Глава 8. Малфой

Прошло около двух месяцев с тех пор, как я в последний раз видел Грейнджер в тот новогодний день. Позже, когда я проснулся с похмелья, чувствуя себя так, словно в мою голову вселился эльф и пытается вырваться наружу, я проснулся с поразительным воспоминанием о том, что наговорил накануне вечером, и со всем стыдом, который может охватить, когда ты оглянешься назад. Излишне говорить, что с тех пор я избегал Грейнджер. Я послал домашнего эльфа забрать Скорпиуса из ее дома, и когда он должен был вернуться в Хогвартс, я намеренно не последовал за ним на платформу 9¾, опасаясь, что могу столкнуться с ней. Через две недели после этого я получил от нее письмо, в котором она сообщала, что подняла вопрос о первом чтении своего законопроекта в Визенгамоте. Нет необходимости говорить мне об этом, это было во всех газетах. В том письме она также сообщила мне, что дело моего отца попало к ней на стол и что она должна ознакомиться с ним для предстоящей апелляции. Не хотел бы я встретиться, чтобы что-нибудь обсудить? Неа. Она прислала мне еще одно письмо, когда началось второе чтение ее законопроекта. Не хотел бы я встретиться, чтобы обсудить это? Неа. Она прислала мне третье письмо, в котором задавалась вопросом, не избегаю ли я ее. В отличие от предыдущих случаев, когда я давал ей четкие, односложные ответы, гордость взяла верх, и я отказался дать ей удовлетворение от того, что она права. Знаете, когда кто-то может задать вопрос об одной вещи, но ты не хочешь на него отвечать, поэтому вместо этого ты уходишь в сторону, рассказывая о том, как твой дядя Деннис приехал домой на Рождество и ощупал твоего брата, потому что у твоего брата были длинные волосы и он выглядел как девочка, и когда он взбунтовался, это привело к серьезной ссоре, в результате которой дяде пришлось протрезветь или уехать, а ваш брат подстригся, а затем пришел в семью, где представил своего лучшего друга Шона как своего партнера? Да, это было так, в форме письма. Вместо того, чтобы просто сказать Грейнджер: «Нет, я не избегаю тебя, я просто немного занят в данный момент» — вместо этого мой ответ превратился в рассказ о том, что Дафне нужно было вернуть цвет волос к блондинистому, и о трудностях, с которыми я столкнулся, пытаясь подобрать точный цвет, потому что, по-видимому, ключевой ингредиент нужно было купить у ведьмы, которая хотела пойти на свидание, и как поиски подходящего оттенка привели к возможному распаду моей дружбы с Блейзом… Да, это была катастрофа. Грейнджер ответила мне вполне адекватною. Дорогой Малфой, О чем, черт возьми, ты говоришь?! С уважением, Гермиона Уизли. P. S. С чего бы Пэнси захотела снова встречаться с тобой? Разве она не слышала, что нельзя мыть руки грязной водой? Это заставило меня расхохотаться (да, я знал, что смеюсь над собой и Пэнси, но не мог остановиться), и мне пришлось присесть, чтобы унять боль, которая появилась у меня в боку. По крайней мере, я убедил Грейнджер больше никогда не задавать мне вопросов. После этого я ничего о ней не слышал, хотя о ней довольно часто писали в газетах. Пресса сообщала, что они с Поттером спорили по поводу предложенного ею законопроекта. Были фракции, которые задавались вопросом, не было ли все это политическим ходом министра магии. Она пытается манипулировать общественностью? Пытается ли она повлиять на апелляцию Люциуса Малфоя? Берет ли она взятки от семьи Малфоев? Забыла ли Гермиона Уизли о жертвах войны? Является ли Гермиона Грейнджер сторонницей пожирателей смерти? Как обычно, газеты специализировались на предвзятых и сенсационных репортажах, настоящая журналистика — это запоздалая мысль. И, как обычно, они искали ее худшую фотографию, какую только могли найти. Она всегда выглядела так, будто никогда даже не слышала о расческах. И, конечно, меня навестили Поттер и его приятель. Они появились у главных ворот, и я не торопился, прежде чем почтить их своим присутствием. Меня тихо отвели в отдел авроров, где поместили в комнату для допросов, отобрали у меня волшебную палочку и, как ни странно, галстук. Я не знаю, что, по их мнению, я собирался сделать, но если они думали, что я смогу справиться с двумя опытными аврорами при помощи галстука, кто я такой, чтобы спорить с их репутацией? — Должен ли я нанять адвоката? — Тебе нужен адвокат? — спросил Поттер. — Чем обязан? — Мы просто поболтаем, — сказал Уизли, но его тон был недружелюбным. — Когда ты в последний раз разговаривал с Гермионой Уизли? Мне нечего было им сказать. Они еще не предъявили мне обвинения, и мне не предоставили доступа к адвокату. Я только посмотрел на глухую стену и усмехнулся. У меня неплохо получается посылать людей нахуй, не прибегая к словам. Я занимался этим в течение многих лет в Хогвартсе, и к тому времени, когда я попал в Азкабан, одного взгляда было достаточно, чтобы понять все. Вот и все, что Поттер и Уизли получили от меня в тот день — одну большую выебку. Допрос продолжался пять часов. Это еще одна вещь, которой я научился в Азкабане — терпению (ну, не совсем), но и пять часов спустя я все еще не произнес ни слова. Через некоторое время их смена закончилась, и сверхурочная работа больше не имела смысла. Они отпустили меня, и к тому времени, когда я вошел в лифт, Поттер уже ждал меня там. Как, во имя Мерлина, он это сделал?! Я чуть не бросился к двери, но лифт уже закрылся и двигался в вестибюль. Я отступил в сторону, и он посмотрел на меня с каким-то отстраненным, осуждающим презрением. — На что, черт возьми, ты смотришь, Поттер? — Если ты причинишь Гермионе какой-либо вред, прямо или косвенно, — он бросил на меня острый взгляд, и я нахмурился еще сильнее. — Я хочу, чтобы ты знал, что я лично убью тебя. Я заявлю, что это была самооборона. Я глава департамента авроров и член Визенгамота. Мне это может сойти с рук. Лифт звякнул, и он вышел в вестибюль впереди меня. Я взвесил все варианты того, чтобы заколдовать его прямо здесь и сейчас, но в конце концов решил, что он того не стоит. Я просто не мог заставить себя наплевать на него. И все же я держался подальше от Грейнджер. А потом, когда я меньше всего этого ожидал, я получил от нее письмо, в котором она говорила, что мне не следует посылать Скорпиусу выговор за неуд, который он получил на пробных экзаменах по Трансфигурации. Я понятия не имел, о чем она. Я сел, чтобы написать ей об этом, но в этот самый момент сова из Хогвартса принесла письмо. Оно было от учителя Трансфигурации Скорпиуса, который выражал беспокойство по поводу того, что он получил плохую оценку на пробном экзамене. На мгновение я задумался, а не обладает ли Грейнджер даром предвидения. У меня всегда было впечатление, что она не придавала особого значения гаданию, но, поразмыслив, я понял, что она, должно быть, узнала это от Розы Уизли. Я решил последовать совету Грейнджер и не посылать ему кричалку, подобную той, что он получил от меня в прошлый раз за провал Защиты от темных искусств. Он все еще был наказан за свою маленькую выходку, когда украл мою змею и чуть не убил Розу (я до сих пор не вернул ту змею, а он утверждает, что не знает, где она). Кроме того, сейчас я действительно сожалею о кричалках, поскольку это, как можно догадаться, послужило толчком к ухудшению моих отношений с сыном. Ближе к концу первого семестра я отправил ему кричалку за провал экзамена по Зельеварению, и с таким же успехом я мог бы поставить ему Черную метку. С этого момента все пошло под откос. Я написал ей ответ, поблагодарив за совет. С тех пор мы переписываемся, обсуждая все в целом и ничего конкретного. Мы ни разу не заговорили о моем отце. Затем, три недели спустя, я получил еще два письма, когда однажды вечером сидел с Блейзом и Пэнси в гостиной и пил напитки в ожидании ужина. Первое было от учителя Трансфигурации Скорпиуса, который сообщал мне, что ему значительно лучше. Второе письмо было от самой Грейнджер, в котором она сообщала мне, что не примет отказа, что я должен встретиться с ней по адресу, указанному в прилагаемом портключе, или она прибудет прямо сейчас. Я посмотрел на своих гостей и отчетливо представил себе катастрофу, которая могла бы произойти, если бы Грейнджер постучала в мою дверь прямо сейчас. Пэнси понятия не имеет, что мы с Грейнджер в хороших отношениях, и в настоящее время, как и весь остальной волшебный мир, думает, что она самая распущенная особа на свете. Блейз по-прежнему считает, что все это игра. Что, если Грейнджер каким-то образом расскажет им, что я провел с ней Новый год и назвал ее красивой, что мы общались при помощи писем? Этого нельзя допускать. Я лучше буду есть гвозди. Ржавые гвозди. Я немедленно встаю и бормочу извинения по поводу чрезвычайной ситуации, и как только дотрагиваюсь до закрытой, безобидной старой мыльницы, я со свистом уношусь в другое место. Сейчас четверг, шесть часов вечера, и она ведет меня по улице в пригороде Суррея. Улицы тихие, а небо выглядит безмятежным. В конце длинной улицы находится гигантский собор, построенный в готическом стиле. Небо за ним местами темно-серое, а в нижней части — ослепительно-красное. Я знаю, что Грейнджер вызвала меня сюда не только из-за захватывающего вида. Я смотрю на адрес и схему проезда, которые она записала, просто чтобы убедиться, и спешу по подъездной дорожке к дому, который выглядит как все остальные дома на этой улице, за исключением двора, который выглядит так, словно к нему относились с любовью и заботой. Сегодня седьмое марта, и цветы уже начинают распускаться. Мама бы позавидовала. Я стучу в дверь три раза, и она немедленно открывает. Я вхожу внутрь, прежде чем она успевает пригласить меня войти. — Хм, я не вижу ни одного вампира, — бормочет она, закрывая дверь. Я решаю проигнорировать ее колкость. — Грейнджер, зачем ты меня сюда позвала? Что за срочность? У меня была довольно важная встреча! — не думаю, что нужно уточнять, что моей важной встречей было обсуждение последних сплетен с Пэнси и Блейзом. — И где я, черт возьми, нахожусь? — У тебя в руках адрес. — Грейнджер! — Это была шутка! — я смотрю на нее, притопывая ногами и скрестив руки на груди. — В последний раз, когда я видела их, они были в саркофаге, — она бросает на меня многозначительный взгляд. — Я не чопорный. — Да, конечно. Это дом моих родителей. Я позвала тебя, потому что нам нужно кое-что обсудить. Тебе нужно открыть свою каминную сеть. Я не могу продолжать посылать тебе сов. Я не хочу объяснять ей, почему я не хочу/не могу подключить свой камин к каминной сети. Примерно секунду она смотрит на меня с надеждой, что я объясню, но я просто обрываю ее словами. — Где твои манеры? Ты не собираешься взять мое пальто? Она хмурится, берет мое пальто и, даже не глядя, перекидывает его через плечо. Оно оказывается на полу перед дверью черной кучей. Я даже не знаю, почему на мне пальто. Погода достаточно теплая, чтобы оставить его дома. Но все равно, это мое пальто! — Тебе пять лет, Грейнджер? — она закатывает глаза и уходит от меня. — Не уходи от меня! Я достаю волшебную палочку, чтобы повесить пальто на вешалку, а затем следую за ней в помещение, похожее на кухню. Она маленькая и уютная, с круглым столом в центре. Стены выкрашены в приятный нежно-голубой цвет. Свет лампочек на потолке игриво отражается от маленьких красивых голубых керамических плиток на задней панели. Над входом в кухню висит распятие, а над окнами висит что-то похожее на засушенные пальмовые листья в форме креста. Я чувствую себя невероятно неуютно. Я неловко стою у стола, не зная, чем себя занять. У меня такое чувство, что у меня слишком много конечностей. Я не знаю, что делать со своими руками, поэтому засовываю их в карманы. Тем временем она едва может усидеть на месте. Она мечется по кухне, лихорадочно открывает шкафы и в целом похожа на нервную наркоманку. — Я бы позвала тебя к себе домой, но, несмотря на то, что Рона нет дома, у Гарри есть круглосуточный доступ к моему камину и полный доступ через мои чары. Мой дом — это его дом, ты знаешь, так что в любой момент он может буквально войти в мою гостиную, и я не хочу, чтобы он… быть вынужденной объяснять… Мы и так находимся на достаточно шаткой почве, — я хочу спросить ее, что она имеет в виду, но она продолжает, прежде чем у меня появляется возможность. — Я сообщила, потому что ничего не слышала от тебя относительно апелляции. Я вижу, что вы с Нарциссой подали необходимые документы, но я так и не узнала ни твоего, ни ее мнения по этому поводу. Возможно, они захотят взять интервью у тебя, Нарциссы и Скорпиуса. Я внесла законопроект в Визенгамот, но от тебя не было ни слуху ни духу, хотя твое имя так часто упоминается в газетах, что его можно было бы использовать как вспомогательный глагол. Ты ничего не рассказал мне о том, как складываются твои отношения со Скорпиусом. Они улучшаются, ухудшаются или зашли в тупик? — Я не знал, что тебе нужен отчет о состоянии дел. — Я не знаю. Я просто немного обеспокоена, вот и все. Ты написал мне то нелепое письмо, когда я спросила, не избегаешь ли ты меня, — о нет, вот оно. Она собирается напомнить о том, что я сказал в ту ночь, о которой я мечтал, чтобы этого никогда не случилось. Что ж, справедливости ради, это название длинного списка, и слова о том, что я нахожу Грейнджер красивой, стоят только на десятом месте в этом списке, но все же они попали в первую десятку, так что для меня это мини-катастрофа. Она продолжает. — …и это меня немного обеспокоило. Кстати, я думаю, из тебя получился бы отличный политик. Похоже, ты умеешь уходить от прямых ответов на вопросы. — Да, я уверен, что общественность жаждет нанять бывшего пожирателя смерти на пост министра магии. — Что ж, министр магии, возможно, немного амбициозен. Возможно, ты не хочешь стремиться к звездам, но, возможно, тебе больше по душе быть на вершине власти. — Хм, например, я хожу по школам и рассказываю детям, на что обращать внимание? — Это на тебя они должны обращать внимание! — она поворачивается ко мне и говорит это с улыбкой, так что я не чувствую, что должен обижаться. Кроме того, если это правда, то действительно ли это оскорбительно? Ее глаза немного покраснели, как будто она плакала. Она замечает, что я пристально смотрю на нее, готовясь спросить, не плакала ли она, и отворачивается, чтобы открыть холодильник. Она что-то говорит мне, но я ничего не слышу, потому что все, на чем я могу сосредоточиться — это ее бедра в серой юбке. — …в общем, я не могу предложить тебе ничего, кроме ужасного на вкус цельнозернового печенья, овсяных хлопьев и свежевыжатого свекольного сока, — говорит она, выпрямляясь и закрывая дверцу холодильника. Она поворачивается ко мне. — Что? — Что? — я почти кричу на нее, защищаясь. Она смотрит на меня в замешательстве. Холод из холодильника сильно подействовал на нее, и я вижу, как под рубашкой у нее выделяются две острые ямочки на сосках. Она плотнее запахивает пиджак и скрещивает руки на груди. Я молю бога, чтобы она не заметила, как я на нее смотрю. Чтобы сменить тему, я спрашиваю ее. — Где твои родители? — сразу после того, как я это говорю, я понимаю, что она, вероятно, только что сказала мне, где они. У нее такое выражение лица, как будто она не может понять, глухой я или глупый. Я не возражаю против того, что она выберет прямо сейчас, потому что правда — что я на самом деле оценивал ее — слишком унизительна. Я чувствую тяжесть от отвращения к себе и вины. Я не знаю, что хуже: то, что меня тянет обратно в мир компании и плоти, или то, что человек, который ведет меня туда, — Грейнджер. Чем больше я размышляю об этом, тем больше убеждаюсь в том, что мне стыдно за то, что эти чувства продолжают возникать в ее присутствии. Я не могу вспомнить, когда в последний раз я испытывал какое-либо длительное влечение к какой-либо девушке, особенно к девушке, которая не была моей женой. Я уверен, что это не имеет никакого отношения к Грейнджер как таковой. Я уверен, что что-то в ней просто вызывает у меня такую реакцию, например, чувство дежавю или что-то в этом роде. Однако я не уверен, что могло послужить толчком. Все, что я знаю, это то, что рядом с ней я чувствую себя немного легче, и что само по себе это не имеет смысла, потому что эта женщина бесконечно раздражает меня. — Ты глухой или тупой? Понимаете, что я имею в виду. — Я только что сказала, что мои родители сегодня вечером в пабе. Это вечер викторин, их тематика — религия и литература, — она указывает на распятие на стене в качестве доказательства. — Они проходят оздоровительную очистку, поэтому в доме есть только фрукты для приготовления сока и продукты из цельнозерновой муки. Ты что, не слушал? — Я иногда отключаюсь, когда ты говоришь. Твой голос подобен скрежету ногтей по школьной доске. Мы должны придерживаться сов. Она выглядит так, будто еще один шаг отделяет ее от того, чтобы отправить меня в другое измерение, но я должен был это сделать. Это замечание было ни к чему не обязывающим, но я должен вернуться к нормальному образу жизни, потому что со мной явно что-то не так, если Грейнджер вызывает у меня хоть тень желания. На ней длинная серая юбка и белый прозрачный топ под серым пиджаком. Со своими растрепанными каштановыми волосами она похожа на серебряную вазу, доверху набитую сеном. Не может быть, чтобы эта женщина наконец-то заставила меня почувствовать что-то после стольких лет. — Мой голос звучит именно так? Твой голос обладает предсказуемыми, непрерывными модуляциями ручной пилы, и ты рассказываешь мне о моем голосе? Мы стоим и смотрим друг на друга. Я чувствую себя полным идиотом, просто находясь на этой маггловской кухне, изо всех сил стараясь выбрать место чуть левее Грейнджер и сосредоточиться на нем, а не на ее фигуре. Я нахожу такое развитие событий странным. Я видел Панси только сегодня вечером. Она, как всегда, выглядела великолепно. Почувствовал ли я какое-нибудь волнение в глубине души из-за нее? Неа. Представлял ли я ее обнаженной, когда она говорила? Не в тот момент. И все же, я стою здесь и говорю Грейнджер, что от ее голоса мне хочется заткнуть уши волшебной палочкой, и призрак желания одолевает меня, когда я мысленно снимаю с нее рубашку. Эта мысль почти подкашивает меня. — Малфой, ты в порядке? Ты выглядишь немного нездоровым. Тебя не тошнит? — ее голос звучит приглушенно, словно издалека. Я действительно чувствую себя больным. Я чувствую себя больным и усталым от того, что схожу с ума, потому что, очевидно, именно это здесь и происходит. Я попал в другое измерение и погрузился в жалкую жизнь другого Драко Малфоя, где тело его жены еще не остыло в могиле, а он мысленно трахает Гермиону Грейнджер на кухне ее родителей. — Малфой! Малфой! — Мне нужен стакан воды. Мне нужно присесть, — слышу свой голос издалека. Моя жена, наверное, переворачивается в гробу. Мои бабушка и дедушка, наверное, прямо сейчас переезжают из своего поместья Малфоев. — В чем дело? Ты болен? Ты не поел? Она сует мне в руку стакан с водой и смотрит прямо в лицо. Я осматриваю стакан, чтобы убедиться, что он чистый. К счастью, на нем нет пятен. Я осторожно отпиваю воды, мысленно желая, чтобы Грейнджер ушла. Она наклоняется передо мной, и я вижу, как приоткрывается ее рубашка. Я закрываю глаза. — Ты ел? Я думаю, нам нужно что-нибудь перекусить. Давай пойдем что-нибудь купим. Выпей воды, — я открываю глаза, и она уже выпрямилась, глядя на меня с беспокойством в своих больших карих глазах в стиле Диккенса, окрашенных жалостью. — Пойдем. Нам нужно выйти на улицу, чтобы трансгрессировать. Я установила защиту вокруг дома. Ошеломленный, я выхожу вслед за ней. Я думаю, что я действительно болен или что на меня наложено проклятие. Другого объяснения быть не может. Я смотрю на Грейнджер, когда она протягивает мне мое пальто, и на самом деле ничего к ней не чувствую, так что могу предположить, что это влечение приходит и уходит, как приступы тошноты. Вместо того, чтобы испытывать настоящие приливы и отливы тошноты, я испытываю волны влечения к Грейнджер. Умное, изощренное ругательство, но с какой целью? — Ты уверен, что в состоянии аппарировать? Мы могли бы вместо этого воспользоваться машиной. Я смотрю на «машину», припаркованную на подъездной дорожке. Она серебристая, у нее четыре колеса и двери, и это все, что я могу вам сказать об этой машине. Она оглядывается по сторонам, прежде чем прошептать: «Акцио ключи от машины Audi». Я не успеваю возразить, и она хватает меня за руку и ведет к машине. Двери открываются, и она усаживает меня внутрь, в то время как я нахожусь в подавленном состоянии, все еще не оправившись от того, что произошло на кухне, и от сюрреализма ситуации. Я постоянно спрашиваю себя: «Почему я здесь?», «Что только что произошло?» и «Почему это происходит со мной?» Я чувствую себя так, словно меня только что ударили по голове, и я очнулся в новом и незнакомом месте. Меня смущает, что я нахожусь во власти способности Грейнджер должным образом управлять этим хитроумным устройством. Она говорит мне, что права у нее с девятнадцати лет, но это слабое утешение. Я бы предпочел, чтобы она рассказала мне, что сама изобрела эту машину, что она точно знала, как она работает, и что мечта ее жизни — постоянно и безупречно управлять ею. Она даже пытается преподать мне импровизированный урок. — Смотри, это тормоз, чтобы все остановилось. Это педаль газа, чтобы мы могли двигаться вперед, а это сцепление… — Почему ты босиком? — Что ж, рекомендуется ездить в обуви на плоской подошве, а не в тапочках или туфлях на высоком каблуке, как на мне. Я могла бы преобразить свою обувь, но в последний раз, когда я это делала, чары исчезли в самый неподходящий момент, поэтому я предпочитаю ходить босиком. — В чем же заключается опасность? — Моя пятка могла бы зацепиться за педаль газа, и вместо того, чтобы вовремя затормозить, я бы только ускорилась, и мы могли бы врезаться в кузов грузовика, наша машина взорвалась бы, и мы умерли бы в ужасных муках оттого, что лобовое стекло врезалось бы нам в лицо, затем пламя расплавило бы кожу на наших телах. Я не успел выскочить за дверь достаточно быстро, потому что она заперла ее. Она схватила меня за руку, прежде чем я успел трансгрессировать. — Малфой, Малфой! Я просто пошутила! Я смотрю на нее, а она практически бьется в истерике. — У тебя неуместное и болезненное чувство юмора! — У меня? Это ты отпускаешь шуточки о пожирателях смерти на моем крыльце, — я закатываю глаза, подыскивая подходящий ответ. У меня его нет, поэтому я просто усмехаюсь в ответ. Она качает головой и улыбается мне, почти добродушно, но не совсем. — Просто пристегнись, вот так. Она демонстрирует это, надевая свой ремень, и я следую за ней, хотя где-то в глубине души думаю, что если бы я был в любовном романе, то именно в этом месте она бы наклонилась надо мной, чтобы как следует проучить меня, как пристегивать ремень безопасности. Может ли Грейнджер стать подходящим материалом для любовных романов? Обладает ли она пресным и льстивым характером в сочетании по меньшей мере с десятком неврозов, которые мужчины, как предполагается, находят необычными и милыми? Неа. Смогу ли я когда-нибудь стать мрачным, задумчивым, загадочным типом, который ведет себя по-рыцарски с оттенком опасности, но при этом на самом деле остается хорошим парнем? Ни за что. Во-первых, я блондин. К тому же, Грейнджер слишком умна, чтобы не рассмотреть альтернативу — наклониться надо мной и пристегнуть мой ремень безопасности. Нет, мы никогда не попадем в романтическую историю. Хотя сама мысль об этом забавна, и я невольно усмехаюсь. Она скептически смотрит на меня, без сомнения, задаваясь вопросом, не свел ли меня с ума страх, но ничего не говорит. Вместо этого она поворачивает ключ, и тишину наполняет звук, похожий на низкое, ровное урчание. Мне кажется, что мы продвигаемся вперед без особых усилий с ее стороны. Я нахожу это увлекательным. — Вы, магглы и маглорожденные — величайшая загадка в мире. — Знаешь, раньше ты бы закончил это предложение по-другому и сказал, что мы были величайшей ошибкой в мире. И ты бы не сказал «магглорожденные». Мне нечего на это сказать. Думаю, мне нравится ездить в машине с той единственной целью, чтобы я мог притвориться, что любуюсь бесконечным разнообразием пейзажей, вместо того чтобы реагировать на то, на что я не знаю, как реагировать. Поездка в центр города прошла довольно спокойно, и я благодарен судьбе за это. Я стараюсь дышать ровно и размеренно, когда она выезжает на более оживленную улицу, и мне кажется, что на дороге теперь сотни разных машин. Шум стоит невероятный. Это не шум ветра в ушах, как при полетах на метле, а низкий гул, который пытается разрушить изобретение из стекла и стали, в котором мы сейчас находимся. Это пугает и захватывает одновременно. Она спрашивает меня, что говорят мои отец и мать о ее участии в законопроекте и апелляции, и все, что я могу ей сказать, это: — Они возлагают на тебя свои надежды. Им стыдно за это до глубины души. Она бросает на меня быстрый взгляд и тихо спрашивает: — Тебе тоже стыдно? Так вот почему ты избегал встреч со мной? — Нет, мне не стыдно, — меня удивляет, что я действительно так думаю. — Это не причина, по которой я не хотел тебя видеть, — я, наконец, признаю, что да, я избегал ее, и она реагирует так, как я от нее ожидал (она сразу же вспоминает ту ночь, которой так и не произошло), но не так, как я ожидал. Вместо того чтобы швырнуть мое признание мне в лицо, все, что она говорит, это: — Ты не был настолько пьян в ту ночь. Ты имел в виду то, что сказал? Я смотрю на нее, но ее взгляд сосредоточен на дороге. На самом деле в этом нет необходимости, поскольку машина почти остановилась из-за «пробок», как она это называет. Салон машины освещен неоново-красными и ярко-белыми огнями автомобилей и ярко-желтыми уличными фонарями. Я отчетливо вижу ее профиль, и мне приходит в голову та же мысль, что и в ту ночь. Я отворачиваюсь к окну. — Да, я это сделал и продолжаю делать, — тихо признаюсь я. Я чувствую себя виноватым и возбужденным от этого признания, как будто мне только что сошло с рук грязное преступление, например, кража женского нижнего белья или что-то в этом роде. К счастью, она ничего не комментирует. Вместо этого она резко сворачивает влево и бьет по тормозам. Меня чуть не сшибает с ног! — Черт возьми, ведьма! — Вон в том пабе подают сэндвичи с курицей по-филадельфийски. Не помню, когда я в последний раз ела такие! Я в шоке открываю рот. Она разворачивает машину, чтобы, к счастью, припарковаться перед пабом, и выпрыгивает из нее, пока я борюсь с ремнем безопасности, как неандерталец, которым я и являюсь в этом магловском мире. Эта ведьма невероятна.

***

— Я искала эти сэндвичи в Англии с тех пор, как провела летние каникулы в Америке и попробовала там сэндвич с курицей по-филадельфийски. Я пробовала и другие сэндвичи, но это не то же самое. С тех пор последовала череда маленьких разочарований. — …кульминацией которых, без сомнения, стал твой брак с Уизли? Она делает вид, что не слышит меня. Вместо этого она заказывает два сэндвича (она настаивает, чтобы я попробовал) и наши напитки — стакан воды для себя (она не хочет портить вкус сэндвича, добавляя в него сахар и алкоголь) и джин с тоником для меня (мне было плевать на вкус сэндвича). Мы сидим в кабинке подальше от окна, в глубине паба, как будто мы тайные любовники или что-то в этом роде. Приносят наши напитки, и я внимательно осматриваю свой бокал, прежде чем с благодарностью пригубить алкоголь. — Ты писал Скорпиусу? — спрашивает она. — Да, но он не ответил ни на одно из моих писем. Я все еще пишу, надеясь, что однажды он передумает. — Я знаю. Роза перехватывала ваши письма. Она хранит их в надежде, что однажды он передумает и захочет их прочитать, — меня переполняют такие эмоции, как восхищение и благодарность дочери Грейнджер. — У него были трудные времена в школе из-за того, что все газеты писали об апелляции, поданной мной, о Люциусе и о том, как мой законопроект повлияет на эту апелляцию. В газетах также есть информация о твоих прошлых подвигах. Я делаю, как ты просил. Я писала ему, но ненавязчиво пыталась вразумить его. Он не ответил мне, но у меня появилась новая тактика, и вместо этого я работаю через Розу. Роза говорит, что Скорпиус остается самим собой только тогда, когда играет в квиддич или, скорее, говорит о квиддиче, поскольку ты запретил ему играть в квиддич в наказание за момент со змеей. Она такая же, как и я, и не слишком интересуется спортом, но Ал и даже Хьюго интересуются, поэтому они стараются заставить его продолжать говорить о квиддиче в надежде, что он начнет говорить о других вещах. Я испытываю огромную благодарность к Грейнджер и ее детям. Меня удивляет, что они так заботятся о моем сыне, который, должно быть, действительно доставляет им немало хлопот. У меня никогда не было такой дружбы с самого начала моей жизни. Крэбб и Гойл были для меня головорезами, когда я учился в школе, но они не были моими лучшими друзьями. Моя дружба с Пэнси и Блейзом только укрепилась после войны, когда мы поняли, что нам действительно есть что терять, и это были не только финансовые потери. — Удивительно, не правда ли, — говорю я, сделав большой глоток своего напитка, чтобы подавить нахлынувшие эмоции. — После всей моей тяжелой работы мой ребенок вступил в подростковую жизнь угрюмым, злым и подлым. Другими словами, после всей моей тяжелой работы он все равно превратился в меня. Я рад, что у него есть такие друзья, как Роза и Хьюго, и даже сын Поттера. Она поднимает глаза к потолку, и я тоже смотрю вверх. — Что? На что ты смотришь? — спрашиваю я, потому что все, что я вижу — это скатная крыша. — После того, что ты только что сказал, я в любой момент ожидаю, что в тебя ударит молния и убьет насмерть. Я слегка улыбаюсь, и она тоже улыбается в ответ. — У вас с Поттером все в порядке? — я меняю тему, потому что на меня снова накатывает волна тошнотворного влечения к ней. Нужно еще выпить. — Да. Видишь ли, он в довольно затруднительном положении. Как ты знаешь, он глава департамента авроров и, следовательно, обязан присутствовать в Визенгамоте по должности. Он присутствует только на очень важных судебных процессах, и поэтому его не было там, когда я представляла законопроект Визенгамоту. Я не сказала ему, что собираюсь поднять этот законопроект, или что, когда поступит апелляция твоего отца, я буду тем, кто предложит разобраться в этом вопросе поглубже, потому что я думаю, что Люциус исправился. Он был совершенно сбит с толку этим. Он должен был услышать это в новостях. — Почему ты ему не сказала? Я всегда воспринимал его как твоего второго мужа, но без секса и с огромной стеной уважения между вами. — Я не хотела, чтобы он меня отговаривал. Я знала, что это должно было случиться, поэтому откладывала это до тех пор, пока не стало слишком поздно менять свое решение. Но на самом деле в прессе все оказалось хуже, чем кажется. Сначала «Пророк» увидел ту фотографию, на которой мы ссоримся в атриуме Министерства, и все вышло из-под контроля. Он был расстроен только тем, что я его не предупредила. Конечно, «Пророк» все испортил и представил все намного хуже, чем кажется. Гарри на самом деле поддерживает Люциуса в том, чтобы он не получил Поцелуя. Проблема в Джинни. Трудно поддерживать Люциуса, потому что из-за этого человека твою жену чуть не убили. Я чувствую себя немного неловко, но не так сильно, как следовало бы. У нее такая отстраненная манера говорить на эту тему, что мне кажется, будто она говорит о прошлых преступлениях отца какого-то другого пожирателя смерти. — Разве она не должна быть расстроена и из-за тебя? Я имею в виду, ты ее подруга и невестка. — Она расстроена из-за меня. Прямо сейчас вся семья Уизли немного расстроена из-за меня. Они не понимают, но я их не виню. — А что насчет Уизли? Как дела? — поскольку она упомянула о моем замечании, сделанном на Новый год, я думаю, что имею полное право затронуть тему ее неудачного брака. — На данный момент все… не так хорошо. Он тоже в положении Гарри. Он колеблется, кого поддержать — свою жену или сестру. Я думаю, он обижен на меня за то, что я не предупредила его и вообще начала все это. Это делает отношения между нами немного напряженными, даже больше, чем они есть. — Ты ему не сказала? — Мне просто неудобно говорить… Она резко обрывает меня, и я понимаю, что она не собиралась признаваться мне в этом. Она делает несколько глотков воды, чтобы наверстать упущенное. Я не отказываюсь от нее. — Тебе неудобно разговаривать со своим мужем? Она смотрит в сторону кухни, без сомнения, задаваясь вопросом, где тот официант с ее сэндвичем? — Это просто… мы давно не разговаривали, я имею в виду, по-настоящему не разговаривали, и сейчас мне неловко говорить о чем-то, кроме «во сколько ты придешь домой», «что ты хочешь поесть» и «Падме стало плохо, и она попросила перезвонить ей как можно скорее». И снова я замечаю, что она не собиралась упоминать последнюю часть о Падме. Я подозреваю, что она поссорилась с ним прямо перед тем, как увидела меня, и, следовательно, это стало причиной слез. — Ты из-за этого плакала? Вы двое поссорились сегодня вечером? Она поднимает глаза, почти пораженная тем, что я заметил, что она плакала. Но как раз в этот момент приносят нашу еду, и лицо Грейнджер сияет, как распустившийся цветок. Этот сэндвич стоит того, чтобы увидеть, что, вполне возможно, является лицом Грейнджер в оргазме. Я откусываю от сэндвича и, проглотив, поднимаю взгляд на Грейнджер. На наших лицах одинаковое влюбленное выражение. Возможно, это лучшее, что я когда-либо ел за всю свою жизнь. Хлеб получился пышным, курица нежной, а сырный соус был таким вкусным! Я бы убил свою маму за это. Я откусываю еще кусочек, и это настолько божественно, что я официально объявляю Грейнджер своей новой лучшей подругой за то, что она познакомила меня с этим блюдом. Я хочу узнать имя шеф-повара, чтобы послать ему или ей цветы. Мы со стонами удовольствия доедаем наши сэндвичи. У нас обоих такие довольные лица, как будто мы только что трахались лучше всех в нашей жизни. — Мне придется ходить сюда почаще. — Мне придется ходить с тобой, — говорит она, и мы улыбаемся друг другу. Это далеко не так странно. Мы сидим еще немного, обсуждая еду. Мы болтаем о наших детях, о том, что Хьюго хочет научиться играть на пианино, потому что он интересуется музыкой. Я говорю ей, что умею играть и могу дать ему несколько советов. Она достает из своей сумочки все письма Розы и читает их мне, чтобы я мог понять, что происходит со Скорпиусом. У него не все в порядке. Он отдаляется от своих школьных товарищей из-за всей этой шумихи в газетах обо мне. Я начинаю рассказывать Грейнджер о том, как я понимаю ее, о том, как одиноко я себя чувствовал на шестом курсе, о том, как я был расстроен из-за своего отца. Она терпеливо слушает, не задавая никаких вопросов, просто слушает, и я понятия не имею, как сильно мне это было нужно — по-настоящему поговорить с кем-нибудь. И тут она задает мне неожиданный вопрос. — Почему ты не женился на Пэнси? — Хм. Ну, я полагаю, не каждый может быть таким, как ты, и жениться на своей школьной подружке, как говорят американцы. Ни в каких отношениях нельзя быть по-настоящему уверенным, когда ты так молод. Пэнси — одна из моих лучших подруг, но она слишком близка мне по возрасту, мировоззрению и происхождению, чтобы наш роман не был безоблачным и слегка банальным. Она была рядом со мной во время суда и тюремного заключения, но мы знали, что все кончено. Это была просто рутина и какое-то смутное чувство долга, которое удерживало ее рядом со мной. Когда меня освободили, было вроде как понятно, что наши пути разойдутся. Все было по-другому, когда шла война и я сидел в тюрьме. Тебе кажется, что у тебя слишком короткий промежуток времени, чтобы наслаждаться жизнью, поэтому ты должен воспользоваться моментом и подсчитать все основные качества, которые ты хотел бы видеть в любовнице, сгруппировав их по огромным категориям — у нее есть мозги, она не проклинает меня регулярно, у нее есть деньги, она чистокровная брюнетка… — Что? — она недоверчиво фыркает. — Мне не нравятся светловолосые женщины. Я предпочитаю брюнеток. — Понятно, — она слегка ухмыляется, и кажется, что она запоминает эту информацию на будущее. Если бы я не знал ее лучше, я бы сказал, что Грейнджер, возможно, флиртует со мной. Или, что еще хуже, что я флиртую с ней. К счастью, я знаю лучше. — Когда все уляжется, и не будет ни войны, ни драматических событий, ты поймешь, что на самом деле тебе нужен кто-то, с кем ты можешь поговорить, и от этого тебе не захочется затыкать уши волшебной палочкой. Тебе нужен кто-то, кто будет рядом с тобой, потому что он этого хочет, а не потому, что это правильно. Я полагаю, ей, должно быть, нужно было это услышать, потому что она рассказывает мне, что они с Уизли больше даже не разговаривают и что она почти не видит его из-за его работы и из-за ее работы, но дошло до того, что она даже не хочет его видеть. — Дело в том, что я прекрасно понимаю, что ты говоришь о различиях военного и мирного времени и о том, как это влияет на выбор человека и его взаимоотношения. Я уже знала все недостатки Рона: его эмоциональные колебания, как маятник, варьируются от неспособности воспринимать ситуацию всерьез до того, что он делает из мухи слона, что он все испортит, и его оправдания будут бесконечно более загадочными, чем сам поступок, что он полный неряха. Но во времена, подобные тем, в которые мы выросли, мы бы не придали этому значения. Она сказала мне, что могла бы остаться дома на ночь, но ей нужно было выйти из дома, и она решила позвонить мне. Она понятия не имеет, почему я был первым в списке людей, у которых она нашла убежище. Пока она не произнесла это слово, мы оба не понимали, что сегодняшний вечер был именно таким — как убежище. — Не хочешь сыграть в дартс? — спрашивает она, пытаясь разрушить то, что стоит между нами, и сблизить нас. Я пожимаю плечами в ответ, и она вкратце рассказывает мне, что такое дартс. — Не жульничай, — говорит она мне, когда мы встаем. — Тогда как я должен выиграть? Она закатывает глаза и улыбается, и я не могу не улыбнуться в ответ. Я играю честно и выигрываю у нее во всем. Остаток вечера я хвастался этим, пока она не пригласила меня сыграть в бильярд (опять же, я понятия не имею, что это за игра) и хорошенько надрала мне задницу. Уже почти одиннадцать часов, когда мы решаем покинуть паб. Ночной воздух прохладен, и я чувствую себя странно. Я не надеваю пальто. Мы садимся в машину, она нажимает кнопку, и звучит песня. От алкоголя и приятной беседы в моем теле ощущается легкость. Прошло так много времени, что я почти не осознаю этого, но, по-моему, я испытываю что-то похожее на счастье, окрашенное странными эмоциями, которые я не могу определить. Поцелуй меня крепко, прежде чем уйдешь, Летняя грусть, Я просто хотел, чтобы ты знала, Детка, ты самая лучшая. Сейчас не лето. На дворе конец марта, но было не по сезону тепло. И все же песня что-то во мне задела. Я смотрю на Грейнджер, и на ее лице появляется тень улыбки. Она смотрит на меня и начинает напевать оставшуюся часть песни, которую я не знаю. Она коротко улыбается мне, прежде чем снова обратить свое внимание на дорогу. Я, наконец, понимаю, что это за странное чувство. Это нежелание. Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась, и она тоже, судя по тому, как медленно она ведет машину. Я снова ощущаю волну тошнотворного влечения. Чтобы избавиться от этого, я меняю тему. — И это все, на что она способна? Метлы намного лучше. Она смеется. — Вождение, особенно с переключением передач, может дать ощущение силы, когда ты можешь управлять чем-то таким большим и необычным. Ты можешь по-настоящему ощутить контроль на дороге. Вот, положи руку на рычаг переключения передач. Она берет мою правую руку и кладет ее на рычаг переключения передач, как она это называет, и кладет свою ладонь поверх моей, переплетая наши пальцы. Она ускоряется, и я чувствую, как мое тело вжимается в спинку сиденья из-за резкого изменения скорости. Она едет не тем маршрутом, что мы добирались сюда. Вместо этого она выбирает самый длинный маршрут с наибольшим количеством извилистых дорог и холмов, который только может найти. Она управляет машиной с точностью, о которой я и не подозревал, но я чувствую себя ее частью, когда она заставляет меня переключать передачи. — Как ты узнаешь, когда нужно переключать передачи? — Прислушайся. Ты можешь услышать, как гудит двигатель. Слушай. Двигатель работает громко, почти визжит, как животное на привязи, которое хочет, чтобы его отпустили. Я знаю, что это невозможно, но мне кажется, что я могу отождествить себя с этим неодушевленным предметом. Я чувствую напряжение. Я чувствую потребность разрядиться. Она переключает передачу, сжимая мою руку. — Мощно, тебе не кажется? Она действительно мощная. У меня от этого мурашки по коже. Она проходит повороты на скорости, которая заставляет меня задуматься, не погибну ли я здесь, когда Грейнджер держит меня за руку, но я вижу, что она полностью контролирует этот автомобиль. Она точно знает, что делает, и это хорошо, потому что, если мы разобьемся, я хочу, чтобы она ехала на максимальной скорости, тогда у меня не было бы шансов остаться в живых и остаться парализованным. Я в ужасе, но никогда в жизни я не был так возбужден. Неожиданно мы плавно останавливаемся на подъездной дорожке к дому ее родителей, переключая передачу с пятой на первую. — Метлы лучше, — я чувствую, что должен это сказать, и она издает смешок. Мы держим друг друга за руки чуть дольше, чем это необходимо, замечаем, что делаем, и практически выскакиваем из машины, чтобы избавиться от неловкости происходящего. Мы даже не удосуживаемся подойти к машине с одной стороны. Я не могу, потому что у меня эрекция, и я уверен, что это сделало бы наши отношения еще более неловкими. Но это из-за обстоятельств. Видеть, как любая девушка демонстрирует такую силу, контроль и возможности, меня бы завело. Это вообще не имеет никакого отношения к Грейнджер. Мы стоим там прохладной ночью, а между нами стоит это большое, нескладное сооружение. — Итак, спасибо, что пришел и рассказал мне, как Люциус все воспринял. — На самом деле мы не говорили о моем отце, — напоминаю я ей, и в какой-то момент мы обе виновато переминаемся с ноги на ногу. То же самое и с письмами. Мы должны были написать об апелляции отца, но… — Это… это правда. Как это произошло? Это и было единственной целью нашей встречи… — бормочет она, ее лицо краснеет. Прямо сейчас она — физическое воплощение стыда. Повисает неловкая пауза, пока мы оба гадаем, что это значит. Значит, нам обязательно встречаться снова? Я жду, что она что-нибудь скажет. Она молчит. В конце концов, я говорю: — Спасибо, что присматриваешь за Скорпиусом. Я ценю это. — Я продолжу присматривать за ним и буду сообщать тебе, что с ним происходит, — ее голос звучит высоко и неестественно. Она нервничает. — На этот раз я отправлю тебе сову. — Да, я была бы признательна… за то, что ты думаешь о Скорпиусе. Нам больше нечего сказать друг другу, и нет причин задерживаться, но мы хотим это сделать. Она должна пойти проведать своих родителей, а я должен отозвать поисковую группу Пэнси для меня. Я уверен, что она связалась с Департаментом авроров и пытается объяснить, что, хоть я и ушел добровольно, она почти уверена, что меня похитили. — Итак, что касается апелляции твоего отца… — Увидимся, Грейнджер. На том же месте? — я возвращаюсь на улицу и прямо перед тем, как трансгрессировать, слышу, как она говорит: — В следующий раз я научу тебя играть в бильярд, — торопливо говорит она, и я широко улыбаюсь, понимая, что следующий раз обязательно будет. Я поворачиваюсь и вижу, что она разочарована — точно так же, как тогда, когда поняла, что ее великолепный сэндвич почти готов. Я выхожу за ворота своего дома с тем же чувством, что и она. Я не хотел расставаться с ней. Я никогда не чувствовал себя более чужим. Это была одна из лучших ночей, которые у меня были за последние годы, и это была ночь с девушкой, которую я, клянусь, ненавидел. Я чувствую себя виноватым и под кайфом. Наверное, это из-за алкоголя. Я должен перестать пить в ее присутствии.