Глава 15. Малфой

Я стою на пороге купе поезда и смотрю на своего сына так, словно он какой-то экзотический зверь, выставленный на всеобщее обозрение в естественной среде обитания. Не буду врать. Он выглядит ужасно. На его теле нет ни одного безопасного места, где мог бы отдохнуть мой взгляд. Он отвратителен. Я заматываю рот и нос черным шарфом и теперь выгляжу как лихой английский бандит. Он лежит на койке, дышит неглубоко, его глаза прикрыты. На его лице и, скорее всего, подмышках и в паху опасно пульсируют огромные, размером с лайм, пузырьки, которые, возможно, и являются причиной того, что он лежит в пижаме, раскинувшись на койке. — У тебя температура? Он слегка подпрыгивает, когда слышит мой голос, и смотрит на меня неблагодарными глазами, и, как бы мне ни было стыдно, я бы сам дал ему по лицу, если бы знал, что мой сын снова будет так на меня смотреть — как будто он не рад меня видеть. Он едва заметно кивает. — У тебя кружится голова? Болит? Боль в мышцах? Тошнота? Болит ухо? — он снова кивает. — Болит горло? Болезнь распространилась на горло так, что ты не можешь говорить? — Я могу говорить. — Хорошо. Тебе повезло, что у меня был с собой образец, который я взял сегодня. У меня есть помощь, которая тебе нужна, — я достаю из-под мантии тонкий флакон, наполненный жидкостью ярко-розового цвета. Захожу в комнату и вызываю кожаное кресло, чтобы сесть в него. Оно занимает довольно много места в крошечном отсеке, служащем карантинной станцией. — Ты не собираешься отдать его мне? — Они хотят, чтобы я передал немного Альбусу Поттеру, — говорю я, не утруждая себя ответом на его вопрос. Он вопросительно смотрит на меня. — Альбус Поттер утверждает, что он тоже может быть заражен лишаем, потому что он «контактировал» с тобой в течение последних двух дней, а это, как ты знаешь, самый заразный период, когда нарывы появляются внезапно. Странно, потому что ты мог бы подумать, что в этой неразберихе они назовут имя Розы Уизли, ведь она тоже близка с Альбусом. Почему они беспокоятся только о вас с Альбусом? Его глаза широко раскрываются, и он отворачивается от меня, уставившись в потолок. — Я действительно рад, что вирус не распространился на твое горло, потому что теперь ты можешь рассказать мне, что происходит. Он ничего не говорит, только продолжает смотреть в потолок, словно надеясь, что тот упадет на него, мгновенно убив и, таким образом, предложив выход из этого неизбежного разговора. — Я не понимаю, о чем он говорит, — говорит он через некоторое время, все еще глядя в этот чертов потолок. — Ладно, послушай. Ты никогда не знал свою тетю Беллу… — Спасибо Мерлину за это, — бормочет он. Я игнорирую его. — …но я должен сказать тебе, что я провел с ней много времени. Она многому меня научила. Одной из вещей, которым она меня научила, было то, что я должен уважать членов своей семьи. Если она задавала мне вопрос, я знал, что в моих интересах ответить ей, и ответить правдиво прямо здесь и сейчас (я не утруждаю себя тем, чтобы сказать ему, что тот единственный раз, когда я не ответил ей правдиво, был самым важным моментом в моей жизни — в ту ночь, когда я спас Поттера, этого идиота Уизли и Гермиону), — он все еще смотрит на крышу. Меня охватывает раздражение. — Скорпиус, посмотри на меня. Посмотри на меня! Он поворачивается ко мне с широко раскрытыми от шока глазами. Он, наверное, забыл, что я могу повышать на него голос. — Я позволял тебе выказывать неуважение ко мне, грубить и игнорировать меня. Сегодня это закончится. Когда я задаю тебе вопрос, ты отвечаешь мне, и отвечаешь правдиво. Я не хочу делать с тобой то, что делала со мной моя мать — связывала меня и вливала в горло сыворотку правды. Мне все равно, незаконно это или нет. Ты мой сын и будешь делать то, что я тебе скажу. Ты меня понял? Он молча кивает, и я чувствую себя ужасно. Я практически слышу, как отец говорит мне то же самое много веков назад, когда я был подростком, как Скорпиус. Это не те воспоминания об отце, которые я хотел бы сохранить. Я не хочу, чтобы Скорпиус сохранил это воспоминание обо мне, но я должен делать то, что должен. — Что происходит между тобой и Альбусом? Я думал, ты больше не общаешься с Розой и Альбусом. — Мы помирились. На свадьбе мисс Луны, — говорит он угрюмо. Его тон граничит с грубостью. — Так вот почему ты подружился с Лили Поттер? Он снова поворачивает ко мне голову, его глаза округляются, как блюдца. — Что? Думаешь, я не знал, что тебе неинтересна эта девочка? — Не говори так. Она хорошая. Она мой друг, — говорит он со всей страстью, какая бывает у опилок. — Она удобная подруга. — Например, как миссис Уизли — твоя удобная подруга? — рычит он на меня. — Осторожнее! Знай свое место, дитя, — его губы сжимаются от моего тона, но я немного смягчаюсь. Я делаю глубокий вдох и подавляю свой гнев. — Я не собираюсь лгать тебе, потому что хочу, чтобы ты тоже был честен со мной. Поначалу я действительно общался с миссис Уизли с намерением, что она может быть мне полезна. Я знаю ее слабое место. В прошлом году я пришел на обед в честь Дня подарков с намерением, что, возможно, она сможет мне пригодиться. Я был зол на нее, когда уходил в День подарков, но не настолько. Я нарочно оставил тебя там. Я знал, что она проверит твоего дедушку, чтобы убедиться, что он действительно изменился. Я знал, что она будет жалеть меня из-за того, что происходило с твоим дедушкой, с тобой, из-за того, как умерла твоя мама. Я знал, что она захочет мне помочь. Это то, что она сделала. — Ты… ты… ты использовал меня и маму, чтобы завоевать ее симпатию? Ты манипулировал ею? — Мне не нужно было ничего делать, чтобы завоевать ее симпатию. Я просто показал ей свою жизнь. Она предложила мне помочь, подружиться со мной. Я просто не оттолкнул ее, — на его лице выражение крайнего презрения. Нет ничего такого, к чему бы я не привык. — Однако сейчас все по-другому. Она мне действительно нравится. Я… я люблю ее. — Но… Но мама… — Я очень люблю твою маму. На самом деле я знаю, что никогда не смогу перестать любить ее. Ты еще молод, и я знаю, о чем ты думаешь. Для подростка все экстремально. Ты влюблен, без памяти влюблен, и тебе трудно даже подумать о том, что ты можешь «полюбить» другого человека. Ты убежден, что наступит конец света, если вы с этим человеком разойдетесь в разные стороны. Правда в том, что конца света не бывает. Это только так кажется. Я не хочу показаться бессердечным. Мой мир остановился, когда умерла твоя мать. Мир не остановился. Но сейчас я очень люблю Гермиону. Я планирую жениться на ней. Я знаю, что это будет нелегко для многих, особенно для Розы, Хьюго и тебя, но иногда ты не можешь помочь тому, в кого влюбляешься. Это… Мне было очень трудно в конце концов прийти к этому пониманию и принять это. Ты… ты понимаешь, что я имею в виду? — Понимаю. — Правда? — Да, понимаю. Роза и Хьюго не глупы. Они это предвидели. Их родители были недовольны, сказала она мне. Но они не глупы. Они заметили перемену в миссис Уизли, когда вы начали общаться. Они знали, что это произойдет. Письма, доброта, внимание, дружба. Они предвидели, что это произойдет, им это не нравится, но, думаю, они поймут. Как ты и сказал, ты не можешь помочь тому, в кого влюбляешься. — Это потому, что ты так относишься к определенному человеку? — я не называю его имени. Мне это не нужно. Он неохотно и медленно кивает, и я чувствую себя так, словно кто-то ударил меня в грудь. Я так долго все отрицал, что, когда он, наконец, признает это, это все равно становится шоком, хотя я уже знал. Сейчас он плачет. Слезы текут, как извилистая река, по огромным шишкам на его лице. Он выглядит ужасно. У него всегда было некрасивое заплаканное лицо, и этот плевок не помогает в ситуации. — Я просто… я… я… — он заикается, шмыгает носом и пытается говорить ровным голосом, но сейчас он как никогда похож на ребенка. Я хочу обнять его и сказать, что все в порядке, но не могу. Я не могу прикоснуться к нему прямо сейчас, и ирония в том, что, даже когда он самый уродливый, это единственный раз, когда я точно знаю, что он позволит мне это. — Я просто так сильно его ненавижу. Хорошо. Я этого не ожидал. — Хм… Мне жаль, но… что? — Знаешь, что он мне сказал? Он сказал мне, что иметь дело со мной — все равно что иметь дело с террористом, потому что, очевидно, мне просто насрать. Это неправда! Он думает, что мне на него наплевать. Это неправда. Я так сильно обижаюсь на то, что мы с ним друзья. — Почему? — Почему? Почему? Отец… многие люди подозревают, что он может быть каким-то особенным. И я поговорил с ним. Для них это все равно что ходить как единорог, говорить как единорог, ты и есть единорог. Мог ли он выбрать животное похуже в этой аналогии? Насколько это стереотипно. Это не совсем подтверждает его точку зрения… а может, и так. — Я защищаюсь от него. Я ударил товарища по Слизерину из-за него. Ты знаешь, как они относились ко мне после этого? Я был изгоем. На стенах туалета они нарисовали меня с розовой темной меткой, скачущего с метлой в руках… На тренировке по квиддичу они выгнали меня из раздевалки, опасаясь, что я попытаюсь… Я даже не знаю, что они подумали. А потом он перестал со мной разговаривать. Мне пришлось выслушивать болтовню Лили о том, о чем бы она ни болтала, просто чтобы у меня был шанс увидеть его, поговорить с ним и объяснить, почему мне так трудно. Я умолял его, отец. Я буквально умолял его понять. Я отталкиваю его и притягиваю обратно. Я снова отталкиваю его. Притягиваю обратно. Он просто не понимает. Мне будет не так легко, как ему. Он сын Гарри Поттера, а я? Я твой. Очевидно, оскорбление было скрыто, и ему не нужно было объяснять, что ему по праву рождения не повезло. Я смирился с этим. Родившись с фамилией Малфой, ты становишься не более чем обитателем подвала. Я сделал это с ним. Вот какое наследство я ему оставил — кучу денег, но имя, которое грязнее, чем сточная вода. Я полагаю, он думает, что Вселенная лично потратила свое время на то, чтобы превратить его жизнь в сущий ад, добавив к этому ситуацию с сыном Гарри Поттера. Единственное, что может быть хуже этого — это… ну, заражение лишаем. — Я бы хотел… Я бы хотел… Отец, я бы хотел, чтобы я не чувствовал себя так. Все было бы намного проще, если бы я просто влюбился в Розу. Я поговорил с миссис Уизли… — Подожди! Гермиона знала об этом?! — Ты… ты не… с тобой было нелегко разговаривать после того, как заболела мама, а потом, когда она умерла, ты полностью отгородился от всех. В твоем воображении это может выглядеть так, будто ты пытался, но на самом деле ты изо всех сил старался оттолкнуть меня. Я потрясен. У меня не хватает слов, когда я мысленно перебираю последние четыре года, проведенные с моим сыном. Действительно ли я оттолкнул его? Да, да, я это сделал. Я всегда быстро прогонял его. Но виноват не только я. Может, я и оттолкнул его, но он тоже отстранился. — Я пытался, но все равно не могу стать другим. Я все еще чувствую то же самое. Я чувствую себя… грязным. Почему я просто не могу перестать так себя чувствовать? Знаешь ли ты, каково это — чувствовать такой стыд, как будто весь мир будет осуждать тебя негативно? Я надеюсь, что это риторический вопрос. Если нет, то тогда совершенно ясно, что вирус распространился на его мозг, и он забыл, с кем разговаривает. Риторический или нет, я отвечаю ему. — Конечно, мне знакомо это чувство. Каждый раз, когда я с Гермионой, у меня возникает это чувство, и я уверен, что она чувствует то же самое. Это не то, что проходит просто так — чувство стыда, ощущение, что ты делаешь что-то не так, что ты идешь против всего, чему тебя учили, что правильно, а что нет. Конечно, я знаю, каково это. Но в конце концов, потребуется немало мужества, чтобы быть с тем, кто делает тебя счастливым. Это не то, чем мы, слизеринцы, славимся, но в какой-то момент придется преодолеть свой собственный ужас, и это и есть определение храбрости. Это не всегда связано с мечами, драконами или даже Темными лордами. Это может происходить в самые обычные моменты, например, когда ты решаешь быть назойливым по отношению к человеку, которым восхищаешься больше всего, или уважаешь его и показываешь, что готов сделать все, что от тебя требуется. Я не ожидаю, что ты поймешь это сейчас. Тебе всего четырнадцать. На это у меня ушли годы, и я, как известно, побил все рекорды — самый молодой пожиратель смерти в истории, знаешь ли. Я улыбаюсь ему, но потом вспоминаю, что он не может этого видеть из-за моего шарфа, повязанного вокруг лица. Он делает слабую попытку улыбнуться, как будто хотел, но на полпути устал. Несколько мгновений мы сидим молча. Я надеюсь, он понимает, что я только что сказал. — Ты его видел? — Кого? — Ала. — Нет, пока нет, он со своим отцом. Я полагаю, у них сейчас похожий разговор. Он думает, что заразился. Есть ли у него… есть ли у него основания так думать? — осторожно спрашиваю я. Он ничего не говорит, только смотрит на меня с заученным выражением лица. Он ждет моей реакции. Честно говоря, я чувствую себя крайне неуютно. Тюрьма настроила меня против этой идеи. Полагаю, это потому, что я видел только жестокую версию. Я знаю, что мой сын никогда не смог бы сделать ничего подобного с тем, кто ему дорог, не то что те трусы в тюрьме сделали с несколькими несчастными волшебниками. Я усилием воли придаю своему лицу непроницаемое выражение. В конце концов, не имеет значения, что я чувствую. Это мой сын. — Знаешь, кто-то однажды сказал мне, что люди, которые больше всего склонны осуждать, часто больше всего боятся быть осужденными. — Ты не испытываешь отвращения? Ты не разочарован? — Я бы солгал, если бы сказал «нет», — я вижу в его глазах разочарование от моих слов. — Но мне тоже нужно через это пройти. Почему ты не пришел ко мне? Это и есть причина, по которой ты так со мной обращаешься? Раньше мы были близки. Почему ты мне не сказал? — он снова поднимает голову к потолку, и его лицо каменеет. То немногое взаимопонимание, которое у нас было, ускользает от меня. Я должен действовать осторожно. — Слухи, которые ты знаешь, это всего лишь слухи, но они мне не нравятся. И я признаю, что моя реакция на них может быть… неприятной для такого человека, как ты, но, в конце концов, ты мой сын, и я бы всегда выбрал тебя. Я бы всегда выбирал свою семью. Я бы поддержал тебя. В нашей семье всегда было неприятие, но я пытаюсь это изменить. Гермиона, миссис Уизли, научила меня, что мне не нужно ненавидеть другого человека только для того, чтобы обрести собственную индивидуальность, и я надеюсь, что однажды ты сможешь достичь такого же уровня понимания. Ему требуется некоторое время, чтобы ответить, а я сижу и думаю, не отталкиваю ли я его еще больше от себя. — Я хотел поговорить с тобой. Я действительно хотел, но ты был отрезан от меня. Мама заболела, и ты стал злой, с каменным лицом и пренебрежительным. Ты стал таким, каким тебя называли в школе. Я знаю, что своим поведением не помог делу, но… Я не знаю. Когда Ал сказал мне, кто ты на самом деле, я разозлился еще больше из-за того, что не заметил всех признаков раньше. Я был зол на тебя за то, что ты скрывал это от меня. И все встало на свои места: причина, по которой мама заболела, была в тебе, — его слова словно нож для колки льда вонзились мне в сердце, и я уже знал, что он чувствовал. И все же боль от этого никогда не притупляется. — А потом умерла мама, и я не знал, сможешь ли ты… если бы у тебя было… Этот момент настал. — Ты не знал, смогу ли я что? — Я видел тебя, отец. — Что ты видел? — Я не уверен. Я видел, как ты стоял над ней в ванне. Я видел тебя с бритвой в руке, но я не уверен… Я не уверен, — слезы снова покатились по его щекам, и я не знаю, что сказать. — Я… я не сделал ничего плохого, — наконец говорю я. Я должен тщательно подбирать слова. Я смотрю ему в глаза и повторяю то, что говорил себе с того момента, как умерла Астория. — Ты должен поверить мне, когда я говорю, что я не сделал ничего плохого. Я любил твою мать и продолжаю любить. Я никогда не хотел причинить ей боль. Все, что я делал, я делал ради нее. Я любил твою мать. Я не сделал ничего плохого. Ты мне веришь? Он долго смотрит на меня, прежде чем кивнуть, и я чувствую прилив облегчения. Я встаю, отвинчиваю флакон и подхожу к нему. Он залпом выпивает зелье и камнем падает обратно на кровать, потому что от одного движения, когда он поднимает голову, чтобы выпить, у него кружится голова, и он чувствует усталость. Он смотрит на меня в замешательстве. — Давай, выпей. Это всего лишь половина дозы. У меня с собой не хватит на полную дозу. — Это единственное лекарство, которое у тебя сейчас есть? Зачем ты тогда дал его мне? Тебе следовало дать всем полную дозу. Мой сын выглядит как наглядное воплощение боли. Есть подростки с прыщавыми лицами, которые сейчас выглядят лучше, чем он, и все же он готов отдать свой шанс на облегчение Альбусу Поттеру. Он лучший мужчина, чем я. — Ты почувствуешь некоторое облегчение: уменьшится боль в мышцах и исчезнет головокружение, но в течение следующей недели тебе нужно принимать по две таблетки в день в полной дозе, чтобы нарывы исчезли и не осталось никаких следов. Это количество лишь немного уменьшит их болезненность. — Остальное отдай ему. Возможно, у него действительно есть лишай. — Ладно. Я… Я хочу, чтобы ты хорошенько подумал о том, о чем мы говорили. И еще, прости, если я не был тем человеком, каким ты хотел меня видеть, но я стараюсь. — Я тоже стараюсь, отец. Я никогда не хотел разочаровывать ни тебя, ни маму. Я не знаю, что сказать. Я не доверяю себе, чтобы заговорить. В конце концов я могу расплакаться, поэтому я сухо киваю и поворачиваюсь, чтобы уйти, когда замечаю мелькнувшие каштановые волосы. Все мое тело напрягается. Как долго она там пробыла? Как много она слышала? Когда я выхожу в коридор, там никого нет, но я знаю, что она здесь. Я чувствую запах ее духов. Я продолжаю идти к купе, расположенному через три двери от меня. Поттер находится в купе со своим сыном. У него тоже шарф, повязанный вокруг лица. Это тот же шарф, который был на Лавгуд ранее — красивый ярко-зеленый. — Мистер Малфой, — Альбус нервно вскакивает. У него нет никаких нарывов на коже, но я знаю, что если он заражен, то именно в это время он будет наиболее заразен. В любом случае профилактика лучше лечения. — Выпей это. Это всего лишь половинная доза, но позже я дам тебе еще, если целитель убедится, что у тебя действительно лишай. — Все в порядке, я позабочусь об этом, — говорит Поттер, пока Альбус допивает остатки зелья. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и вижу, что он смирился. Бьюсь об заклад, что он и за миллион лет не подумал бы, что все может быть так — Гермиона со мной, а его сын… Я едва могу закончить мысль. Это другой мир, в котором все перепуталось, вот на что это похоже. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но, подходя к двери, слышу, как он говорит. — Спасибо, Малфой. Я ценю это. Спасибо, что был рядом и за… понимание, — в его словах много смысла, и я на мгновение задумываюсь, могли бы мы когда-нибудь стать друзьями. Вероятно, нет… но никогда не знаешь наверняка. Я имею в виду, посмотрите на нас с Гермионой. Он последовал за мной на улицу, и у меня состоялся короткий разговор с этой сукой, начальником бортовой службы, а также с Гермионой, Лавгуд, Поттером и этим-идиотом-Уизли, где я сказал им, что Скорпиуса и Альбуса можно отправить в больницу для дальнейшего обследования. Однако экспрессу нужно вернуться в Хогвартс. У меня нет машины, и я не умею водить, а Скорпиус едва может ходить, не говоря уже о том, чтобы держаться за меня, чтобы аппарировать в больницу. Результат: мы с Поттером сядем в его машину и отвезем Скорпиуса и Альбуса в больницу. Гермиона поедет с нами на случай, если мы с Поттером решим заколдовать друг друга до смерти, как в старые добрые времена. Лавгуд поедет с нами, потому что она беременна и в любом случае не может или, скорее, не должна аппарировать подобным образом. Остальные дети втиснутся в машину Гермионы, за рулем которой будет этот идиот Уизли, и поедут домой. Но потом Роза и Хьюго настаивали, что хотят поехать с ними. Мы потратили добрых десять минут, споря о том, как рассадить всех. К счастью, мы находимся недалеко от Святого Мунго. Это была самая неловкая поездка на машине за все время. С шарфами, обмотанными вокруг лиц в качестве меры предосторожности от патогенов Скорпиуса и Альбуса, мы все выглядим так, будто собираемся стильно взорвать какое-нибудь правительственное здание. Хорошие новости? Роза стала немного добрее ко мне теперь, когда она знает, что я не убивал Скорпиуса, когда узнал о его неосторожности. Плохие новости? Мой будущий пасынок коварен, как наковальня. — Мам, ты собираешься развестись с папой и выйти замуж за мистера Малфоя? А люди говорят, что дети не злые. Поттер, благослови его Мерлин, резко тормозит, и мы все бросаемся вперед. Он вскидывает левую руку, чтобы не дать Лавгуд вылететь через стекло, но его защитный инстинкт все равно не мешает Гермионе сорвать с него новую пару. Я знаю, что она пытается отвлечь внимание, и я никогда не был так благодарен ей за то, что она засунула эту самодовольную палку себе в задницу. Ей удается превратить пятиминутную тираду, и к тому времени, как она заканчивает, все уже забывают о вопросе Хьюго, сосредоточившись вместо этого на преимуществах того, чтобы не выскакивать из машины только для того, чтобы избавиться от ее нытья. Мы добираемся до больницы, и целители настаивают, чтобы Скорпиус остался на ночь для наблюдения, и Альбус тоже. К тому времени, как мы заканчиваем оформлять документы, приезжает Джинни Уизли, и перед Поттером встает непростая задача объяснить, как именно, если человек неосознанно заражен лишаем, он может передать его другому при невинном близком контакте, например, при рукопожатии или поцелуе. Я вижу, как она смотрит на меня, и ее глаза-бусинки сужаются еще больше, поскольку она, без сомнения, придумывает причину, почему я виноват. Я решаю скрыться. — Любимая, — я быстро отвожу Гермиону в сторону от сестринского поста. — Мне нужно идти. Я знаю, что дети будут здесь, и ты будешь занята с ними на Рождество, поэтому дай мне знать, когда у тебя найдется время навестить меня. — Э-э-э… — неуверенно начинает она. В ее глазах неуверенность, фальшивая улыбка. — Я тут подумала, что, может быть, я смогу как-нибудь приехать к тебе домой на каникулы. Что-то не так. Гермиона никогда не хотела приходить ко мне домой, и на то были веские причины. Там ее буквально пытали. — Хочешь как-нибудь зайти ко мне? — Да… — ее губы говорят одно, но я вижу нежелание в ее глазах. Она слышала наш со Скорпиусом разговор. Она знает, что что-то случилось. Я должен это исправить. Я не могу позволить ей узнать, что я сделал. — Конечно. Дай мне знать, когда будешь готова, — я улыбаюсь и оглядываюсь по сторонам, прежде чем коротко поцеловать ее в лоб. Она лишь слабо улыбается мне в ответ. Я выхожу из коридора и направляюсь к лифту, где вижу Лавгуд. Она придерживает его для меня. Меня поражает, что она до сих пор не попыталась наложить на меня непростительное проклятие. Лучшая. — У тебя всегда с собой зелье от лишая? — спрашивает она меня таким холодным, невозмутимым голосом, что мне кажется, будто она нюхает клей или что-то в этом роде. — Да, — я не утруждаю себя уточнением, что это я создал эту чертову штуку, и поэтому это не такое уж странное происшествие, как она могла бы подумать. Не то чтобы она могла кого-то упрекнуть в странности. — Хм. Гермиона говорила мне, что слышала, что в нем используется яд змеи Сладкого искушения, но я знаю, что яд этих змей используется в заклинаниях памяти. Теодор Нотт, директор твоей, сам подтвердил это. — Ты сказала ей? — Мммм, — она, казалось, была шокирована. — Я признаю, что это ядовито… — она продолжает говорить, но я ее не слышу. Двери лифта открываются, и я выхожу, оставив ее на заднем плане, сделав несколько быстрых шагов. Гермиона знает, что я солгал ей. Она подслушивала мой разговор со Скорпиусом. Как много она услышала? Бьюсь об заклад, она услышала достаточно, чтобы внезапно захотеть прийти ко мне домой, не для того, чтобы приятно провести время, а потому, что она начинает интересоваться мной. Я покидаю больницу и аппарирую к себе домой с одним единственным намерением. Я должен очистить этот дом сверху донизу и избавиться от любых улик.