Глава 10. Гермиона. Часть первая

Вечер пятницы, и я смотрю на белый конверт, лежащий передо мной. Я сижу на кухне с чашкой чая, после того как только что написала ответ Малфою, что не смогу встретиться с ним позже в пабе, который находится рядом с домом моих родителей. Я говорю ему, что заболела. Надеюсь, он получит письмо вовремя. Я действительно хочу, чтобы он снова включил свою каминную сеть, но в тот единственный раз, когда я заговорила об этом, он был в плохом настроении. Я просто знаю, что это как-то связано с инцидентом, который произошел три или четыре года назад. Каждый раз, когда я пытаюсь ненавязчиво спросить, что случилось, он бросает на меня такой взгляд, от которого у меня сводит кишки, и я понимаю, что лучше не расспрашивать его дальше. Не могу поверить, что знаю, что означают взгляды Малфоя. Я полагаю, именно это и происходит, когда ты тайно встречаешься с кем-то каждую пятницу, чтобы выпить и съесть лучший в мире сэндвич на протяжении примерно трех месяцев. Неужели все это время было одной большой уловкой? Мне трудно в это поверить. Он действительно ненавидит лучшую часть моего тела и втайне придумывает способы свести на нет мое существование, как только получит то, что хочет? Он действительно использовал меня и мою дочь как средство достижения цели? Я искренне надеюсь, что нет, потому что я заставлю его пожалеть об этом. Я позабочусь о том, чтобы мое лицо было первым, что он увидит, когда проснется утром и ляжет спать ночью в камере пыток, которую он называет Малфой-мэнор. Я буду преследовать его вечно, до того дня, когда он возьмет в руки волшебную палочку и попросит своего сына кинуть в него Аваду Кедавра, просто чтобы выкинуть меня из своей головы. У меня руки трясутся от ярости при одной мысли об этом. Я знаю, что на самом деле это не из-за Малфоя. Роза поделилась со мной своими подозрениями еще в воскресенье, и я не была так расстроена. На самом деле, Малфой рассматривал возможность использовать меня, но отказался от нее после того, как я… подружилась с ним, я полагаю. Я планирую поговорить с ним об этом, как только смогу собраться с мыслями. Я ищу подходящую возможность и достаточно времени, чтобы тщательно выстроить свои аргументы. Малфой умен. Он не такой, как Рон, которого я могу завалить в споре. Я действительно спокойно относилась ко всему этому всю неделю, думая о прекрасной возможности встретиться с ним лицом к лицу. Я полагаю, что отказ Визенгамота в апелляции Люциуса — это прекрасная возможность. Вот из-за чего я действительно зла. Люциус проиграл апелляцию. Они отказали в этом по личным причинам, а не на основании закона. Им просто не нравится Люциус Малфой, и я сказала им об этом, но не в таких приятных выражениях. Слова «фанатичные», «устаревшие» и «придурки», возможно, были произнесены сегодня днем после того, как апелляция была отклонена. Это меня разозлило, не столько из-за того, что они отклонили апелляцию, сколько из-за того, что я так сильно переживала по этому поводу. Я практически разглагольствовала перед ними после того, как они отклонили апелляцию большинством голосов, основываясь исключительно на том факте, что им просто не нравится Люциус Малфой. Не поймите меня неправильно. Люциус нравится мне не больше, чем им, но я член Визенгамота и верю в справедливость, равенство и беспристрастность закона. Очевидно, они тоже в это верят, за исключением тех случаев, когда дело касается Люциуса Малфоя. Что меня по-настоящему злит, так это то, что я молю небеса, чтобы после того, как я вложила все свое сердце и душу в это обращение, Малфой понял, что он не просто использовал меня, и после того, как он услышит эту новость, он просто не бросит меня. От этой мысли у меня становится тяжело на сердце и появляется чувство вины. Мне не следовало бы так сильно беспокоиться о нашей дружбе с ним, но я беспокоюсь. Я пока не могу встретиться с ним лицом к лицу. Я не переживу, если он сочтет, что я перестала быть ему полезной. Он не мог лгать мне все это время. Он должен был быть величайшим актером в мире. Возможно ли, чтобы он так фальшиво улыбался? Да, он улыбался в моем присутствии. Мы наконец-то признались, что нам нравится чувство юмора друг друга и мы ценим его. Возможно ли, чтобы он притворялся, что слушает? Он слушает с таким пристальным вниманием, как будто я рассказываю ему, как превратить свинец в золото. Он даже обращает внимание, когда я рассказываю о мельчайших деталях моего законопроекта, который я пытаюсь провести. Никто из моих друзей не смог бы заснуть до того, как я закончу. Он не только не спит, но и задает вопросы! Мог ли он изобразить интерес к маггловской культуре? Однажды мы пошли в кино. Он был в восторге и потом без умолку рассказывал о фильме, как ребенок. Он все время уговаривал меня снова сходить в кино. Мы говорили о книгах, спектаклях и пьесах, которые потом были экранизированы. Он составлял длинный список фильмов, которые должен посмотреть вместе со мной. Я продолжаю его отговаривать, потому что большинство этих фильмов сейчас не показывают в кинотеатрах, и я уж точно не могу привести его к себе домой, чтобы он посмотрел их на диске. Я могу только представить, какая разразилась бы катастрофа, если бы Рон или Гарри, придя домой, застали Малфоя, который прижимался ко мне на диване и ел попкорн с маслом, пока мы смотрели «Обычные подозреваемые». Теперь он так хорошо меня знает. На днях он удивил меня, встретив в доме моих родителей (в тот вечер меня ждало много сюрпризов, во-первых, мои родители не собирались в тот вечер в паб на викторину, а во-вторых, им очень понравился мой новый друг, Драко Малфой — «он очаровательный», — сказала мама) и напомнила маме, что я не люблю мороженое с орехами. Мама! Я не должна удивляться. Время от времени у моих родителей случаются провалы в памяти, несмотря на то, что они отходят от заклятия памяти. Мороженое — это мелочь. Иногда они забывают меня… снова. Это случилось однажды, когда он был там с ними. Всего на несколько мгновений они повернулись ко мне и посмотрели так, словно я была каким-то грабителем, забравшимся к ним на кухню. Это было больно. Каждый раз больно. Это длится всего несколько мгновений, прежде чем их мозг переключается, и они снова начинают смотреть на меня с осознанием любви в глазах, но каждый раз, когда это происходит, это причиняет боль. Малфой так странно посмотрел на меня, когда это произошло, но потом он сделал очень странную вещь. Он держал меня за руку и позволил мне выплакаться у него на плече, когда чувство вины за то, что я так поступила со своими родителями, охватило меня, как это часто бывает. Он ни разу ничего не сказал о слезах, запятнавших его рубашку. Он меня заинтриговал. Но знаю ли я что-нибудь о нем на самом деле? Обычно он избегает любых упоминаний о своей жене. Несмотря на то, что он был совершенно откровенен в своих чувствах по поводу поразительного сходства Дафны с его женой, когда ее волосы были выкрашены в черный цвет, это все, что он может сказать о ней. Он по-прежнему сдерживает себя в том, насколько он позволяет мне видеть его истинные чувства по поводу важных вещей, таких как его родители, Скорпиус и его жена. Он никогда не был так пьян, как на Новый год, чтобы снова допустить подобный эмоциональный срыв. Знаю ли я о нем что-нибудь, кроме поверхностных сведений, например, какие блюда он любит, какое вино предпочитает и как он провел свое детство до Хогвартса? Чтобы отвлечься, я открываю белый конверт, лежащий на столе. Это решение Визенгамота, и мне пришлось перечитать его три раза, чтобы убедиться, что я все правильно поняла. Уважаемая миссис Уизли, Мы, Визенгамот Министерства магии Соединенного Королевства, обращаемся к вам с письмом в связи с прискорбным завершением рассмотрения последней апелляции по делу Люциуса Малфоя сегодня днем, 25 мая 2018 года. Поддерживая дело Малфоя, вы выдвинули ряд претензий к членам Визенгамота и Министерству магии, которые являются как ложными, так и унизительными. Ваша лояльность и приверженность неизменной поддержке Визенгамотом справедливости и равенства кажутся сомнительными в свете недавних событий и вашего поведения. В связи с этим мы с сожалением сообщаем вам, что ваше членство в Визенгамоте будет приостановлено без выплаты заработной платы немедленно после этого письма. Кроме того, следует отметить, что некоторые члены Визенгамота рассматривают свои варианты подачи исков против вас по обвинению в диффамации с целью взыскания убытков и судебных издержек и, в частности, судебного запрета, запрещающего вам в дальнейшем делать подобные ложные и порочащие заявления. Мы воздержимся от использования этих средств правовой защиты только в том случае, если вы немедленно подтвердите эту переписку открытым письмом к нам, в котором откажетесь от того, что вы сказали, и сформулируете это в форме, подходящей для публикации. С уважением к вам, Диана Эванович Заместитель министра магии Меня отстранили от работы. Я сижу здесь и тупо смотрю на последнюю попытку Министерства избавиться от людей, которые недостаточно активно занимаются своим дерьмом. Они не могут уволить меня, потому что у меня есть контракт, но они могут полностью лишить меня должности, сделав ее несуществующей в Визенгамоте. Это будет их следующим шагом? У меня что-то трепещет в груди, и на мгновение я задумываюсь, не сердечный ли у меня приступ или инсульт. Мои мысли возвращаются к Гарри. Я не получала от него ни писем, ни визитов, ни звонков по камину, поэтому могу только предположить, что либо ему не дали копию этого письма, либо, что более чем вероятно, он его еще не видел. Я подозреваю, что они будут ждать до самого последнего момента, прежде чем отправить ему это письмо о моем увольнении. Они знают, какую реакцию они получат от него — много криков и негативных отзывов в прессе. Он этого не потерпит. Что касается меня, я не знаю, как к этому относиться. Я оцепенела. Камин загорается, и на несколько мгновений вся кухня заливается зеленым светом. Как ни странно, я помню, как Малфой говорил мне, что зеленоватый свет в гостиной Слизерина действует на него успокаивающе, и вспышка камина всегда напоминала ему об этом. Это единственное, чего ему не хватает в его каминной сети. Я оборачиваюсь, нелепо и нелогично ожидая увидеть Малфоя, но вместо этого это Рон. Я очень удивлена, что он вернулся домой так рано. Без нескольких минут шесть. Я чувствую странное разочарование и знакомую вину. — Ты рано вернулась, — говорит он мне и садится напротив. — Я как раз собиралась сказать тебе то же самое, — он слабо улыбается, но не отвечает на мой подразумеваемый вопрос. Что-то не так. Я вижу это по тому, как он смотрит на свои руки, на стол, на стены, куда угодно, только не на меня. Минуту или две он сидит молча. Я жду, не пытаясь завязать разговор, все равно не в состоянии придумать ничего, что не имело бы отношения к моему недавнему отстранению. Я пока не в настроении говорить об этом, по крайней мере, пока я не осознала, что все это значит. Я уже собираюсь открыть рот, чтобы спросить его, не хочет ли он чаю, ужина, чего-нибудь еще, чтобы нарушить это неловкое молчание (странно, я помню, как однажды наше молчание было дружеским, а не раздражающим), когда он решает, что набрался достаточно смелости, чтобы заговорить. — Я ненавижу свою работу. Когда война закончилась и Бруствер попросил нас с Гарри стать аврорами, я отчетливо помню, как подумал, что он приглашает меня, потому что я был в одной комнате, и он не хотел показаться грубым. Это как когда тебе по-настоящему нравится девушка, и ты хочешь пригласить ее на чай к себе домой, но там ее тупой лучший друг, так что тебе приходится приглашать и его. Я делаю глоток чая, чтобы скрыть выражение «что-черт-возьми-с-ним-происходит» на моем лице, и пытаюсь вспомнить, случались ли когда-нибудь подобные ситуации в нашей дружбе с Гарри. — Я убежден, что именно поэтому Роза в конце концов пригласила Малфоя к нам домой на День подарков. Она не хотела быть грубой с ним. Иногда я жалею, что мы были такими хорошими родителями. Нам следовало воспитать ее такой, чтобы она время от времени становилась грубой стервой. Знаешь, дай ей проявить свою внутреннюю Пэнси Паркинсон. Я понимающе усмехаюсь, потому что Малфой сказал мне, что, хотя Пэнси все еще стерва, ее преданность не имеет себе равных. — Ладно, отец года, вернемся к сути. — Верно. Вы с Гарри любите свою работу и имеете на это полное право. В вашей карьере случаются замечательные и запоминающиеся моменты, приносящие удовлетворение. Вы в одиночку остановили рабство эльфов. Ты удивительная. Ты удивительный человек. Ты могла бы лгать Визенгамоту, или грабить старых ведьм, или пинать совят, и ты все равно была бы великолепной, потому что я знаю, что ты делала бы это для блага кого-то другого, для общего блага. Я медленно ставлю чашку на стол. Он знает, что произошло? Он продолжает, не обращая внимания на мой смущенный и встревоженный взгляд, что вполне понятно, поскольку он все еще смотрит на сковороду на плите, как будто разговаривает с ней. Кроме того, должна ли я сомневаться в том факте, что он считает меня достаточно удивительной, чтобы грабить старых ведьм и выходить сухой из воды? — Что ж, Гарри есть Гарри. Больше сказать нечего. Мне не нужно говорить, какой он удивительный. Это есть в учебниках истории. А я? У меня нет запоминающихся, приносящих удовлетворение карьерных высот. Например, сегодня меня вызвали по делу, и там произошел взрыв унитаза. Давай не будем вдаваться в подробности, но после этого я ни черта не слышал. Извини за каламбур. Я возвращаюсь в министерство, и знаешь, с кем я столкнулся? Я буквально налетел на них, потому что взрыв повредил мое внутреннее ухо, так что ходьба была больше похожа на череду падений, которые я едва избежал. — Боже мой, Рон! Ты в порядке? — Сейчас я в порядке, но тогда — нет. В общем, выходя из лифта, я столкнулся с Мими. Ты знаешь Мими, актрису-вейлу, которая играла в той пьесе — я не могу вспомнить ее имя, у нее нет фамилии? Я киваю. Мне не нравится эта женщина. У нее и у стула, на котором я сижу, схожий стиль игры — деревянный, конечно. — Она великая актриса. Она узнала меня. Она остановилась и что-то сказала. Я не расслышал ее как следует, поэтому отреагировал соответствующим образом. Я спросил: «ЧТО?» и на этом все закончилось. Это был кульминационный момент моей карьеры. — Рон, я уверена… Он нависает надо мной. — По-моему, на прошлой неделе она сказала, что ей понравилась моя колонка. Я прочитал по ее губам, и это выглядело именно так. Она не сказала: «Спасибо, что задержал тех ребят, которые снова занимаются этим дерьмом со взрывающимися туалетами». Извини за каламбур. Но нет, она говорила о моей колонке. И это было главным достижением моей карьеры, Миона. В чем я хорош, так это в написании забавных историй о квиддиче. Из меня никудышный аврор. — Рон… — Я уволился с работы, Гермиона. Я все еще работаю в газете неполный рабочий день, но это то, чего я хочу. Он, наконец, смотрит мне в глаза, и я чувствую себя так, словно меня только что ударили под дых. Это потому, что я занимаюсь здешними счетами и в любой момент могу мысленно обсудить наше финансовое положение. Мы только сейчас начали накапливать наши сбережения, потому что недавно купили и отремонтировали этот дом. Ипотека непристойна, потому что мы живем не в волшебном сообществе, а немного в стороне от маггловской деревни. Теперь все ляжет на меня. Жалких грошей от этой работы Рона никогда не будет достаточно. Мои руки, лежащие на выскобленном гранитном кухонном столе, начинают дрожать. С какой стати нам нужен был гранитный кухонный стол? — Я знаю, что ты злишься. — Я не злюсь. — На самом деле злишься, потому что у тебя такая жалкая полуулыбка, которая еще хуже, чем если бы ты хмурилась и кричала. — Я не сержусь. Просто… — я опускаю взгляд на внушительное официальное заявление, лежащее на столе. — Послушай, я наконец-то делаю что-то для себя. Я смотрю на него, не веря своим глазам. К счастью, от слез меня спасает приступ гнева. — Ты наконец-то что-то делаешь для себя? Ты никогда не мог быть серьезным. — Что это значит? — Почти год ты отказывался от нашего брака. Ты даже больше не целуешь меня. Я тебя почти не вижу. Ты говоришь, что стремишься к ясности. Ты заставляешь меня готовить два ужина — один для меня и детей, а другой вегетарианский — для тебя. Ты бросил пить. Ты отказался от мяса. Похоже, ты отказался от секса. Ты перестал общаться со мной. Ты говоришь мне, что ищешь что-то, какой-то смысл в своей жизни, как ты говоришь. У тебя кризис среднего возраста, Рон, и из-за этого я не могу найти к тебе подход. Ты ни в чем не виноват. Я должна быть заботливой женой. Если я этого не сделаю, то стану сварливой женой, которая не поддерживает своего мужчину. — У меня нет кризиса среднего возраста. У тебя был кризис, очевидно, из-за того, что ты внезапно взялась за дело Люциуса Малфоя. Ты знаешь, через что я прошел из-за тебя? Министр попросил Гарри, а не меня, из-за конфликта интересов или чего-то подобного, провести расследование, чтобы выяснить, не имела ли ты дел с пожирателями смерти, не поддерживала ли ты идеологию пожирателей смерти. Я смотрю на него с открытым от шока ртом. Гарри следит за мной? Мое лицо вспыхивает, когда я вспоминаю все те пятничные вечера, которые я проводила с Малфоем. Я жду, что Рон что-нибудь скажет по этому поводу. — Ты проявляешь больше интереса к Люциусу Малфою, чем к собственному мужу. Мы с Гарри должны защищать тебя перед Джинни и мамой. Я должен постоянно повторять, что нет, моя жена не сошла с ума. Я должен поддерживать тебя, когда ты творишь такое дерьмо. Ты даже не обсуждаешь это со мной. — Когда «Пророк» опубликовал те истории о том, как я медленно впадаю в маразм, ты похлопал меня по плечу — моему плечу! — ничего не сказал и пошел работать в «Чертовом пророке». Мы уже давно ничего не обсуждали, Рон. И, честно говоря, я не думаю, что хочу сейчас это делать. — Почему нет? — Потому что… — я громко вздыхаю, и мне кажется, что это вырывается из глубин какого-то далекого места. Я чувствую усталость и едва слышно бормочу: — …потому что мне просто все равно. Он смотрит на меня некоторое время, выражение его лица такое же усталое, как и у меня. — Ты с Падмой? Он закатывает глаза и вздыхает. — Я не с Падмой. Я ни с кем. — Ты со мной, — тихо напоминаю я ему. — Я так не думаю, — он напоминает мне. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, — тихо говорю я. Мы сидим так несколько неловких мгновений, прежде чем он встает и ненадолго уходит наверх. Я кладу голову на стол, чувствуя тошноту и головокружение. Кажется, я что-то вспомнила о своей предыдущей лжи Малфою. Через некоторое время я слышу, как Рон спускается по лестнице, его тяжелые шаги по деревянному полу — дорогому деревянному полу! — когда он заходит на кухню. Я не поднимаю головы. — Я пока побуду у мамы, — при этих словах я резко поднимаю голову и вижу, что у него в руках небольшая спортивная сумка. Он бросает на меня последний взгляд, вероятно, гадая, попрошу ли я его остаться. Я жду, когда он скажет, что останется. Мы оба молчим, и он поворачивается. Он останавливается в дверях и говорит, стоя ко мне спиной: — Я правда пытался поцеловать тебя на днях, но ты меня оттолкнула. Мне нечего на это сказать. Я не знаю, что сказать. Я слышу треск, когда он трансгрессирует, и вспоминаю год, когда мы были в бегах во время войны, когда он уехал. У меня другая реакция. Я не бегу за ним, рыдая и сокрушаясь из-за того, что, возможно, больше никогда его не увижу и что все время, проведенное вместе, может закончиться. Печально то, что он ушел, и все, о чем я думаю, это «что ж, теперь мне не о чем больше думать». Я встаю из-за стола, поднимаюсь в спальню и камнем падаю на кровать. Я чувствую себя странно, как будто я жду, когда проснусь ото сна, как будто я спущусь вниз и увижу, что на самом деле уже день и что все, что произошло за последние несколько часов, было ужасным сном. В конце концов я засыпаю, но это происходит урывками, потому что я все жду, что Гарри придет и отчитает меня за то, что я не пыталась заниматься с Роном, или за то, что он возмущен, что меня отстранили от занятий, или, что еще хуже, что он знает о моих встречах с Малфоем. Почему он ничего не сказал? В своих снах я продолжаю повторять ссору с Роном, и дети в конечном итоге обвиняют меня. Дети! Что я им скажу? Я просыпаюсь через пару часов, пошатываясь, после чего чувствую себя еще более уставшей, чем раньше. Я слышу стук в дверь, но знаю, что Гарри никогда не стучит. У него есть доступ к моей каминной сети. Он бы дал знать о своем присутствии, позвав меня у лестницы. Я спускаюсь вниз, все еще полусонная и чувствую себя паршиво. Я открываю дверь, а это Малфой. — Что ты здесь делаешь? Он оглядывает меня с головы до ног, отмечая растрепанные волосы, серую толстовку безразмерного размера, черные леггинсы и след на щеке от подушки. — Честное слово, ты выглядишь действительно ужасно. Я вижу, что у тебя на лице написано, что ты больна. Теперь я знаю, что на самом деле я не больна, поэтому его заявление слегка задело меня. — Я здесь, чтобы помочь тебе почувствовать себя лучше, — он дерзко улыбается мне, и я раздраженно прищуриваюсь, глядя на него. По мановению его палочки между нами появляется маленькая корзинка, и я не могу скрыть своего удивления. — Что? Ты думала, что я помогу тебе почувствовать себя лучше? О, Грейнджер, я не из тех ночных сиделок… Разве что, хочешь, я подоткну тебе одеяло? Я закатываю глаза, а он смеется. Я беру корзину, и он заходит внутрь без приглашения. — Ты не можешь остаться, Малфой, — говорю я, закрывая за ним дверь и просматривая то, что он принес для меня. Он стоит в коридоре и смотрит на меня взволнованным взглядом человека, который знает, что купил хороший подарок, и ожидает неизбежной благодарности. Корзина полна флакончиков с лекарствами, фруктов, очень дорогой на вид золотистой кашемировой шали и классических книг известных волшебников и ведьм. Я слышу легкое мурчание, и когда приглядываюсь повнимательнее, то вижу голубой пушистый комочек, который смотрит на меня своими огромными черными блестящими глазами. Я беру его на ладонь, и он довольно мурлычет. — Оуу. Он такой милый. — О, Грейнджер, ты заставляешь меня краснеть. — Я говорила о пушистике. — Точно. — Ты был бы таким же красивым, как этот маленький пушок, если бы избавился от своей жуткой бороды телесного цвета, с которой ты щеголяешь. — Но тогда что же будет согревать меня по ночам? — Ты волшебник, произнеси согревающие чары. — Ничто не сравнится с теплом хорошей девушки. Я смотрю на него, и он смотрит на меня странным взглядом, почти тоскующим. Это мимолетное чувство, но оно заставляет меня слегка покраснеть. Мы стоим, уставившись друг на друга, и между нами стоят опасные, невысказанные слова. Наконец, он прочищает горло и говорит: — Не за что, знаешь ли. — О, конечно, спасибо, — я чувствую себя ужасно из-за того, что он прошел через все эти неприятности, когда я даже не была больна. Затем я вспоминаю причину, по которой я солгала ему, и выражение моего лица становится более проницательным. Он замечает это. — Ты в порядке? Тебе плохо? Тебя тошнит? — он берет меня за руку, ведет в мою собственную гостиную и усаживает на диван. Я поражена его вниманием. Он достает из корзины шаль и укутывает меня в нее, пока я глажу пушистика, рассеянно удивляясь его искренности. — Тебя сейчас вырвет? Мне наколдовать тазик? — спрашивает он, садясь рядом со мной и растирая мне спину — он растирает мне спину! — успокаивающими кругами. Он останавливается на секунду, чтобы окинуть взглядом мою гостиную, его взгляд останавливается на книжных шкафах, повсюду выставлены артефакты карьеры моей и Рона. — Я очень, очень надеюсь, что ты коварный массовый убийца, чтобы компенсировать всю эту книжность. Я прихожу в себя. — Малфой, — я поворачиваюсь к нему лицом, так что он вынужден прекратить гладить меня по спине. Я чувствовала себя слишком комфортно от его прикосновений, и мне стало не по себе. — Почему ты на самом деле здесь? — Ты сказала мне, что заболела, и я пришел сюда, чтобы помочь тебе. Сегодня пятница, а я знаю, что Уизли обычно работает допоздна по пятницам. Я не хотел, чтобы ты оставалась одна. Я пытался быть внимательным, — он говорит очень медленно, но это не то тягучее произношение, которое он использует, когда шутит. Нет, я-даю-тебе-достаточно-времени-изменить-свой-тон-в-разговоре-со-мной, растягивая слова. Однако это не то, от чего я собираюсь отступать, не в том настроении, в котором я сейчас нахожусь. — Как ты знаешь, моя дочь очень близка со Скорпиусом. Я полагаю, это потому, что они оба в чем–то похожи, и они похожи на нас с тобой — они, кажется, не очень-то терпимы к глупостям. — К чему ты клонишь, Грейнджер? — Они подозревают, что за последние несколько месяцев мы сблизились. — В этом нет ничего плохого. Я стараюсь не привлекать к тебе внимания, чтобы спасти твою репутацию. — Чтобы спасти мою репутацию или твою? — Прошу прощения? — Я знаю, что Блейз Забини посоветовал тебе проявить интерес к дружбе со мной, чтобы я была готова поработать над апелляцией для твоего отца. Он прищуривает глаза, глядя на меня, и его губы сжимаются в тонкую линию от раздражения. Я хорошо знаю этот взгляд. Он смотрел на меня так в течение семи школьных лет, но тогда в этом взгляде было больше отвращения. В последнее время отвращение исчезло, судя по тому, что сейчас наши колени соприкасаются на диване, и он не предпринимает никаких попыток убрать ногу. Кроме того, он сидит на моем диване. — Нужно ли мне напоминать тебе, что это ты пришла ко мне? Ты предложила подать апелляцию. Ты предложила мне стать друзьями! Это ты отказываешься от дружбы со мной, а не наоборот! Его слова звучат как пощечина. — Значит, ты не уйдешь сейчас, если я скажу тебе, что проиграла апелляцию твоего отца сегодня утром? — его челюсть сжимается, когда он смотрит на свои ботинки. Его тело неподвижно. — Ты бы ушел сейчас, если бы я сказала тебе, что не могу помочь даже в принятии законопроекта, потому что меня отстранили от работы? Твоего отца казнят, и я больше не смогу тебе помогать. Мне больше нечего тебе предложить, так что можешь перестать так стараться, — он поднимает голову и просто сидит, уставившись на меня. — Я думаю, тебе следует уйти, — он все еще сидит, ожидая, что я передумаю, и мои мысли мгновенно всплывают к Рону, который говорит мне, что он наконец-то делает что-то для себя и ждет, когда я скажу ему остаться. Мой гнев нарастает, как внезапный разряд электричества, внезапно и сильно. — Убирайся из моего дома. Убирайся к черту из моего дома! Он внезапно встает и ухмыляется мне. Впервые с тех пор, как я начала регулярно его видеть, я вижу того Малфоя, которого знала раньше. Он мог бы испепелить меня своим взглядом прямо сейчас. Он определенно хмурится, глядя на меня. — Я пришел сюда, Грейнджер, по доброте душевной. Я подумал, что ты заболела, и примчался сюда, думая только о тебе. Я даже принес тебе эту чертову корзинку с лекарствами, — он направляется к выходу в коридор, где останавливается. — Я не знал, что мой отец проиграл свою апелляцию. Спасибо, что ты так деликатно отнеслась к этой теме, — он поворачивается ко мне лицом, чтобы я могла ясно видеть его лицо, и говорит с едкой злобой в голосе. — Пошла ты. Он замолкает примерно на секунду, возможно, размышляя, попрошу ли я его остаться, но, скорее всего, выражение неприкрытого отвращения на его лице — последнее, что я помню, прежде чем он выходит из гостиной. Это так странно. Это странно, потому что, когда я сидела здесь с ним, я с каждой секундой злилась все больше и больше. Только сейчас я понимаю, что вымещала на нем много злости, вызванной Роном и Визенгамотом. Когда дверь захлопывается, я вспоминаю о серьезной ошибке, которую только что совершила, и вскакиваю с дивана, чтобы побежать за ним. Я распахиваю дверь с такой силой, что слегка удивляюсь, когда она не вылетает у меня из рук. Я вижу его удаляющуюся фигуру почти у самого края точки аппарирования. — Малфой! Драко! Он не останавливается. Он исчезает с громким хлопком, и меня охватывает чувство сожаления, от которого сводит желудок. Я закрываю дверь, и меня охватывает стыд, и не только из-за того, как я тогда обошлась с Малфоем, но я понимаю, что именно так я должна была отреагировать, когда мой муж бросил меня, а не Малфоя. Я знаю, почему я так отреагировала, я же не дура. На этот раз я ничего не могу с собой поделать и начинаю плакать.