Глава 12. Малфой

Сожаление роет дыру в моем сердце. Я должен был чаще разговаривать со своим отцом. Я должен был чаще навещать его. Я должен был быть лучшим пожирателем смерти. Я не должен был быть пожирателем смерти. Я должен был быть более амбициозным. Я недостаточно помог ему. Мне следовало быть более хитрым, активнее бороться с Визенгамотом. Мне следовало подружиться с министром магии, со всем Визенгамотом, если потребуется, а не только с Гермионой Грейнджер. Гермиона. Я не помню, чтобы когда-нибудь называл ее по имени, но я могу рассказать о ней то, чего не знает даже ее собственный муж, например, что она никогда не хотела менять фамилию. — Драко, на что ты смотришь? Я поворачиваюсь, стоя на краю террасы, выходящей в боковой сад, и вижу мать, стоящую в дверях. Она вернулась в дом на время, пока не будет казнен отец. Это было мучительное ожидание, и иногда я ужасно хочу, чтобы они поскорее покончили с этим, а иногда я жалею, что у меня все еще не было времени. Мама изо всех сил старается поддерживать свой внешний вид, но у нее это плохо получается, потому что ее лицо осунулось, как мешок с мукой, а глаза стали тусклыми, как уголь. На ней бледно-серые одежды, из-за которых в угасающем свете дождливого вечера она выглядит замогильной. Она выходит на террасу, садится в одно из плетеных кресел и кивает, приглашая меня присоединиться к ней. — На что ты смотрел? — Просто смотрел, размышляя. Что-то отвлекло фей, и я хотел разобраться, но мои мысли были далеко, — я сажусь. — Твой отец смирился со своей судьбой, — говорит она через несколько мгновений. — Мне следовало приложить больше усилий, чтобы спасти его. Я подумал, что мне следовало подружиться с министром, а не с Грейнджер, хотя с ним было бы не так просто, — я выдавливаю из себя смешок, но она только с любопытством наблюдает за мной после моего импровизированного комментария. Я отвожу глаза, и между нами воцаряется устойчивая и спокойная тишина, пока мы слушаем сверчков и смотрим на темнеющее небо. — Я снова подвел его. Кажется, единственное, в чем я преуспеваю — это в том, что терплю неудачи. — По крайней мере, ты пытался, и это имеет значение. — Это мне говорила Грейнджер. — В самом деле? — Да. Из-за этого ее отстранили от работы. Я спросил ее, не хочет ли она помочь мне вызволить отца из тюрьмы. Ей удалось убедить меня, что если дементоры до меня не доберутся, то это сделает Поттер. — Ну, по крайней мере, на этой неделе ты не умрешь под градом проклятий, но всегда есть следующая неделя, дорогой. Я неожиданно смеюсь, и она коротко улыбается мне. На мгновение я вижу, какой она была до того, как отец попал в тюрьму. — Она очень старалась, мама. — Знаешь, сынок, я бы сказала, что у меня такое чувство, что миссис Уизли тебе нравится, но это не столько чувство, сколько… Я поднимаю на нее глаза, а она проницательно смотрит на меня. Я ничего не могу от нее скрыть. Я на мгновение задумываюсь о том, чтобы солгать, но знаю, что она найдет какой-нибудь другой способ выведать у меня правду, даже если ей придется привязать меня к кровати и насильно накормить сывороткой правды. Она уже делала это раньше. — Я не видел ее с тех пор, как апелляция была отклонена, — она недоверчиво приподнимает бровь. Мы переписываемся. Это чистая правда. С того самого утра в моем доме, когда… Я не знаю точно, что произошло между нами, но я знаю, что что-то едва не случилось, и это не понравилось Грейнджер. Она избегает меня, так что я не видел ее около двух месяцев, но она по-прежнему отвечает на мои письма, только не на просьбы о встрече. Сначала это меня не угнетало. Я просто воспринимал это как подготовку, отсроченную кульминацию, если ничего не происходило, это просто означало, что мне все еще есть чего ждать. На второй месяц мое настроение изменилось. Я не видел ее два месяца, и это потому, что, вероятно, больше никогда ее не увижу. — О чем вы разговаривали? — Новые открытия в зельеварении, события, происходящие в министерстве, политика, книги, спектакли, дети, — какие нелепые отговорки она придумывает, чтобы не встречаться со мной. — Что мне нужно привести в порядок свои волосы… — А дети? — Скорпиус и ее дочь, похоже, пока не в ладах, а это значит, что он также не в ладах с сыном Поттера. Однако, по-видимому, у него появился новый друг в лице Лили Поттер, так что они все еще так или иначе видятся друг с другом, и это создает интересную динамику в доме Поттеров этим летом, — я не говорю маме, что моя привязанность к Хьюго и Розе, а следовательно, и к Альбусу, возросла (или, что более уместно, проявилась, потому что раньше я не слишком заботился о них) просто потому, что они дети и племянники Грейнджер. Ну, я всегда питал слабость к Розе. — Может быть, мой дорогой внук влюбился в дочь Поттера. Кто знает, может быть, в будущем мы станем родственниками Поттеров. — О, Мерлин, нет, даже не смей, блять, шутить на эту тему. Слова сорвались с моих губ прежде, чем я осознал, что сказал, и я внутренне сжался от упрека за то, что выругался в ее присутствии. Я не ожидал, что она рассмеется вслух. Она запрокидывает голову и смеется, и я не могу вспомнить, когда в последний раз моя мама так делала. Я зачарованно наблюдаю за ней. Она слишком быстро приходит в себя и смотрит на меня с кривой ухмылкой, как будто услышала какую-то шутку, которой я не знаю. — Я не думаю, что тебе стоит беспокоиться о женитьбе Скорпиуса на этой девушке из семьи Поттеров. — Что ты хочешь этим сказать? — медленно переспрашиваю я, чувствуя, как у меня сжимается сердце в ожидании ее ответа. Она лукаво смотрит на меня, прежде чем позвать Крабби и дать ему указание приготовить для нее напиток. Он исчезает и возвращается с пенистым розовым напитком, который следует запивать огневиски. — Вот как это делают французы, — говорит она после того, как опрокидывает рюмку. Франция — все сделано со вкусом. Она думает, что я забыл о ее загадочном взгляде на Скорпиуса, но когда я наклоняюсь для атаки, она задает свой собственный вопрос, — Это все, о чем вы с миссис Уизли говорите? Должен ли я сказать ей, что мы говорим обо всем и ни о чем, кроме того, о чем нам нужно поговорить — о смерти моей жены, о ее замужестве, о нашем влечении друг к другу? Конечно, мама замечает мои колебания, и я перед ней словно стеклянный. — У вас двоих ничего не получится. — Я не… — Нет более губительного сочетания, чем ранимый мужчина и очень функциональная женщина, и наоборот. Если ты продолжишь отношения с ней, ты отправишься в долгий и бесплодный путь отрицания прошлого — прошлого, которое укажет тебе, куда ты направляешься, и которое приведет тебя в никуда. Важны только большие вещи, мой дорогой. Как говорится, сумма больше, чем ее части. Она уверена в своей правоте, а ты — в самосохранении. Она ненавидит твою семью и друзей. Ты даже не можешь представить, что вы с ней вместе. Ты ненавидишь ее семью и друзей. Ты правда думаешь, что можешь сидеть в гостиной Уизли с их котом и фарфором и, не стыдясь, возвращаться, чтобы рассказать своим друзьям о том, как здорово ты провел время в «Норе»? Ты этого хочешь? Тебе следует жениться по собственному желанию, Драко, дорогой. Тебе следует жениться еще раз, да, но не вздумай забраться не в ту пещеру. Если уж тебе так приспичило, поищи другую. Мне требуется некоторое время, прежде чем я смогу сказать хоть что-нибудь из того, что она сказала, о чем я думал. Моя мать — практичная женщина. Придерживающаяся традиционных взглядов, но все же практичная. Они с отцом так хорошо ладили, потому что во всем этом они подходили друг другу. К тому же, они были очень амбициозными и хитрыми, и у обоих были светлые волосы. Они были совместимы. Я хочу сказать своей маме, что она неправа. Я хочу сказать ей, что важны только мелочи. Я хочу сказать ей, что представляю, как проведу остаток своей жизни, разговаривая (или споря) с Грейнджер, и буду совершенно доволен. Я хочу сказать ей, что когда мы друг с другом, мы счастливы. Я хочу сказать ей, что знаю, что это странно, говорить, что Грейнджер делает меня счастливым, и не из какого-то злорадства. Нет, я вижу ее, и на моем лице появляется улыбка. Я думаю о ней, и мне приходится скрежетать зубами, чтобы не расплыться в улыбке в самые неподходящие моменты, например, когда моя племянница рассказывает мне, как она расстроена из-за того или иного события. Я хочу сказать своей маме, что я знаю, что мне приходится сталкиваться с невероятными трудностями, но раньше это меня никогда не останавливало. Я хочу сказать своей маме, что я не глупый, я знаю, что наше с Грейнджер прошлое тесно переплетено и никогда не может быть забыто или отброшено в сторону. Но это хорошая новость, потому что Грейнджер никогда не была из тех, кто довольствуется прошлым и тем, как оно влияет на настоящее. Как и я, она всегда стремится сделать все лучше (хотя, возможно, ее мотивы, как правило, более бескорыстны по сравнению с моими), поэтому я знаю, что она не откажется от нас, она не откажется от меня. Однако я не говорю этого своей матери. Я просто киваю и издаю какой-то бессвязный и ни к чему не обязывающий звук в знак согласия, потому что знаю, что в словах моей матери есть смысл. Нам с Грейнджер будет трудно даже признаться в наших чувствах друг к другу, не говоря уже о том, чтобы смело появиться на публике, держась за руки. Одна мысль об этом вызывает у меня одновременно радость, страх и стыд. Интересно, всегда ли так будет? На днях, и под словом «на днях» я имею в виду несколько месяцев назад, мы с Грейнджер были в пабе, который находится недалеко от дома ее родителей, ели лучшее, что есть на свете, потягивали хорошее пиво, болтали и в целом отлично проводили время. Но проблемы начинаются не с этого. Нет, проблемы начались, когда я вдруг вспомнил, что должен кое-что сделать для Пэнси и что она вот-вот должна прийти ко мне домой. Я был в маггловском баре, по меньшей мере в часе полета на метле от моего дома (в тот момент ни у Грейнджер, ни у меня не было метлы), это было слишком далеко, чтобы я мог аппарировать в моем нетрезвом состоянии, и я был слишком далеко, чтобы послать патронуса. Кроме того, портключ остался в доме родителей Грейнджер и будет готов только через два часа. Я не хотел расставаться с Грейнджер (да, я знаю, моя история звучит так, будто именно здесь начинаются проблемы — я не хочу ее покидать), но, исчерпав все свои возможности, я решил — к черту все это. Пэнси придется встретиться со мной в другой раз. Грейнджер тогда сказала мне, что в подобных ситуациях волшебному миру действительно нужен сотовый телефон. — Что? — Сотовый телефон. Это гораздо удобнее, чем камин и совы. Единственная проблема в том, что технологии и наличие большого количества магии затрудняют их адаптацию в волшебном мире. У Гарри есть такой, и у Рона тоже. Мы используем его в экстренных случаях, но в большинстве случаев сигнал немного слабый или вообще не работает, в зависимости от того, где находится человек и насколько сильно вокруг него волшебство. — Что? — мне показалось, что она говорила по-английски, но до моих ушей донеслись слова на греческом. — Смотри, давай я тебе покажу. Гарри… ну, он либо дома, в Годриковой впадине, либо в Лондоне… Я думаю, это не имеет значения. Суть в том, что он далеко от нас, здесь, в Суррее. Я позвоню ему. Включу громкую связь. Она достала эту штуковину толщиной с бритвенное лезвие. — Позвони Гарри, — на экране появилась маленькая картинка с уродливой рожей Поттера. Я чуть не нырнул под стол. — Не волнуйся, я все устроила так, что он тебя не видит. — Кого не вижу? Гермиона, с тобой все в порядке? — Я в порядке, Гарри. Я просто объясняла кое-кому, что все еще могу связаться с тобой, несмотря на расстояние. — Кому объясняла? — Не беспокойся об этом. Где ты? — Я у Луны. Мне пришлось выбежать на улицу к границе зоны трансгрессии, когда я услышал телефонный звонок. Ты уверена, что с тобой все в порядке? С кем ты? — Мне нужно идти, Гарри. Я поговорю с тобой позже, хорошо? И она что-то сделала, и парящая голова Гарри Поттера (не могу поверить, что я видел это уже дважды в своей жизни) исчезла. — Видишь? Если бы у тебя был такой, ты мог бы позвонить и договориться с Пэнси. Что ж, у Пэнси тоже должен быть такой. Этот момент изменил мою жизнь. Я официально считал, что волшебники, использующие сов, все равно что трут две палочки друг о друга, чтобы получить искры. Совы оооочень устарели! Гермиона Грейнджер в тот момент заставила меня по-новому оценить магглов и маглорожденных с их изобретательностью. Они были не так уж плохи, эти ребята. Коварные ублюдки. Честное слово, посмотрите, как я восхищаюсь маггловской магией! Позор! Только не поймите меня неправильно. Я по-прежнему считаю, что магия намного лучше, чем те идиотские магглы, которые до сих пор используют «машины», чтобы добираться из одного места в другое, и изображают ведьм кудахчущими зелеными каргами с носами картошкой. Я бы не стал трогать, как выразился Грейнджер, «пешеходов» с десятифутовым шестом. С другой стороны, я проникся к ним невольным уважением из-за сотовых телефонов. Я сидел в том маггловском баре и чувствовал себя неловко, как будто делал что-то не так. Я чувствовал себя полным профаном. Сорок лет ненависти к магглам и маглорожденным просто так не проходят. Мне потребовалось пять лет тюрьмы, чтобы научиться говорить «маглорожденный». Суть этой истории в том, что такая простая вещь, как признание маггловской магии полезной, в конце концов, вызвала столько стыда. Представьте, какую вину я испытываю из-за того, что меня влечет к Грейнджер. Это заставляет меня чувствовать, что мой мир перевернулся с ног на голову. Я чувствую, что вся моя жизнь в беспорядке. Что еще хуже, я знаю, что это чувство не в своей тарелке не только из-за вины и стыда, которые я испытываю из-за того, что иду против всего, что знаю, и испытываю влечение к Грейнджер. Я знаю, это потому, что я тоже влюбился в нее. — Кроме того, что скажут люди? — продолжает мать. — Ты овдовел всего год назад. Кроме того, миссис Гермиона Уизли возглавляет департамент по обеспечению соблюдения магического правопорядка. Ты действительно думаешь, что она лучший человек, с которым можно быть, учитывая обстоятельства трагического конца моей дорогой невестки? У меня болит голова от того, что мамин сапог вины со стальным носком бьет меня по лицу. Я понимаю! Гермиона Грейнджер и Драко Малфой — пара, заключенная в аду. От досады я закуриваю сигарету. Мама раздраженно морщит нос, и я назло выпускаю дым в ее сторону. Это мой лучший выбор в «непокорном», хотя в глубине души я знаю, что ее слова не помешают мне полюбить Грейнджер. Настал день, когда отец должен получить поцелуй. Погода стоит идиллическая. Небо ярко-голубое, солнце скрыто за облаками. На улице толпятся люди, выглядящие счастливыми, беззаботными и свободными, и я нахожу это оскорбительным. Неужели они не знают, что сегодня из человека высосут душу? Как они могут заниматься своими делами так счастливо и беззаботно? Дело уже сделано, и теперь мы находимся на втором этаже Министерства в какой-то пыльной комнате Департамента магического правопорядка, ожидая, когда кто-нибудь выдаст нам тело отца, чтобы мы могли делать то, что захотим. Комната простая, десять на двенадцать, но в ней нет волшебных окон, из которых мы могли бы выглянуть, чтобы притвориться, что не замечаем происходящую перед нами трагедию. Все, что в ней есть, — это нечто вроде возвышения, на котором в простом сосновом ящике лежит тело отца. Мы с мамой стоим там, чувствуя себя невероятно бесполезными, а я — еще больше, потому что изо всех сил стараюсь не дать маме развалиться на части. Отец предпочел умереть. Мы понимаем почему, но все же… Мать стоит там в состоянии шока, уставившись на тело отца, словно хочет, чтобы он вернулся к жизни, к ее жизни, одной лишь силой своего разума. Я должен что-то сделать. Мы должны как можно скорее похоронить отца и покончить с этим, пока моя мать не сошла с ума. — Я вернусь, мама, — я собираюсь найти того чиновника, чтобы он выдал нам необходимые документы, и мы могли отправляться в путь. — Хорошо? — она не обращает на меня внимания. Я создаю для нее удобное кресло и усаживаю ее в него. Стою рядом с ней и на мгновение поглаживаю ее плечи, а в голове у меня бурлят эмоции, которые невозможно выразить словами. Я не уверен, что чувствую. Воспоминания, которые должны были превратиться в пыль, все еще живы и бьются в моей голове. Я пытаюсь вспомнить о хороших воспоминаниях, связанных с моим отцом, но они неизбежно портятся из-за плохих. Я знаю, что произойдет. То же самое и с Асторией. Я не могу убежать от плохого, оно слишком неумолимо переплетается с хорошим, так что в конце концов мне придется на время перестать думать об отце. Мне придется запереть его в маленькой коробочке в своем сознании, пока я не смогу пережить бурю в своем разуме и сердце. Я должна найти способ снова стать счастливой. Внезапно меня охватывает страх. Что, если это невозможно для меня? Что, если я окажусь в том же положении, что и мой отец сейчас? Меня охватывает страх, и я чувствую жжение в горле и ноздрях. Мне невыносимо плакать в этой комнате, в этом здании, в этом Министерстве, где все меня ненавидят. Я не знаю, что бы я сделал, если бы кто-нибудь вошел и увидел меня таким побежденным. Я покидаю комнату и иду по лабиринту коридоров в поисках чиновника. Я не ожидал, что чуть не столкнусь с Грейнджер, одетой в мантию Визенгамота сливового цвета. — Малфой. Я так потрясен, увидев ее, что не решаюсь заговорить, но когда я заговариваю, это вполне в моем характере: — Думаю, стоит сходить к парикмахеру, — она слегка краснеет и смущенно пытается зачесать назад волосы, которые уложены в свободные, упругие локоны. — Ты вернулась к работе? — Да. Сегодня министр отменил мое отстранение. Лицемерный ублюдок. Я все еще планирую добиться принятия этого законопроекта. — Я знаю, что ты делала это не только ради моего отца. — Нет, я делала это ради тебя, — я не знаю, что на это сказать, поэтому закуриваю сигарету. — Я сожалею о вашей потере, — говорит она после того, как несколько мгновений просто стоит и смотрит, как я прикуриваю сигарету. — Спасибо, но я привык к потерям. — Как ты справляешься? — Я справляюсь. Мама — нет. Я искал чиновника, который отвечает за документы на… — мне невыносимо произносить слово «казнь». Она ухватилась за возможность быть полезной и компенсировать то, что избегала меня последние два месяца. — Я могу подписать документы. У меня есть полномочия. В какой вы палате? — Двадцать два А. По мановению волшебной палочки в ее руках появляются какие-то документы, и я веду ее обратно в комнату. Прежде чем войти, я стучу в дверь и немного жду. Грейнджер вопросительно смотрит на меня, но когда мы входим, она понимает почему. У мамы покраснели глаза, но, по крайней мере, я дал ей достаточно времени, чтобы вытереть слезы и уберечь себя от унижения перед Грейнджер. Грейнджер профессиональна, но добра. Она терпеливо ждет, пока мама заполнит бланки, дает советы и отвечает на вопросы быстро, но вежливо. Я раздражен. И снова, Грейнджер навсегда останется в памяти нежелательным воспоминанием, на этот раз о смерти моего отца. — А это человек из Департамента магических перевозок, который проследит за тем, чтобы тело было доставлено в поместье или похоронное бюро, — она протягивает маме визитку. — Я отправлю ему записку, чтобы предупредить о вашем скором прибытии. Мама благодарна Грейнджер за профессионализм и сдержанность. В этот момент прибывает чиновник, и Грейнджер приказывает ему отвезти тело в Департамент магического транспорта. Мы все выходим, оставив его и тело отца. В лифте мы вчетвером представляем собой настоящее зрелище. Гроб стоит впереди, мать и чиновник стоят друг напротив друга, а мы с Грейнджер замыкаем шествие, при этом она стоит немного впереди меня. У меня кружится голова. Я тихонько беру ее за руку. Она пытается отстраниться, но я незаметно настаиваю. Она сопротивляется, но через некоторое время успокаивается и позволяет мне взять ее за руку. Я чувствую, как дрожит ее рука, но сейчас я просто расслабился. Холодным, бестелесным голосом он сообщает нам, что мы достигли шестого уровня. Чиновник идет впереди, гроб волшебным образом перемещается по воздуху перед ним. Мать, я полагаю, просто следует за отцом, куда бы он ни пошел, ее разум словно в тумане, и она не замечает, когда я закрываю за ней лифт. — Что ты делаешь? — Грейнджер по-прежнему не поворачивается ко мне лицом, когда задает этот вопрос. — Не… не веди себя так со мной. — Как? — ее спокойствие сводит меня с ума. — Почему ты меня избегаешь? — Я не… — Не лги мне. Я разворачиваю ее, и она кладет правую руку мне на грудь, чтобы не упасть. Она смотрит вниз, на нашу близость, и я только сокращаю расстояние, притягивая ее вплотную к своему телу. Я знаю, что она думает о том времени, когда видела меня в последний раз. Я бы очень хотел, чтобы я тогда не был так пьян. — Тебе нужно бросить курить. Я назло затягиваюсь и выдыхаю дым ей в лицо. — Что происходит между тобой и Уизли? — Пожалуйста, оставь меня в покое. — Что происходит между тобой и Уизли? — Малфой. — Гермиона, — она вскидывает голову и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, — что происходит между тобой и Уизли? Она смотрит на меня, как испуганный лесной зверек. Я не знаю, что, по ее мнению, я собираюсь с ней сделать. Пока она молчит, у меня есть время еще раз затянуться сигаретой. — Мы не вместе. Он подал на официальное расторжение брака и хочет, чтобы я заплатила за развод. Я выдыхаю смешок, и дым синеватыми струйками вырывается у меня из ноздрей. Я делаю еще одну затяжку, прежде чем страстно поцеловать ее, как будто война только что закончилась и был объявлен мир. Я пытаюсь запечатлеть этот поцелуй в своей памяти, как будто мне потом придется писать о нем трехфутовое эссе. Я целую ее достаточно глубоко, чтобы попасть в те места, которые большинство поцелуев пропускают. Я кладу руку ей на шею и глажу по волосам (осторожно, чтобы случайно не поджечь ее волосы своей сигаретой, хотя, если это случится, я просто скажу, что мои поцелуи, как известно, воспламеняют девушек). Я притягиваю ее к себе еще сильнее. Когда она отстраняется, я ощущаю ее отсутствие, как будто целую ее всю свою жизнь. Лифт поднимается на второй этаж, и она выходит из него, выпуская дым изо рта, как будто целуется с драконом. Те, кто ждет, чтобы войти, смотрят на миссис Гермиону Уизли, которая как-то странно выходит из лифта, словно ее только что ударили бладжером по голове. Они оборачиваются на меня, в их глазах я все еще пожиратель смерти. Я затягиваюсь сигаретой и выдыхаю дым им в лица. — Шестой этаж, пожалуйста, — говорю я «в замешательстве», хотя знаю, что потрясен не меньше Грейнджер. Мое сердцебиение сотрясает все мое тело. Я пробудил что-то в нас обоих. Как странно, что это происходит именно сегодня, когда за несколько минут до этого я мог думать только о смерти? Я разрываюсь между двумя эмоциями — безмерной скорбью по отцу и неуместным счастьем, когда думаю о Грейнджер. Последнюю неделю я старался подавить это горе. Со временем мне становится легче, и я начинаю думать, что у меня, возможно, могло бы быть будущее с Грейнджер. Просто, может быть… Но при том, как развивались дела в последнее время, это кажется маловероятным. Проходит три недели, а Грейнджер не отвечает ни на одно из моих писем. Я отправляю ей письмо за письмом, а она даже не присылает мне ни одного жалкого сообщения, чтобы попросить оставить ее в покое. Я даже пытаюсь намекнуть, что мог бы вернуться к Пэнси. На самом деле, это была чистая бравада, попытка заставить ее думать, что у нее может быть соперница, а может, и несколько. Правда в том, что я хотел вернуться к Пэнси так же сильно, как и в Азкабан. И все же я ничего не добился от Грейнджер. Я пишу ей, как одержимый, умоляя (или что-то похожее, потому что Малфои не умоляют) ее увидеться со мной. Я полагаю, это превратилось в своего рода навязчивую идею. Я чувствую, что должен увидеть ее. Я пытался посетить ее дом, но она не пускала меня. Я буквально не могу переступить порог ее владений. Это должно было бы меня остановить, но нет. Я решил пренебречь всеми своими предписаниями. Я вполне осознаю, что мои немногие чистокровные принципы, которых я придерживался, пошатнулись. Я вполне готов вести себя нехарактерно в погоне за ней. Как обычно, я чувствую себя виноватым из-за того, что мой мозг был захвачен любовью к Грейнджер. Я должен был оплакивать потерю своего отца и по-прежнему пребывать в глубокой скорби по своей жене. Так и есть, но я чувствую, как путы моей мумификации начинают рваться и натягиваться. Впервые за долгое время я чувствую себя немного счастливым. Я вижу на горизонте удовлетворение, и я нахожу удивительным, что это все еще возможно для таких, как я. Грейнджер ответственна за это. Я знаю, что она чувствует то же самое, но для нее это слишком рано. Неприлично испытывать такие чувства к другой девушке, когда от нее только что ушел муж. Но мы не можем помочь тем, в кого влюбляемся, и не можем повлиять на выбор времени. Я так отчаянно хочу ее увидеть, что решил проследить за местами, которые она, скорее всего, посетит, например, за домом Поттера. Всю последнюю неделю я каждый вечер освобождал Крабби от его обязанностей и теперь настаиваю на том, чтобы аппарировать Скорпиуса из дома Поттеров — его нового пристанища, раз уж он вдруг заинтересовался Лили Поттер (но кто я такой, чтобы жаловаться, пока мне это выгодно). Я стараюсь прийти как минимум за полчаса до того, как Скорпиус скажет мне об этом, чтобы у меня было достаточно времени встретиться с Грейнджер. К сожалению, это означает, что я обычно заканчиваю бессмысленным разговором с Уизлеттой, но это все ради общего блага. — Ты что, не знаешь, как накладывать заклинание Темпуса или что? Почему ты появляешься здесь по меньшей мере за полчаса до того, как Скорпиус скажет, что готов? — спрашивает меня однажды Уизлетта, когда я вечером сижу у нее на кухне. — Кто рано встает, тот сразу же просыпается. — Что? Лукаво улыбаюсь. — Я слышал, что вы с Грейнджер поссорились из-за апелляции моего отца. Вы, ведьмы, уже помирились? Она подозрительно смотрит на меня своими маленькими глазками, которые темнеют на ее одутловатом веснушчатом лице. — Да, мы все обсудили. Почему тебя это волнует? Неужели ты наконец-то пришел извиниться за все то, что делал с Гарри и со мной все эти годы? — Мммм… да, да, — вру я. — Я просто хотел извиниться за то, как все произошло между нами. Я имею в виду, что это давно назрело, но я надеюсь, что теперь все улажено. Мой отец так и не извинился за историю с дневником, поэтому я делаю это посмертно от его имени. Мне искренне жаль, — лгу я. Она смотрит на меня с подозрением, оценивая мою искренность… Я должен убедить ее, пока не потерял. — Смерть моего отца потрясла меня, — это правда. — Он изменился в тюрьме и умолял меня сделать то же самое, — по-прежнему остается правдой. — Поэтому я думаю, что мне пора забыть о том тривиальном и мелком соперничестве прошлого. Хорошо бы загладить свою вину, не так ли? Она долго не отвечает. — Я действительно так думаю, да. — Кстати, о примирении, я слышал, что Грейнджер и ее муж расстались. Они думают о примирении или о чем-то подобном? Я имею в виду, конечно, ради детей. — Прямо сейчас я не думаю, что есть какой-либо шанс на примирение. Им нужно немного побыть наедине. — Это очень плохо, — я говорю это с глубочайшим сожалением в голосе, но понимаю, что на моем лице, должно быть, та самая ухмылка серийного убийцы, о которой рассказывала Грейнджер. Я осматриваю чашку, стоящую передо мной, на предмет пятен, прежде чем сделать глоток чая. — Должно быть, она действительно полагается на тебя в такие времена. — На самом деле, она с головой ушла в работу. Я почти не вижусь с ней. Мы все еще надеемся, что они с Роном все уладят, что еще может что-то случиться. — Что? Я имею в виду… ты должна протянуть руку помощи, пригласить ее на ужин. Ты не можешь позволить ей разлучиться с теми, кто ее любит. — Наверное, ты прав … — она смотрит на меня с подозрением. Это обычное дело, когда речь заходит обо мне. — Ты должна пригласить ее завтра в гости. — Я приму это к сведению, — сказала она холодно, но я вижу, что она уже приняла решение. Я снисходительно улыбаюсь ей, пока планирую, что надену завтра, когда «случайно» окажусь на званом ужине. Грейнджер обычно жалуется на то, что я ношу все черное. У меня есть темно-серая рубашка, которую я никогда не надевал. Она действительно подчеркивает мои глаза… — Можно Скорпиусу остаться на ночь? Я заберу его завтра утром. — О, конечно. Все наше общение сбивает ее с толку, но мне на нее наплевать. У меня более грандиозные планы. На следующий день я отправляю сову, в которой самым расплывчатым образом объясняю, почему я не смогу забрать сына утром и ему, возможно, придется снова остаться ночевать, выражаю глубочайшее сожаление, я ваш должник, и бла-бла-бла. Уизлетта не задает вопросов. К половине восьмого вечера я был полностью одет и, чтобы оттянуть время, выпил чего-нибудь. Я решил, что прошло достаточно времени и что к этому времени они наверняка уже приступили к еде. Грейнджер, несомненно, примется за курицу. Уизлетта пригласит меня остаться на ужин, и я сяду напротив Грейнджер, бросив на нее хитрые взгляды поверх тарелки с рагу. Буду вести в целом приятную беседу, возможно, даже отпущу несколько политкорректных шуток. К десерту она будет моей. Да, да, таков был план. Когда я добираюсь туда, я осознаю одну маленькую проблему — там живет Гарри Поттер, и он, очевидно, общается со своей женой, и он не так глуп, как кажется. Он открывает дверь, глядя на меня с подозрением. — Малфой. Какое совпадение, что ты появился, когда мы ужинали. С Гермионой. Которая избегает тебя последние несколько недель. Блять. Очевидно, что он тоже общается с Грейнджер. Очевидно, что он не поддерживает то, что я стал вторым мужем его самой близкой подруги. — Почему бы тебе не зайти? Я устал, но иду до конца. Он ведет меня в столовую, где, как только я вхожу, я первым делом вижу Розу и Хьюго, которые любезно улыбаются мне. Затем Грейнджер замечает меня и комично давится своим напитком. — Малфой, — Уизлетта поднимает на меня глаза. — Я только что рассказывала Гермионе, как ты извинялся. Именно ты! — на ее лице самодовольная, понимающая ухмылка, а Грейнджер все еще допивает вино и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Надеюсь, она обратит внимание на мою футболку. — Не хочешь остаться на ужин? Прежде чем я успеваю ответить, Поттер вскакивает со словами. — Он не может. Скорпиус так устал и просто хочет домой. — Я? — мой бедный, невинный сын озадаченно поднимает голову. — Да, — Поттер уничтожает еду с тарелки Скорпиуса и одним махом поднимает мальчика. Он почти выталкивает нас за дверь. Когда я стою у него на крыльце, он наклоняется ко мне и шепчет. — Я знаю, что ты задумал, Малфой. Не пытайся повторить это снова. Я собираюсь держать тебя подальше от нее, — он делает вид, что взмахивает волшебной палочкой, произносит Коллопортус и захлопывает дверь у меня перед носом. Я слышу, как он злобно хихикает за дверью. — Поттер, ты можешь… — я поворачиваюсь и вижу, что Скорпиус смотрит на меня, все еще сбитый с толку тем, что только что произошло. — Что только что произошло? — спрашивает он меня. — Ничего, сынок. Совсем ничего не произошло, — и в этом-то вся проблема! Я чувствую себя одиноким и сбитым с толку. Единственные две девушки, которые меня заинтересовали, преследовали меня повсюду, так что мне никогда не приходилось быть преследователем. А теперь Грейнджер совершенно ясно дала понять, что не хочет иметь со мной ничего общего. — Ну, не то чтобы ты к этому не привык, так в чем проблема?.. — спрашивает меня Блейз однажды вечером. Да, я не выдержал и признался ему и Пэнси. Думаю, они предпочли бы, чтобы я сказал, что мне нравятся гребаные овцы или что-то в этом роде. Они были в ужасе и не могли понять, как такое могло случиться. Ну, Блейз вроде как понял. Он готов признать, что Грейнджер выглядит вполне привлекательной. К тому же, это он посоветовал мне подружиться с ней в первую очередь. Пэнси предпочла бы, чтобы у меня был рак лица, чем женитьба на Грейнджер. — Драко, дорогой, тебе не кажется, что ты отвлекаешь свое чувство скорби по отцу и направляешь его на эту чепуху «Я-люблю-Гермиону-Грейнджер»? Возможно. — Нет. Я действительно думаю об отце и чувствую себя ужасно. Я чувствую глубокую и мучительную тоску. Но когда я думаю о том времени, которое я провел с Гермионой… — О, теперь она Гермиона? — перебивает Блейз. — В следующий пригласи ее провести каникулы с нами во Франции. — Она делает меня счастливым, вот и все. — Ты уверен, что не можешь оживить перевернутую метлу и получить тот же результат? — спрашивает Пэнси, и Блейз разражается смехом. Наверное, то, что я не смеюсь, а только сердито смотрю на Пэнси, говорит о том, как низко я пал. — О, дорогой, ты серьезно? — Да. Некоторое время мы все сидим молча, выглядя так, словно нам только что поставили какой-то неутешительный диагноз. Через некоторое время Пэнси заговаривает. — Что ж, Драко, дорогая, у тебя есть еще один шанс, — я выжидающе смотрю на нее. Блейз смотрит на нее с любопытством. — Сегодня свадьба Луны Лавгуд, помнишь? — я потратил добрых двадцать минут, пытаясь понять, зачем Лавгуд пригласила Скорпиуса. Я имею в виду, ей нужно было заполнить квоту? Он только сказал мне, что ничего не может поделать с тем, что девушки находят его неотразимым. Пэнси продолжила. — Незваный гость на свадьбе. Если кто-нибудь спросит, скажи, что ты там, чтобы аппарировать Скорпиуса домой. Там будет Грейнджер. Она будет пьяна. Это свадьба, на свадьбах все напиваются. Если нет, напои ее и покончи с этим. Я уверена, что ты можешь приготовить какое-нибудь зелье без цвета и запаха и подсыпать ей в питье. Или ты можешь подсыпать ей этот новый зеленый напиток, о котором все говорят. Я слышала, что он делает тебя гиперсексуальным. Меня поражает, что Пэнси никогда не сидела в тюрьме. — Но, пожалуйста, Драко, — вмешивается Блейз. — Тебе нужно сбрить бороду. Это выглядит так, словно паук-альбинос напал тебе на лицо. — Я не знаю, что бы я делал без вас, ребята. — Мы всегда рядом с тобой. Они поддерживают меня, как свою задницу. Я знаю, что они хотят увидеть, как я буду унижен, только для того, чтобы потом было над чем посмеяться за выпивкой. Тем не менее, я отношусь к ним серьезно. Я сбриваю бороду. Странно, я взял в руки бритву, и дух Астории ни разу не попытался перерезать мне шею. Может быть, теперь, когда она знает, что я тоже это сделал, она решила жить дальше. Конечно, свадебный прием у Лавгуд похож на срез гуавы — сочный и насыщенный красками. Он проводится в ее доме, и повсюду разноцветье. Это так странно. На многие мили вокруг только равнины, вересковые пустоши и пшеница, золотящиеся в монохромно-бежевых тонах… А тут еще это. Радугу, должно быть, вырвало на все происходящее. Я чуть не повернул назад, будь проклята Грейнджер. Перед уродливым домом установлены палатки, играет музыка и танцуют люди. Меня тошнит от одного взгляда на это зрелище. Лавгуд (одетая в темно-желтое платье, по цвету похожее на то, когда писаешь после того, как целый день не пил воду — оно ей очень идет) очень медленно танцует с какой-то женщиной. Ее муж, Вольф Скамандер или как-то так нелепо его зовут, танцует с Молли Уизли. Я вижу Скорпиуса. Он пытается заговорить с Альбусом Поттером, который, похоже, намерен сбежать от него. Скорпиус выглядит так, словно умоляет Альбуса о чем-то. О чем, черт возьми, могут говорить эти двое? Я хочу понаблюдать за ними немного, но тут замечаю ее. Она выглядит потрясающе. Она одета в красное, как и другие подружки невесты, включая… Поттер? Так вот с кем танцует Лавгуд?! Верхняя часть его рубашки, похоже, того же фасона, что и платье Гермионы, но с рукавами с оборками и более высоким вырезом с еще большим количеством оборок. На самом деле это скорее блузка, и, к счастью, на нем брюки. Материал… это тафта? Я смеюсь так громко и так долго, что мне приходится сесть за ближайший свободный столик. — Ну, ты, конечно, отлично проводишь время. Это Грейнджер. Я поднимаю глаза (на самом деле я имею в виду, что я оглядываю ее с головы до ног. У нее юбка с высоким разрезом — спасибо, Лавгуд) и вижу, что она выглядит как совершенство брюнетки. Она выглядит достаточно аппетитно, чтобы есть, и достаточно аппетитно, чтобы трахаться. Она вытирает большим пальцем слезы радости, которые текут по моим щекам. Я наслаждаюсь ее прикосновением. — Какое преступление совершил Поттер, что заставило Лавгуд так поступить с ним? Она оглядывается на танцующих Поттера и Лавгуд и сдерживает улыбку. — Я стараюсь не встревать между ними. — Ты бы не смогла, даже если бы попыталась, — говорю я, и она смеется. — Ты наконец-то сбрил эту ужасную бороду. — Ужасную? Да будет тебе известно, что отрастить эту бороду… — Это был самый мужественный поступок, который ты когда-либо совершал? Я пытаюсь нахмуриться, но от ее ухмылки мне хочется улыбнуться, поэтому я решаю отвлечься. — Ты пьяна, Грейнджер? — Нет, почему? — Неважно, — приходит на ум «совет» Пэнси, но я быстро отмахиваюсь от него. — Просто будь осторожнее со своими напитками, — она с подозрением смотрит на меня, но отбрасывает эту мысль. — Я ведь не могу сбежать от тебя сегодня вечером, правда? — Ты можешь броситься в мои объятия. Не хочешь потанцевать? — она оглядывается по сторонам и замечает, что все настолько увлечены, что не заметили бы, танцуй она с Темным Лордом, поэтому соглашается. Группа играет довольно оптимистичную песню, но мы делаем всего один-два шага, как будто у нас в голове песня звучит в три раза медленнее. — Где Уизли? — Он в Пророке. Завтра воскресенье, и ему нужно написать колонку. — Я читал его колонки. Они на самом деле очень занимательные. Как дети это восприняли? — Они справляются, немного раздражаются, но справляются с этим лучше, чем я ожидала. Они умнее, чем кажутся. Они уже давно это предвидели. Кажется, это видели все. Думаю, я убегала от неизбежного. — Должно быть, это недостаток характера, — я многозначительно смотрю на нее, и она одаривает меня кривой улыбкой. Ритм становится медленнее, но мы уже идем в ногу. Она кладет голову мне на плечо. — Драко. — Да, Гермиона. Какое-то мгновение мы раскачиваемся из стороны в сторону, наслаждаясь ощущением наших имен на языке друг друга. — Каждая песня, которую я слушаю, либо вызывает у меня ностальгическую улыбку, либо заставляет расплакаться. Иногда мне приходилось останавливаться, особенно на верхней площадке лестницы, потому что спускаться по лестнице, безудержно рыдая — не самое безопасное занятие. Я не могу пойти к родителям, потому что не хочу, чтобы они видели, как я плачу. Я перестала слушать музыку, но воспоминания и напоминания приходят ко мне со всех сторон. Только что я почти весело проводила время, ведя светскую беседу, а в следующий момент я смотрю в потолок и отпускаю бессмысленные комплименты в адрес крыши, потому что мне стыдно, что на глаза навернулись горячие слезы, и я не хочу, чтобы кто-нибудь видел, как они текут. — Что ж, через некоторое время ты уже не будешь чувствовать эту боль так сильно. Конечно, сейчас это похоже на конец света, но ты выживешь. Ты можешь чувствовать себя неудачницей, когда брак распадается, но через некоторое время ты избавишься от романтических представлений о том, что одна любовь может длиться вечно. Понятно, что ты так себя чувствуешь. — Драко, — она откидывается назад и смотрит на меня снизу вверх, ее ресницы длинны. — Я не испытывала таких чувств к Рону, — мы перестаем танцевать и просто смотрим друг на друга. — Я чувствую себя виноватой из-за этого. В какой-то момент наш брак сменился дружбой, и не в том смысле, что мой лучший друг — это мой супруг, а скорее как брат, которого я никогда не хотела. Почему… почему я не испытываю к нему больших чувств? Почему я так сильно сочувствую тебе? — Ты знаешь, что такое аноэзис? — она качает головой, и я поражаюсь, что она этого не знает. Я на мгновение задумываюсь, что она сказала «нет», просто чтобы не ранить мои чувства. — Аноэзис — это состояние ума, состоящее из чистых ощущений или эмоций без когнитивного содержания. Когда я с тобой, все исчезает. Все, что я чувствую — это либо счастье, либо раздражение, иногда злость, но в основном это головокружительная удовлетворенность, и я едва узнаю кого-то или что-то еще, кроме тебя. Я кайфую с тобой. Ты приводишь меня в состояние экстаза. Ты понимаешь, что я имею в виду? Она пристально смотрит на меня. Дует прохладный ветерок, ероша ее кудри. Не отрывая от меня взгляда, она откидывает волосы со лба и шепчет. — Да. Это не то, что мы планировали. Это не то, что я планировал. Каким-то образом мы оказались перед печатным станком Ксенофилиуса Лавгуда на втором этаже дома, где она чуть не погибла почти двадцать лет назад и дочь владельца которого примерно в то же время держали в плену в моем доме. Мы не задумываемся о таких вещах. Мы сосредоточены только на том, чтобы познать друг друга таким новым и захватывающим образом. Она — все, что я себе представлял. Она теплая, влажная, гладкая и упругая. Все движется со скоростью молнии, и мы не задумываемся о логике, реальности и о том, что это значит для нас сейчас. И только сейчас я понял, как сильно мне не хватало даже малейшего прикосновения, этого напоминания о человеческой связи. Так приятно быть с кем-то подобным, и не с кем-нибудь, а с той, в кого я влюблен, что отдаю ей всего себя. Я обнимаю ее так, словно завтра возвращаюсь в тюрьму. Мы вместе падаем на пол, смеясь и задыхаясь. Она берет в руки номер «Придиры». — Ха. Ксенофилиус рекламирует обувь собственного производства, — говорит она, одергивая платье другой рукой. — Я не могу поверить, что ты только что это сказала… Должно быть, я теряю хватку, — я уныло отвожу от нее взгляд и замечаю, что ее нижнее белье висит на лампе. — Что ж, если ты теряешь хватку, мне бы не хотелось, чтобы ты был в отличной форме. — Вот так-то лучше, — она закатывает глаза и смеется. Я очарован. Она притягивает меня для поцелуя, глубокого и чувственного. Она отстраняется, и я на мгновение задумываюсь, готова ли она ко второму раунду. Возможно, я снова чувствую себя подростком, но на самом деле я не подросток. Ей снова придется подождать по крайней мере полчаса. Она встает, но у нее немного подгибаются колени, поэтому она держится за печатный станок, чтобы не упасть. Я чувствую себя увереннее в том, что у нее подкашиваются колени из-за меня. Я встаю, чтобы помочь ей удержаться на ногах, а также как следует подтянуть штаны. — Малфой? — Хм? — Я знала, что такое аноэзис. — Я так и знал! Она громко смеется и снова целует меня, а когда на этот раз отстраняется, то говорит. — Я знала это значение в теории, но теперь я знаю это на практике. Растопи мое сердце, Гермиона Грейнджер! Это первый раз, когда какая-либо девушка заставила меня покраснеть. Это одна из тех вещей, которые на самом деле не планируешь, это просто случается. — Еще слишком рано, — говорит она, и я понимаю, что она имеет в виду. Вся семья Уизли, Поттер и Грейнджер все еще ожидают, что она вернется к Уизли — это всего лишь формальное расставание. Нам нужно заботиться о детях. Ей нужно думать о карьере. Нас по-прежнему гложет глубокое чувство вины за то, что мы не уважаем память о тех, кого любили. И, конечно, есть вещи, которых она обо мне не знает… Слова моей матери не дают мне покоя. У нас, кажется, неисчерпаемый список причин, по которым нам не стоит быть вместе, и, честно говоря, мы какое-то время держимся порознь. Я с ней не вижусь. Мы не переписываемся. Как будто ничего не произошло. Но к тому времени, когда наступает сентябрь, я уже стою у двери ее дома после десяти вечера с букетом цветов и дорожной сумкой в руках. — Драко. — Я не хочу, чтобы мне отказывали. Она пристально смотрит на меня, размышляя, и спустя, как мне кажется, целую вечность, она отодвигается в сторону, чтобы впустить меня, и забирает у меня цветы. К тому времени, как она закрывает дверь, я бросаю сумку на пол и прижимаю ее к двери, задыхаясь в поцелуе. Она вырывается. — На этот раз только не на твердой поверхности, моя спина этого не выдержит, хорошо? — я не могу удержаться от смеха. Я поднимаю ее, и она визжит от восторга, как юная ведьма. — Не могу сказать, что я никогда не сбивал тебя с ног. Она смеется и целует меня, и я чувствую восторг, как будто ничего не может пойти не так, хотя официально у меня роман с главой Департамента магического правопорядка. Я никогда не смогу рассказать ей правду обо мне, о секретах, которые я скрываю. Я не могу позволить себе снова попасть в тюрьму. Я просто не могу. Я никогда не позволю ей узнать, что я убил свою жену.