Глава 13. Гермиона. Часть первая

Вчера всю ночь шел снег, а сегодня утром вся моя спальня окрасилась в сюрреалистический абрикосовый оттенок, как будто кто-то набросил оранжевую штору на восходящее солнце. Свет не резкий, но создается искажение расстояния и глубины, что вводит меня в почти гипнотическое состояние. Это странно. Я часто ощущаю эту тягу к сюрреализму, когда нахожусь рядом с Драко. Сегодняшнее утро ничем не отличается. Он лежит рядом со мной на животе, обхватив руками подушку, словно боится, что кто-нибудь ее у него отнимет. Простыни сползли до поясницы, и я вижу его бледную гладкую кожу, прежде чем она скрывается за резинкой пижамных штанов. Он очень худой, но не такой, как все-острые-ребра-и-кости-могут-исчезнуть-если-он-станет-худым. Нет, он просто худой, но не такой долговязый, как Рон. Под этим углом я не могу разглядеть отметину у него на руке, кожу, которая там натягивается и щиплется. Его голова повернута в другую сторону, так что я вижу только копну его светло-белых волос. Я нахожу его красивым, и в этом сюрреалистическом призматическом оттенке нереального освещения мне кажется, что я попала в странный сон. Я наклоняюсь и нежно целую его в затылок, один раз, другой, третий. Он шевелится. Я должна осторожно разбудить его. Он только сейчас оправился от приступов бессонницы и иногда, вздрогнув, просыпается, не понимая, бодрствует он или видит сон. Иногда он издает странный звук во сне, похожий на сдавленный крик, как будто он хочет закричать, но его голосовые связки зажаты. Я должна выкрикнуть его имя, и он откроет глаза, но все равно будет видеть те ужасные образы, которые запечатлелись в его сознании, как отблеск вспышки. В таких ситуациях я должна говорить с ним спокойно, словно пытаюсь уговорить кого-то сдвинуться с мертвой точки. Он поворачивается ко мне и смотрит так, словно не может поверить, что находится в моей постели и что это я пытаюсь вернуть его к реальности. Я представляю, что иногда имитирую этот взгляд. Я спрошу его, что ему снилось. Он расскажет мне в мельчайших подробностях, если это его воспоминания о пребывании Волан-де-морта в Поместье. Или он скажет мне, что это из-за того, что он стал свидетелем смерти своего отца и его горя, которое разрушает ментальную защиту, которую он использует, чтобы блокировать это в течение дня. Он скажет мне, что если ему приснится, что его сын попал в беду и зашел так далеко, что он не может ему помочь, то разочарование почти убьет его. Я не сомневаюсь, что ему снятся такие вещи, но я сомневаюсь, что именно эти сны вызывают такую сильную реакцию. Я убеждена, что эти ужасные события вызваны воспоминаниями об Астории. Но он никогда не скажет мне об этом. Он расскажет мне все, но разговоры о ней — табу. Иногда я до сих пор не могу поверить, что я с Драко Малфоем. Иногда кажется, что ужасные вещи, которые он говорил и делал, произошли только сегодня утром. А потом он нежно поцелует меня или заставит громко рассмеяться, или скажет что-нибудь проницательное, и я пойму, что у меня есть привилегия. Я видела его с худшей стороны, и теперь я могу наслаждаться тем, что знаю о нем все самое лучшее. — Я проснулся, проснулся, — сонно произносит он и переворачивается на спину. Простыни сдвигаются, и я вижу, как его эрекция натягивает пижамные штаны спереди. Я краснею, как будто не была замужем шестнадцать лет и не знаю точно, что происходит с мужчинами по утрам. Я прижимаюсь к его шее, его запах напоминает мне о чем-то чистом и легком, как воспоминание о весеннем дожде. Я прижимаюсь к нему грудью, и он дьявольски хихикает, потому что знает, чего я хочу, но я должна быть благоразумной. У меня впереди целый день. Чертово сверхактивное чувство долга! Я отстраняюсь от него и неохотно сажусь прямо. — Нам скоро вставать. Сегодня утром у меня две встречи. Министр встревожен недавними инцидентами с пожирателями смерти. Позже утром начнется судебный процесс над двумя из них, которых поймали в прошлом месяце. На самом деле, они всего лишь дети. Им не больше двадцати пяти, — он удивленно приподнимает бровь в знак недоверия, но я только закатываю глаза, давая ему понять, что от меня не ускользнула ирония ситуации: в данный момент я нахожусь в постели с самым молодым пожирателем смерти в истории. — Что у тебя сегодня намечено? — Ммм… — его глаза закатываются к затылку, когда он вспоминает о своем плотном графике, — …ничего. Мне нужно сделать кое-какие рождественские покупки, но это все. — Ты такой… — удивленно качаю головой. — О, подожди, я хочу, чтобы ты знала, что отправиться за покупками в Париж за неделю до Рождества равносильно сражению с очень высокомерными и хорошо одетыми дикарями. Они злобные! — Ты сегодня направляешься в Париж? — Я не могу делать покупки в обычных лондонских магазинах для волшебников, дорогая. Ты же знаешь это, — меня пронзает чувство сюрреализма при воспоминании о том, что я сплю с некогда осужденным пожирателем смерти, таких, как он, общество, возможно, никогда не простит. — Кроме того, я не хочу рисковать и столкнуться с тобой, когда буду покупать тебе подарки. К тому же, это даст мне возможность повидаться с мамой и избавиться от надоедливых писем Нотта. — Он все еще домогается твоего согласия на эту сделку? В чем суть сделки? Он издает неприятный звук сквозь зубы и отмахивается от вопроса взмахом руки. Я не знаю, означает ли это, что он не хочет говорить об этом, или же он в любом случае имеет лишь смутное представление о том, что влечет за собой сделка. Зная, как сильно он ненавидит работать, я склоняюсь к последнему варианту. — Это связано с заклинаниями памяти. Который час? — он произносит это так, словно это одно предложение. — Ммм, — я тянусь к своей волшебной палочке, лежащей на прикроватном столике, и вызываю Темпус. Комната светится еще ярче, когда в воздухе высвечиваются цифры 6:32. — Давай, мне пора вставать. Рон скоро придет завтракать. Он раздраженно вздыхает, но я не утруждаю себя ответом, потому что наш спор о присутствии Рона в моей жизни — это тот же самый разговор, который мы ведем последние четыре месяца. — Почему ты не потребовала развода? Он все еще хочет, чтобы ты заплатила за это? Потому что я могу дать тебе денег, одолжить их, если тебе от этого станет легче. Я с трудом сдерживаю вздох. Мне следовало бы знать, что даже если я не хочу говорить об этом, это не значит, что Драко последует моему примеру. — Нам нужно подумать о детях, — бормочу я, изо всех сил стараясь быть терпеливой. — Ты планируешь вернуться к нему? Потому что я вижу, как это сработает на этот раз, — он говорит это со всем сарказмом и снисходительностью, которыми он известен. — Нет, но ты же знаешь, что мы должны действовать постепенно. Никто не знает, что я с тобой. Я должна постепенно заставить их привыкнуть к этому, а на это потребуется время. Дети, мои друзья, все до сих пор думают, что мы снова будем вместе… — Это потому, что ты поддерживаешь эту идею! Почему ты чувствуешь необходимость готовить ему завтрак каждое утро? — Я готовлю ему завтрак каждый день в течение последних шестнадцати лет. Это единственное, в чем мы можем согласиться. Иногда от старых привычек трудно избавиться. — Да, расскажи мне об этом, — он многозначительно смотрит на меня. У меня нет возражений. — Тебе стыдно, не так ли? — Что? — Тебе стыдно, и ты тянешь время. Ты откладываешь принятие решения. — Что? — раздражение больше не скрывается. — У тебя проблемы с принятием реальности, Гермиона. Ты все еще живешь прошлым. — Если бы это было так, я бы не спала с тобой! Тогда у меня было бы больше здравого смысла, чем сейчас, — практически шиплю на него, но это только потому, что его слова проникают прямо в мое сердце. Его губы кривятся в усмешке, взгляд становится жестким, но он делает глубокий вдох и меняет выражение лица, чтобы выглядеть менее устрашающим. — Послушай, я не говорю, что ты должна развестись с ним завтра. Я понимаю, что нужно подумать о детях. Я понимаю, что для тебя это сложный переходный период, но мне нужно, чтобы ты подумала о том, что чувствую я. — В этом-то и проблема. Ты слишком сосредоточен на себе. Не я одна веду себя эгоистично и невнимательно. И ты, — я отстраняюсь от него и встаю с кровати, резко сбрасывая с себя одеяло, так что оно почти душит его. Я оглядываюсь на него, но у него потрясенное выражение лица, как будто я действительно ранила его этим одеялом. Я направляюсь в ванную, захлопывая за собой дверь. Открываю краны, чтобы наполнить ванну, и начинаю чистить зубы над умывальником, и тут до меня доходит — это всепоглощающее чувство, что то, что у нас с ним есть, ненадолго. Это чувство приходит так же часто, как и сюрреалистическое осознание того, что я вообще с ним. У меня такое чувство, почти как ожидание, что случится что-то плохое, что это удовлетворение, которое я испытываю с ним, мимолетно. Я слышу, как хлопает входная дверь, и через несколько секунд слышу отдаленный щелчок хлыста, с которым он трансгрессирует. Это было быстро. Он ушел в одних пижамных штанах? Это глупая и ненужная мысль. А что, если он не вернется? Я хватаюсь за раковину, чтобы не упасть, поскольку страх перед такой возможностью почти лишает меня сил. Все должно быть не так. — Что с тобой? — спрашивает меня Рон почти через час после моего… что это было между мной и Малфоем? Мы по-настоящему поссорились? Мне так не казалось, а я узнаю ссору, когда вижу ее. Мы с Роном постоянно ссорились. С Драко эта ссора, за неимением лучшего слова, ощущается как, я не знаю… тошнотворное ощущение, что так и должно быть, что все блаженство, которое я испытывала с ним последние четыре месяца — это хорошо продуманная иллюзия. — Хм? О, я проспала. Извини, я еще не приготовила завтрак. Я сейчас займусь этим, — я чувствую на себе его взгляд, пока хожу по кухне, гремлю кастрюлями и сковородками, разбиваю яйца и помешиваю чай. В конце концов, он садится за стол и достает бумаги, чтобы почитать, но я знаю, что на самом деле он их не читает. Он ждет начала. Он понимает это, когда я ставлю перед ним чашку чая. — Знаешь, в последнее время ты очень рассеянная. Тебе неприятно, что я все еще прихожу сюда завтракать? — Что? Нет. Конечно, нет. Я готовлю тебе завтрак последние шестнадцать лет. Это не проблема. Он ничего не говорит, но я знаю, что он знает, что со мной что-то не так этим утром. Драко не понимает, что я не хочу терять дружбу, которая у меня есть с Роном. У нас есть общие дети. У нас глубокая история. Все в моей жизни связано с ним. Я просто не хочу больше с ним жить. Это так странно. Сейчас я общаюсь с Роном лучше, чем когда-либо за все то время, что мы жили вместе как муж и жена. Это смущает. Стыдно, что нам потребовалось шестнадцать лет, чтобы понять, что нам гораздо лучше быть друзьями. Когда он уходит от меня утром, чтобы заняться тем, чем он занимается сейчас, став газетным писателем, я испытываю волну облегчения, зная, что мне не нужно беспокоиться. Рон служит мне напоминанием о том, что наша с Драко идиллическая сцена блаженства закончится, потому что в ней нет смысла. Предполагается, что я, миссис Гермиона Уизли — ответственная взрослая женщина. Я не должна разлучаться со своим мужем. Я не должна лгать всем, кого знаю. Драко никак не может быть частью моей жизни. Что скажут люди, когда узнают? Что будет с моими детьми? Что будет с моей работой? Что будет с моими друзьями? Что будет с Драко? — Миона? Я вырываюсь из своих мыслей. Рон стоит рядом со мной у плиты. У меня подгорел тост. — В чем дело? Ты заболела? — Нет, я просто… — в ужасе от того, что моя жизнь скоро разлетится на куски, я молчу. Рон заключает меня в объятия и гладит по волосам, и мне становится не по себе. В конце концов, этот человек — мой муж в глазах всего мира, но официально мы расстались. И все же я чувствую, что слишком близка к нему. Драко это не понравилось бы. Я отстраняюсь, и он некоторое время смотрит на меня в замешательстве. Я чувствую себя дурой. Я чудовище. Мы стоим и чувствуем себя неловко, пока он не заговаривает: — Что, если я скажу… что нам стоит снова сойтись? Я смотрю в пол, как будто эта твердая древесина задала мне вопрос. Я видела самодовольное выражение лица Драко, говорящее о том, что он знал, что это произойдет. Я мысленно бью его по лицу. — Я говорю это не из гордости или чего-то подобного, — это наводит меня на мысль, что именно поэтому он так говорит. — Рон… ты… мы… мы уже отпустили друг друга. Я даже не могу посмотреть ему в глаза, но я знаю выражение его лица: пылающее от стыда и разочарования. — Тебе нужно собираться на работу, — бормочет он. — Мне пора идти. Увидимся позже? — Я не могу. Я сказала маме, что зайду к ней, — я вру. Ничего себе! Малфой уже оказывает на меня влияние! Конечно, это так. Я не могу думать ни о чем, кроме него. Я слишком увлечена им. В последнее время Рон тоже хочет проводить со мной время по вечерам. На прошлой неделе он трижды приходил на ужин. На прошлой неделе, в понедельник и вторник, он снова пригласил меня на ужин. Это сводит с ума Драко и, соответственно, меня. Я начала говорить ему, что буду у своих родителей. Он даже не задает вопросов. Он предполагает, что это мой способ справиться с нашим нынешним семейным положением — держаться за маму. Честно говоря, я недавно была в гостях у своих родителей, но обычно это было с Драко на буксире. Они не одобряют сложившуюся ситуацию — они хотят, чтобы я развелась, несмотря на их католические убеждения, но они одобряют Драко. Он им действительно нравится. Я полагаю, это из-за того, что они мало что помнят о другой жизни Драко — о том, как он был пожирателем смерти. Я подозреваю, что после этого откровения их мнение изменилось бы. — О, хорошо. Мне нужно взять интервью у Джонни Брэдбуша — магглорожденного игрока в квиддич, который возвращается в игру после десятилетнего отсутствия. Ты знала, что он все это время играл в маггловский футбол? Сумасшедший. В любом случае, я подумал, что, может быть, после интервью мы могли бы встретиться, но если ты занята… Вот так просто мы двигаемся дальше и делаем вид, что ничего не произошло… точно так же, как мы делали это последние несколько лет, делая вид, что ничего не произошло. Эта единственная ситуация — итог моего брака. Он замолкает, ожидая, что я передумаю. Обычно он оказывался прав. Я чувствовала себя виноватой из-за того, что он думал обо мне, или чувствовала себя желанной, приятно удивленная тем, что ему удавалось одновременно думать и обо мне, и о квиддиче. В этот раз все будет не так. Мне нужно увидеть Драко. Мне нужно избавиться от ощущения, что между нами все должно быть именно так. Мне нужно исправить наши отношения. — Увидимся завтра вечером. Мы должны забрать детей из школы, помнишь? — Да, да. Я помню. Увидимся. Встретимся на вокзале около пяти, хорошо? — я киваю, и он поворачивается, чтобы уйти. Он едва успевает раствориться в зеленом пламени, когда я сажусь писать письмо Драко, и на сердце у меня становится тяжело от знакомого чувства вины. Это разительный контраст с тем, как начиналось утро — с великолепного, серафического янтарного сияния, а заканчивалось тусклым серовато-голубоватым освещением, из-за которого все помещение выглядело так, словно его залили сточной водой. На улице пронизывающий холод, и я засовываю руки в перчатках в карманы своего красного бушлата. И все же я испытываю облегчение, когда вижу Драко, поднимающегося по ступеням собора. Конечно, он похож на самого дьявола, одетый во все черное и с хмурым видом, но я чувствую, что могу взять на себя задачу стать его спасителем. — Что это за плащ? Ты выглядишь так, словно ходишь за покупками в «Paedophiles R Us». На это он даже не улыбнулся, и я подумала, что это было неплохое начало. — Зачем ты позвала меня сюда, Грейнджер? — устало произносит он. Очевидно, он не в настроении шутить. — Мы вернулись к Грейнджер, не так ли? Ты, должно быть, очень расстроен, — он только еще больше хмурится. Его лицо остается таким же. — Я хочу тебе кое-что показать. Пойдем, — он неохотно следует за мной внутрь. Внутри собора слабый и неземной свет из-за пасмурной погоды снаружи и мерцающих свечей внутри. Несколько рассеянных стариков молча молятся, но в остальном, к счастью, здесь тихо. Мы проходим немного вглубь нефа и садимся на край скамьи в глубине зала. Я снимаю свою белую шапочку-бини. Удивительно, но он ничего не говорит о волосах в шапке. Должно быть, он очень расстроен. Я должна действовать осторожно. — Почему мы в церкви? — раздраженно спрашивает он. — Я нахожу это расслабляющим. Он бросает на меня взгляд, означающий, что он явно не согласен. Хотя, честно говоря, он в таком плохом настроении, что не согласится со мной ни в чем. Я могла бы прямо сейчас сказать ему, что его зовут Драко Малфой, и он бы дал мне достойный отпор, сказав, что его зовут Хьюберт. Он в таком настроении. — Я когда-нибудь говорила тебе, что мои родители выросли католиками? — Ты упоминала об этом. Они упомянули об этом раз или два. Крест, который висит над их кухней, сказал об этом громко и ясно, когда однажды упал мне на голову. — Я думаю, они восприняли это как знак божественного вмешательства, — уголки его губ приподнимаются в легкой улыбке, и я тоже улыбаюсь, вспоминая этот момент. — Они никогда не отказывались от своей веры, даже когда узнали, что я ведьма. Они не отказались от своей веры, и они не отказались от меня. — А, значит, для них это просто охота на лис, но не охота на ведьм? — Ни то, ни другое. Они борцы за права животных, — он прячет улыбку за кашлем. — Но ты, ты больше не католик? — Ну, я родилась в этой религии, так что никогда не смогу от нее отказаться, но я знаю, во что я верю, а во что нет. — Значит, ты больше не веришь в религию? — Как и в большинство религий, я нахожу, что она полна противоречий. Он насмешливо фыркает. — Кажется, тебя привлекают противоречия. Должно быть, это недостаток характера. — Как так? — Такого книжного червя, как ты, привлекает мир магии, где логические объяснения ускользают. И, конечно, есть еще твои нелогичные отношения со мной. Я наклоняюсь к нему и шепчу: — Может быть, меня привлекает не причина, а возможности, другой способ ведения дел. — Распутная женщина! — он шутливо ругает ее. — Флиртуешь со мной в молитвенном доме! Я очень стараюсь не улыбаться, но все, что я в итоге делаю — это морщусь. Он смотрит на меня слегка удивленно. — Так ты неверующая? — спрашивает он через некоторое время. — Я бы так не сказала, но я знаю, что я не религиозна. Я даже не знаю, духовная ли я. Я не знаю. У меня нет для этого названия. Мне потребовалось много времени, чтобы примирить мое религиозное маггловское воспитание с миром магии. Такое примирение далось нелегко. Я чувствовала себя чужой в обоих мирах из-за взглядов, которые я привнесла в каждый из них, — надеюсь, он понимает, что я пытаюсь сказать. — Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, — мрачно произносит он, и я знаю, что так оно и есть. Черты его лица смягчаются. — Но на втором курсе ты… в некотором роде вдохновил меня, — он поворачивается и удивленно смотрит на меня. — Да, ты. Когда ты назвал меня грязнокровкой, я заплакала. Я знала, что мои родители посоветовали бы мне верить, потому что в конце концов праведники получат по заслугам, и бла-бла-бла. Но когда ты назвал меня грязнокровкой, я кое-что поняла. Я поняла, что мне не нравится идея смягчать свои чувства обещаниями, которые должен выполнять кто-то другой. Твое предубеждение вынудило меня оправдываться, почему я верю в определенные вещи, когда ты назвал меня грязнокровкой. В конце концов, мы просто люди, а не магглы или волшебники. — Не пойми меня неправильно. Я знаю, что, конечно, существуют различия, но те, на которых ты сосредоточился, были поверхностными и не относящимися к делу. Тогда я подумала, что если у тебя проблемы со мной, значит, у тебя проблемы с самим собой, потому что в самом основном и фундаментальном смысле мы с тобой одинаковы. Однако, сказав тебе это тогда, я не собиралась переубеждать тебя. Но больше, чем когда-либо, ты заставил меня захотеть изменить твое мнение, и не только мнение, но и менталитет всех предубежденных чистокровных в мире. Ты заставил меня захотеть изменить мир, а не ждать, пока высшее существо исправит его. Но это нелегко. Нелегко искренне говорить что-то одно, а потом тебя подвергают испытанию, когда приходится практиковать то, что ты проповедуешь. Он долго ничего не говорит. Он просто сидит и обдумывает то, в чем я призналась. В конце концов, говорит. — Я? — я киваю, и он молча переваривает то, что я только что сказала. — На втором курсе? Я вдохновил тебя? — спрашивает он через некоторое время, и я снова киваю. — Да. Видишь ли, у расизма есть свои преимущества. — Малфой! — Я шучу, я шучу, — он искренне улыбается впервые с тех пор, как приехал, и я чувствую себя немного лучше. — Но ты же понимаешь, что это означает, что мы созданы друг для друга, верно? — Правда? — Гермиона, это классические любовные романы. Все, что тебе сейчас нужно — это исправиться, и все будет готово. Я твой рыцарь, который спасет тебя, дорогая. — Мне не нужно исправляться. И мне не нужен рыцарь! — Ах! Тогда я вижу, что это феминистская сказка. Отлично. Ты можешь вскочить на своего коня и ускакать навстречу закату вместе со мной. Я знаю, что он у тебя есть. Ты постоянно на нем ездишь. Я изо всех сил стараюсь не рассмеяться, правда, пытаюсь, но в конце концов начинаю смеяться. Мне приходится зажать рот рукой, чтобы заглушить этот звук. — Ты такой идиот, Малфой. — Мне жаль, — говорю я через несколько мгновений. Он поворачивается ко мне, изо всех сил стараясь скрыть самодовольную улыбку. — Ты прав. Мне трудно примириться с нашими отношениями. Есть ты, прежний, и есть этот человек, который кажется совершенно другим. Мир по-прежнему видит в тебе того, кем ты был раньше, и я думаю, что это все, что они когда-либо увидят. Я не знаю, отличаюсь ли я от других, несмотря на все мои разговоры о равенстве. — Ты другая, иначе тебя бы здесь со мной не было. Я смотрю на него, и он убирает прядь волос с моего лица, чтобы заправить ее мне за волосы. Как девочка-подросток, я чувствую, как у меня в животе порхают бабочки. Я так сильно влюблена в него. — Я хочу быть такой смелой, какой ты меня считаешь, и по-настоящему быть с тобой, но я не знаю, смогут ли у нас когда-нибудь быть те свободные и открытые отношения, которые другие люди так беспечно принимают как должное… — Ад — это то, чего у нас не может быть, — тихо бормочет он, но я слышу его. — Рай — это место на земле, где ты есть рядом, — напеваю я строчку из старой песни, которую мы знаем, и многозначительно смотрю на него с широкой улыбкой. — Ммм, я люблю сыр, — произносим мы одновременно и разражаемся сдавленным смехом. В конце концов, мы протрезвели, и я сказала. — Возможно, у нас никогда не будет того, чего мы хотим, но я готова попробовать. Кажется, он не может говорить. Он несколько раз открывает рот, чтобы произнести нужные слова, и в конце концов может пробормотать только тихое и глубоко искреннее «Спасибо». В церкви тихо и просторно, как в пещере, но я чувствую себя в безопасности, как никогда раньше. Здесь есть статуи нескольких святых и несколько витражных портретов, изображающих сцены силы веры, такие как Святая Алиса — покровительница слепых и парализованных, и архангел Михаил, попирающий сатану. Если бы только все было так просто… Через некоторое время он говорит: — Я не эгоист, ты же знаешь. Раньше я был эгоистом, но теперь это не так. Я все время чувствую себя таким виноватым, — я смотрю на него, но его взгляд прикован к почти сорокафутовому потолку, покрытому мозаикой. Свет из этих окон падает под углом, так что все, что можно увидеть — это лучи ярко-голубого света, льющиеся с небес. Это может заставить любого почувствовать себя униженным. — Мне нет особого дела ни до религии, ни до Бога, ни до ада. Я всегда считал религию папской чушью. Я не верю в религию. На самом деле, я только относительно недавно узнал, что магглы называют религией. Я изучал это некоторое время, и в результате я все еще не верю в религию. Я действительно верю в то, что имел в виду один маггл, кажется, его звали Маркс, когда сказал, что религия — это опиум для масс. Я не верил ни в бога, ни в дьявола, но мой жизненный опыт изменил мои взгляды. Дьявол побывал в моем доме — дважды, и я извлек из этого урок. Я хочу… Я хочу быть… Я хочу быть хорошим для тебя. Я хочу заботиться о тебе. Я хочу сделать тебя счастливой. Он смотрит на меня, и мы удерживаем внимание друг друга. Он ищет моего понимания. Я ищу его искренности. В его словах есть смысл. — Я серьезно, — говорит он. — Я знаю. — Я верю. — Я знаю. — У нас все получится. — Я верю в это, — я говорю это искренне. — Я хочу жениться на тебе как можно скорее. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, и я хочу, чтобы мы жили вместе и были семьей. Ты, я, Скорпиус, Роза, Хьюго и, возможно, у нас даже будут собственные дети. Я не знаю, что сказать. Даже если бы у меня был красноречивый ответ, я бы все равно не смогла вымолвить ни слова, потому что знаю, что у меня перехватило дыхание. Я не могу перестать краснеть. К счастью, он не требует ответа. Он берет меня за руку, и мы сидим молча, любуясь величием и красотой церкви. Я просто пытаюсь выровнять дыхание. Мы погружаемся в своего рода медитативный транс. Кто знает, как долго мы так сидим. Я едва замечаю, как кто-то, высокий и долговязый, идет по проходу. Я даже не поднимаю глаз, но вынуждена, когда человек останавливается прямо у нашей скамьи. Когда я поднимаю взгляд, у меня перехватывает дыхание. Это Рон, и на его лице отражаются шок и гнев, когда он смотрит на мою руку, переплетенную с рукой Драко. Лично я считаю, что это моя заслуга, что я не оттолкнула руку Драко и не трансгрессировала прямо здесь и сейчас. Это как встретить знакомого в борделе. Сначала ты шокирована и пристыжена тем, что они застали тебя в таком затруднительном положении, но потом задаешься вопросом, что они вообще здесь делают. — Что ты здесь делаешь, Рон? — Что я здесь делаю? Что ты здесь делаешь с ним? — его голос эхом разносится по тихой церкви, и несколько прихожан оборачиваются, чтобы посмотреть на источник переполоха. — Уизли, рад был встретить тебя здесь, — конечно же, говорит Драко. Мне хочется придушить его, но он крепко держит меня за руку. Я знаю, что для него это своего рода фантазия: что Рон наконец-то узнает об этом захватывающим образом. Я знаю, он, вероятно, предпочел бы, чтобы Рон застал нас занимающимися любовью в постели Рона в доме Рона, но ему придется смириться с этим. — Драко, я думаю… — Что вам с Уизли нужно поговорить? — заканчивает он за меня, вставая и завязывая шарф модным узлом. — Нет проблем. Я уйду. Увидимся позже, милая. — он наклоняется, чтобы коротко поцеловать меня. Я хочу укусить его за губы, но знаю, что Рон воспримет это только как извращение. Я даже не отвечаю на поцелуй, вместо этого направляю всю свою энергию на то, чтобы надеяться, что он споткнется, идя к алтарю. Как я могу быть так влюблена в человека, который меня так сильно раздражает?! Рон садится рядом со мной. Его лицо багрово-красного цвета. — Малфой? Малфой? Из всех людей именно Малфой? Мерлин! Гарри должен был позволить ему сгореть заживо. — Рон! — Так вот почему ты была такой отстраненной все это время? Так вот почему ты помогала Люциусу Малфою подать апелляцию? Вы были с ним в течение последнего года? — Нет! — шепчу я. — Я начала встречаться с ним только в сентябре. Он смотрит на меня, нахмурив брови. — Прошло всего два месяца после того, как подали заявление о разводе. Ты же должна была встречаться с ним до этого. И Рон говорит, что он не был хорошим аврором. — Мы поговорили. Ничего не происходило до сентября, пока дети не пошли в школу. Мне не хочется считать инцидент на свадьбе в августе. Он рассеянно кивает, но затем его лицо искажается от отвращения, когда он кое-что понимает. — Ты… ты трахаешься с ним в моей постели! Если только ты окончательно не сошла с ума и не занимаешься этим в поместье Малфоев. Мне нечего на это сказать. Он тихо кипит, пока я обдумываю, как бы незаметно наложить на него успокаивающие чары или, еще лучше, чары памяти. В конце концов, поскольку мне нужно знать, я спрашиваю: — Что ты здесь делаешь? — У меня было интервью с Джонни Брэдбушем, помнишь? — отвечает он автоматически, как в тумане. — Он живет прямо за углом и сказал, что это его любимое место, где он любит бывать. Он только что ушел. Я был прямо там, разговаривал с ним, но когда он ушел, я некоторое время сидел и думал о нас. — Он не такой уж плохой, — отчаянно объясняю я, отмахиваясь от тонких замечаний Рона, которые заставляют меня чувствовать себя еще более виноватой. — Позволь мне просто объяснить, хорошо? Я стала чаще с ним общаться, потому что хотела помочь ему с сыном… — Кем, Скорпиусом? У этого мальчика всегда одно и то же презрительное выражение безразличия, независимо от настроения. И сказать тебе почему? Это из-за Малфоя. Парень все правильно понял. Он знает, что его отец — настоящий мерзавец, а Скорпиусу всего пятнадцать или четырнадцать, и он это понимает. Почему ты этого не видишь? — Рон… — Послушай, мне все равно, что у тебя за склонность к насилию, но Малфой вызывает у любого желание вонзить в него зубы своим самодовольным, вкрадчивым, бледным, как рыбье брюхо, лицом. У моей палочки больше характера, чем у него. — Рон, у нас все серьезно. — Что ты хочешь этим сказать? — Он хочет жениться. Он выглядит шокированным. — Ты случайно не беременна? — Что? Нет. У нас все серьезно. — Нет, ты никогда не сможешь быть серьезной. Тебе не кажется немного подозрительным, что он хочет жениться на тебе? — Прошу прощения? Что ты хочешь этим сказать? — Сначала я подумал, что это потому, что ты нужна была ему для подачи апелляции его отцом, но это… это было просто побочным продуктом его плана. — О чем, черт возьми, ты говоришь? — Ты знала, что он находится под следствием? — Да, я знаю, но я прекратила это, — говорю, стиснув зубы, вспоминая горький разговор с министром, когда я обвинил его в управлении. Возглавлять Департамент по обеспечению соблюдения магического правопорядка — это моя работа, а не его. Ему следует продолжить общение со своим заместителем госсекретаря. — Нет, я не имею в виду расследование в отношении апелляции. Я имел в виду, что дело с участием его жены было закрыто, но Гарри все еще ведет частное расследование. Разве ты не ознакомилась с материалами дела? Ты глава отдела. — Почему? Это было самоубийство. Так сказано в досье. — Гарри никогда в это не верил, и Малфой это знает. Гарри думает, что Малфой убил свою жену, а Гарри никогда не ошибается насчет Малфоя. Он думает, что Скорпиус что-то знает об этом, но парень молчит. Как ты думаешь, почему, черт возьми, Гарри поощряет дружбу Скорпиуса с Алом и Лили? Червячок страха скребет меня изнутри. Я думаю о туманных намеках Малфоя на то, что он виновен, и о его единственном четком признании в том, что он убил свою жену. Я думала, он имел в виду образное выражение. Я начинаю сомневаться в этом. — Рон, в этом нет никакого смысла. Если он убил Асторию, — это имя звучит для меня непривычно, и я испытываю еще один приступ сомнения, вспоминая, как само по себе это имя стало табу в моих отношениях с Драко, — то с какой стати у него могли быть отношения с главой Департамента магического правопорядка? С таким же успехом он мог бы встречаться с Гарри. Кроме того, у него не было причин убивать ее. Он любил ее. Очень сильно, — настолько сильно, что я задаюсь вопросом, действительно ли он забыл ее, но я не говорю об этом Рону. У него достаточно дров для этого. — Ты бы отказалась от меня? — Что? — Если бы завтра ты узнала, что я убил свою мать, ты бы отказалась от меня? Если бы я пришел к тебе сейчас и сказал, что у меня есть информация о том, что Гарри убил Джинни, ты бы отказалась от него? Я колеблюсь. — Точно. Ты просто слишком хороша, Гермиона. Ты бы никогда не отказалась от меня или Гарри. — Нет, но это недостаточно веская причина… — Нет, но если ты выйдешь за него замуж, — он нависает надо мной, — ваши активы будут связаны, и все, что будет найдено в этом доме или собственности, будет принадлежать тебе. Если, скажем, Гарри найдет палочку Астории и обнаружатся признаки нечестной игры, ты тоже окажешься под подозрением, неважно, когда ты выйдешь за него замуж. — Тебе не нужно объяснять мне, что такое закон. Я и есть закон. Кроме того, он никогда бы так не поступил, — я мысленно прокручиваю в голове слова Рона: «Если Гарри найдет палочку Астории». — Просто чтобы внести ясность, мы все еще говорим о том же парне, который пытался убить Дамблдора, чуть не убил меня и Кэти Белл. Самый молодой пожиратель смерти, который также является осужденным преступником. О, и он напал на Гарри и пытался убить его, по крайней мере, дважды. И давай не будем забывать о Джинни. О, и о Билле, который может обвинить Малфоя в том, что он впустил в школу Сивого. Я мог бы продолжать. — Он уже не тот парень. Я с трудом могу вспомнить все это, — слабо протестую я. — Как ты могла забыть такое? Такое ощущение, что ты просто забыла, каким он был раньше. Насколько я знаю, он, должно быть, подсыпал тебе в напиток какое-то зелье, изменяющее память. Как ты можешь забыть, каким чудовищем он был раньше? Это из-за секса? — Что? Нет. Послушай, я знаю, что у Малфоя большое… — он снова выглядит шокированным, и мне требуется время, чтобы понять его реакцию. — Самомнение! У него большое самомнение! — О! — он заметно расслабляется. — Я думал, ты закончишь это предложение по-другому. Ух ты! Я бросаю на Рона взгляд, полный глубочайшего отвращения, но он не выглядит обиженным. — Я знаю, что у него большое самомнение и он высокомерен, но он сделал многое из этого давным-давно. Он уже не тот человек, каким был тогда. Очевидно, Рон, что если бы Малфой был тем же человеком, что и раньше, он бы не тронул меня двадцатипятифутовым шестом. — Гермиона, я буду честен с тобой. Я ревную. И хотя у нас могут быть разногласия, когда он только что поцеловал тебя, мне потребовалось все мое мужество, чтобы не разбить ему лицо. Но я говорю это, потому что ты мне небезразлична, потому что ты мой друг, ты все еще моя жена и мать моих детей. Я не хочу, чтобы тебе причинили боль, а с Малфоем это неизбежно, — я вскидываю голову, когда Рон говорит о моем самом большом страхе, когда дело касается Драко. — Он не изменился. — Люди меняются, Рон. Ты изменился. — Спроси Гарри, что случилось четыре года назад с женой Малфоя, — я мысленно улавливаю намек, и он, похоже, надеется, что наконец-то добивается успеха. — Ничего не произошло. В файлах нет никаких записей о чем-либо подобном. — Это не зарегистрировано. Я не знаю, что произошло, но Гарри знает. Он что-то знает, но не написал об этом. Он даже мне не сказал. Все, что я знаю, это то, что его вызвали в поместье Малфоев той ночью, потому что что-то случилось. Может быть, он скажет тебе, если ты сделаешь официальный запрос. Спроси его. Он выглядит самодовольным, потому что я знаю, что мое лицо, должно быть, выдает мое любопытство, мои сомнения. Назло я придаю своему выражению лица сходство с бетоном и повторяю свою веру, как мантру. — Драко изменился, Рон. — Он, вероятно, использует твое добродушие против тебя же самой. Я уверен, что каждый раз, когда он вспоминает о своей бедной покойной жене, ты из кожи вон лезешь, — презрительно выплевывает он, — чтобы утешить его. Все знают, что у тебя действительно доброе сердце, — я потрясена его словами, потому что они вызывают во мне чувство неловкости. — Гермиона, я никогда не думал, что скажу тебе это, но ты дура, если веришь, что он изменился, — внезапная вспышка гнева захлестывает меня, как будто моя кровь закипает. Все сомнения и желание увидеть другую сторону испарились, как алкоголь, и я резко встаю, чувствуя легкое головокружение. — Никогда не называй меня так! — яростно шепчу я ему. Я не жду его ответа и не обращаю внимания на других людей, которые могли бы меня видеть в данный момент. Я разворачиваюсь и трансгрессирую прямо из церкви, и последнее, что я вижу — это Рона и статую святой Алисы.