Я не могу позволить себе потерять еще и своего сына, ясно? — он открывает глаза и смотрит на меня. Странное чувство охватывает меня в этот момент. У меня внезапно возникает потребность сказать кому-нибудь, особенно ему, что со мной тоже не все в порядке. У меня возникает потребность рассказать ему, поделиться с ним этой личной информацией, дать ему понять, что он не единственный человек, который молча страдает. Головокружение от этого момента почти убивает меня. — Малфой, ты в порядке? Он удивленно поднимает бровь, но я продолжаю под его подозрительным взглядом. Я делаю глубокий вдох и медленно начинаю. — Судя по некоторым твоим словам, я поняла, что твой брак распался, и ты считаешь, что сам во всем виноват, — он прищуривает глаза, глядя на меня, и его фирменный хмурый вид дает мне понять, что я не имею права затрагивать эту тему. Но я все равно продолжаю настаивать. — Я думаю… я думаю, что мой брак развивается в том же направлении. Я не могу позволить себе потерять Рона. Ты единственный из моих знакомых, чей брак не сложился так удачно. Ты единственный, кто меня по-настоящему поймет. Я не хочу закончить так же, как ты. Мой голос звучит хрипло, и я смотрю на балдахин над качелями, стараясь не расплакаться на глазах у Малфоя. Я знаю, что то, что я только что сказала, было оскорбительным, ранящим и уязвимым для всех вовлеченных сторон. Я оглядываюсь на него, а он смотрит на меня с довольно тупым выражением лица. Я могу сказать, что он изучает меня. Он взвешивает варианты. В конце концов, он почти улыбается мне и говорит, — Ну, в некоторых отношениях ты уже справляешься лучше меня. Ты признала, что проблема есть, хотя тебе нужно признаться в этом ему, а не мне. И в этот момент я ничего не могу с собой поделать, слезы градом катятся по моим щекам. Я отворачиваюсь от него, стыдясь, что это произошло у него на глазах. Я чувствую чью-то руку на своей спине и чуть не подпрыгиваю. Это Малфой, и он пытается меня утешить. Его рука ощущается как наковальня, потому что он просто кладет ее мне на спину, не зная, каким должен быть его следующий шаг в качестве доверенного лица. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и его брови почти доходят до слегка залысин. — Что? — я ненавижу, как звучит мой голос от напряжения, когда я пытаюсь сдержать рыдания. — Я, должно быть, очень пьян. Ты выглядишь… очень… симпатичной. — Что? Я ошеломлена. У меня такое чувство, будто я только что нашла у себя под кроватью Сноркелинг. Это… непостижимо. Простите, но это единственное определение, которое я могу подобрать. Его комментарий стоит во главе списка вещей, которые говорит Малфой, в которые я никогда не поверю. Внезапно я слышу голос Рона изнутри, частично заглушаемый музыкой. Его портключ, должно быть, оказался на заднем дворе. Я мгновенно вскакиваю, и одеяло падает с меня на землю. В спешке я споткнулась, и Малфой попытался подхватить меня (шокирующе, я знаю, но сегодня он полон сюрпризов). Одеяло все еще частично завернуто в него, и, учитывая уровень алкоголя в его крови… он не совсем надежный человек. Он падает на меня, и мы оказываемся на земле в облаке мягкой ткани и пролитой газировке. — Миона! Я дома! Где ты? Мы с Малфоем смотрим друг на друга, широко раскрыв глаза. Я пытаюсь встать. Он смеется над абсурдностью ситуации. Я слышу приближающиеся шаги Рона. Мне удается встать первой. Малфой сейчас так пьян, что не смог бы выбраться. Появляется Рон и смотрит на меня, справедливо удивляясь, что, черт возьми, я могу делать здесь, на улице, когда Малфой лежит на земле, завернутый в одеяло, и хохочет во все горло. — Малфой, что ты делаешь? Малфой встает, опираясь на меня для поддержки. На его лице хитрая ухмылка. — Я? Я просто… развлекался с твоей женой. Он. Сделал. Нет. Просто… Скажи. Это. Рон стоит там с таким видом, словно Малфой всегда изображал из себя упрямца, с открытым ртом и глупым, растерянным выражением на лице. Я так злюсь на них обоих! Я отталкиваю Малфоя от себя. — Скорпиус останется у вас ночевать. Это нормально, правда? Просто помни, что он не должен развлекаться, поэтому дай ему почитать твой Закон об освобождении домашних эльфов. Я заберу его утром. Я молчу. Я так зла на него, что боюсь, что могу сказать что-нибудь неприятное, а он в ответ ударит меня по самому больному месту: по поводу моего личного акта семейной измены, когда я призналась, что у нас с Роном не все гладко. Он, пошатываясь, спускается по улице и проходит пятьдесят ярдов до места аппарирования. Прежде чем повернуться, он оглядывается на меня, и в этот момент я понимаю, что он не был так пьян, как утверждал. Тогда я увидела это по его лицу: ясность в его глазах, проницательность в выражении его лица. Но если это так, то вся эта ночь с ним… Действительно ли он имел в виду то, что сказал? Я замираю, внезапно вспоминая, что ранее вечером он сказал много странных вещей, но самым странным было то, что он сказал «магглорожденные», а не «грязнокровки». Он действительно изменился? Меня охватывает тоска, подобная той, что возникает, когда я натыкаюсь на что-то увлекательное, но информации об этом недостаточно, и мне приходится искать самому. У меня возникает внезапная потребность узнать, но это шок от того, что я испытываю это чувство из-за Малфоя, из-за чего мое сердце начинает биться быстрее от дискомфорта. Я поворачиваюсь к Рону. Он качает головой и бормочет о том, что Малфой просто псих. Однако он быстро замечает, что выражение моего лица потемнело. Было почти без четверти час, когда я произнесла заклинание Темпуса. — Послушай, извини, что я опоздал, детка. Но я… — Я не сержусь. — Но… Кто знает, что он сказал дальше, потому что я прохожу мимо него и направляюсь в дом, захлопывая за ним дверь в его собственном доме. Я знаю, знаю. Я проигнорировала первый совет Малфоя — признать, что проблема есть.