Глава 18. Малфой

Сохраняй спокойствие и продолжай в том же духе. Сохраняй спокойствие и продолжай в том же духе. Сохраняй спокойствие и продолжай в том же духе. Я неуверенно встаю, повторяя эту фразу как мантру. Мне приходится прислониться к стене, чтобы не упасть, и что-то горячее попадает мне в левый глаз. Я вытираю и, когда убираю руку, замечаю кровь. Вы только посмотрите на это! Грейнджер — маленькая штучка, но, судя по всему, внутри нее находится тело мужчины ростом в шесть футов и весом в двести фунтов. Я поворачиваюсь, и весь мавзолей наклоняется примерно на сорок пять градусов. У меня такое чувство, что я могу вывалиться из дверного проема и все падать и падать, никогда не останавливаясь, пока не провалюсь в какую-нибудь бездонную дыру. Я хватаюсь за стену и тяжело дышу, добрую минуту просто дышу, пока мой мир снова не приходит в норму. Мои глаза отчаянно перебегают с предмета на предмет. Я снова должен дышать. Сохраняй спокойствие и продолжай в том же духе. Каков следующий шаг? Одна нога впереди другой, вот так. Я начинаю чувствовать себя спокойнее, мне больше не кажется, что моя грудная клетка вот-вот разорвется, и мое испуганное сердце сможет вырваться наружу. Думай ясно, делай глубокие вдохи. Вот и все. Думай ясно. Думай ясно. Я бормочу «Гоменум Ревелио» и вскоре узнаю, что Гермионы больше нет в моем поместье. Я здесь единственный человек. Как, черт возьми, она выбралась? Она не может аппарировать. Она не может летать. Портключа нет. Не похоже, что она смогла бы перелезть через ворота. Как она выбралась? Я знаю, что всегда шучу, что она достаточно худая, чтобы пролезть в щель в полу, но неужели она проскользнула через ворота? Я трачу добрых две минуты на обдумывание этого, когда мне в голову приходит кое-что более важное. Она сбежала! Чертов Мерлин! Она собирается меня арестовать! Она ушла, потому что вернется с Поттером, и я умру под градом его проклятий. Я должен уйти отсюда, сейчас же! Я быстро иду к дому и добираюсь до бокового входа, выходящего в сад, когда назойливая мысль о том, что я что-то забыл, перестает подталкивать меня локтем в качестве мягкого напоминания, а вместо этого начинает пинать. Мой сын! У меня есть сын! Я могу потерять его, если Гермиона решит меня арестовать. Мой сын! Я должен выбраться отсюда… с моим сыном! Я не могу позволить себе потерять его. Я должен забрать Скорпиуса и убраться отсюда. Я смотрю на волшебную палочку Астории в своей руке. Стоит ли мне вообще беспокоиться о том, чтобы избавиться от нее? Я хранил ее годами, стараясь держать как можно дальше, но и как можно ближе. Мне нужно научиться отпускать некоторые вещи. Должен ли я просто отпустить сейчас? Почему я все еще цепляюсь за то, что могло бы сделать меня нормальным, похожим на любого другого порядочного человека? Почему я так стараюсь сохранить свою семью, отношения, свой рассудок, когда весь остальной мир все равно осудил бы меня, несмотря на то, что я знаю, что, если бы это сделал другой волшебник, его реакция была бы другой? Я ломаю палочку пополам. Ничего не происходит. Ни искр. Ни света. Ни звука. Я думал, что окончательное символическое завершение моего брака могло бы быть более грандиозным, более значительным. Это ерунда. С таким же успехом я мог бы наступить на сломанную ветку в саду из-за того ажиотажа. И все же у меня такое чувство, что я только что оборвал последнюю нить хрупкого и дрянного веревочного моста, который связывал меня с моим прошлым. Что теперь? Я сжимаю осколки в левой руке, сжимая их так сильно, что чувствую укол от одного из них. Я не утруждаю себя его удалением. Я заслуживаю каждой боли, которую получаю. Я послал Патронуса к Пэнси своей собственной палочкой, но вместо обычной формы, которую он принимает, из-за моей слабой убежденности и настроения он превратился в клубок тонкого белого фосфорного дыма. Надеюсь, она все-таки получит мое сообщение. Я направляюсь к воротам. Снег выпал раньше, и его хлопья покрывают землю, как сахарная пудра. Звезды и луна кажутся увеличенными до идиллических размеров, освещая дорожку к воротам, как будто территория — это сцена. На улице пронизывающий холод, и я чувствую, как дрожь пробирает меня до костей, пронзая, словно иголками. На мне только домашние тапочки, темно-синие пижамные штаны и черная фланелевая майка с длинными рукавами. Эту майку мне подарила Гермиона. Она сказала, что устала от того, что я выгляжу так, будто работаю на итальянскую мафию, и пытается постепенно привнести в свою жизнь краски. Я понятия не имею, что такое мафия. Я никогда в жизни не носил ничего с клетчатым узором. Я был и остаюсь готов на все ради нее. Я думал, что она такая же. Теперь я в этом не уверен … Ворота автоматически расступаются передо мной, и я иду по пустынной дороге. Мои ноги немеют, и я упрямо иду вперед, поднимая перед собой снежную пену. Я обхватываю себя руками и тащусь дальше, а земля дышит мне в ответ, холодная и влажная. Когда я описываю эти вещи, можно подумать, что меня интересует погода и температура, хотя на самом деле мои мысли заняты двумя вещами — Скорпиусом и Гермионой. Было время, когда Скорпиус считал меня Богом, что я знаю ответы на все вопросы, что я могу все исправить. Это очень приятное чувство, и я, конечно, ничего не сделал, чтобы разрушить его иллюзию. И вот однажды я официально стал трусливым и эгоистичным идиотом. Я понятия не имею, как это произошло, но все произошло так быстро, что у меня не было времени подготовиться к его пропаганде. Это случилось, когда ему исполнилось одиннадцать или двенадцать, когда он, черт возьми, встретил сына Гарри Поттера. После этого я уже ничего не мог сделать правильно, да и вряд ли когда-нибудь смогу. Отец был прав. Мне следовало отправить своего сына в Дурмстранг. Скорпиус был бы в восторге. И сейчас у меня такое же чувство, как и в случае с Гермионой — что я все испортил и не ожидал, что это произойдет, хотя и знал, что это произойдет. Я не знаю, чего, черт возьми, я на самом деле ожидал. Я влюбился в самого самоуверенного человека на свете. Как только она отдышится после того, как сбежала от меня (кстати, я не знаю, какого черта, по ее мнению, я собирался с ней сделать), она отправится в поместье и арестует меня. Я потеряю ее, я потеряю свою свободу и я потеряю своего сына. А я этого совершенно не могу допустить. Я уже потерял ее. Я не могу позволить ей забрать мою свободу и моего сына тоже. Дом Пэнси находится примерно в трех милях от моего, и хотя после того, как я пересек свои ворота, я мог бы легко аппарировать к ней домой, я предпочитаю идти пешком. Именно в такие моменты, когда приходится делать что-то такое простое, как переставлять одну ногу за другой, разум погружается в себя, на самом деле не замечая окружающего. Я внезапно замолкаю, когда до меня доходит серьезность того, в чем я только что признался Гермионе, и я снова чувствую себя потрясенным. Я никогда не признавался в том, что сделал, никому, кроме мамы, и дело не только в том, что я признал свои потери и страхи, которые были настолько предосудительны, что я избегал признаваться в этом даже самому себе, но и в том, что я доверял ей настолько, что в первую очередь открылся ей. Это ужасно. Ужасно так сильно доверять одному человеку. И теперь, теперь я чувствую, что связь прервалась. Как она могла оставить меня? Головокружение от этого момента никогда не покинет меня. У меня такое чувство, будто я свисаю на краю пропасти, и кто-то пришел, чтобы спасти меня. Они тянутся ко мне, хватают за руку, а потом отпускают. Сохраняй спокойствие и продолжай в том же духе, Драко. Сохраняй спокойствие. Хватит самоанализа. К тому же, я не привык ходить пешком на такие большие расстояния, особенно по снегу. Одним поворотом я аппарирую к крыльцу Пэнси. Вечеринка все еще в самом разгаре, когда я прихожу туда. Я едва слышу собственные мысли, потому что инструменты группы усилены, и музыка окружает тебя сокрушительными медвежьими объятиями. Любовь — это слепота. Я не хочу ничего видеть. Слова песни отдаются эхом. Стены ее гостиной, кажется, отдают звук в ответ, как удар кулаком. От этого никуда не деться. У меня едва хватает времени передумать, не говоря уже о том, чтобы пройти через всех этих волшебников. Акробаты прыгают с волшебно подвешенных платформ, выполняя всевозможные акробатические трюки. Внезапно из ниоткуда, словно фейерверк, посыпались ярко-зеленые конфетти, осыпая гостей Пэнси изумрудными осколками. Но это не могло быть просто конфетти, потому что, когда это происходит, все широко открывают рты, словно пытаются попробовать снежинку на вкус, их глаза закатываются от удовольствия, а на лицах появляется лукавая улыбка. Вся эта левитация, плюс полчища домашних эльфов, снующих между гостями с высоко поднятыми блюдами, с трудом удерживая бокалы, до краев наполненные шампанским и закусками. Я не помню, чтобы ее вечеринки когда-либо были такими бурными. Это… излишество. Я увидел Пэнси и Блейза, стоящих на балконе второго этажа и наблюдающих за происходящим в ее гостиной. Мне нужно добраться до моего сына, но все эти люди давят на меня, оттаскивают назад, мешают. Я отталкиваю их. Я слышу их потрясенные крики. — Эй! Это Малфой! Во что он одет? Что у него с лицом? Честное слово, он окончательно сошел с ума! Я слышу их, когда пробираюсь сквозь толпу, не сводя глаз с Блейза и Пэнси. Они улыбаются друг другу и выглядят просто роскошно и нарочито высокомерно: Блейз с сигарой в одной руке и бокалом в другой. Пэнси, сногсшибательная в сверкающем золотом платье без бретелек и выглядящая просто феерично. У меня возникает внезапное желание придушить их обоих. Я добегаю до лестницы и чуть не сталкиваю кого-то с обрыва, когда физически устраняю его со своего пути. Я не отрываю глаз от Пэнси и Блейза. Они, наконец, замечают суматоху среди шума, и улыбки почти комично сползают с их лиц, как только они замечают меня. — Драко! В чем дело? Что с тобой случилось? Почему ты так выглядишь? — она в ужасе всхлипывает. Как я выгляжу? Я понятия не имею, о чем она говорит. Она видит замешательство на моем лице и тут же достает из кармана своей мантии волшебную палочку и создает ручное зеркальце. Я сам себя почти пугаю своим видом. Все, что я вижу — это потрясенного мужчину с торчащими во все стороны волосами, с безумными глазами, как у зверя в клетке, с запекшейся кровью на неестественно бледном лице и парой отметин на шее. Люди правы. Я выгляжу как сумасшедший. Полагаю, пижама и пушистые тапочки никак не улучшают имидж. — Где Скорпиус? — Он на заднем дворе, играет в полуночный квиддич с другими детьми. Его здесь нет. Ты беспокоишься о нем? Я бы никогда не подпустила детей к этой части вечеринки, ты же знаешь. Дафна присматривает за ними. Что происходит? Драко… Я проталкиваюсь мимо нее, поворачиваю налево по коридору, направляясь в заднюю часть дома, недоступную для остальных пьяных завсегдатаев вечеринок. — Драко, ради всего святого, подожди! Я чувствую, как меня разворачивают, и это Блейз. Он прижимает меня к стене, оставив сигару и выпивку. Пэнси стоит рядом с ним, выглядя потрясенной и обеспокоенной. — Что с тобой? Вы с Грейнджер поссорились, подрались? Ты ударил ее? Она ударила тебя в ответ? Почему у тебя идет кровь? Тссс. Как будто я могу поколотить Гермиону Грейнджер и остаться в живых, чтобы рассказать об этом. — Забини, отпусти меня. Мне нужно позвать Скорпиуса. — Ты с ума сошел? Ты хочешь его встревожить? Ты выглядишь так, будто только что… О, Мерлин, нет. Ты… ты сделал… сделал что-нибудь, о чем ты можешь пожалеть? Если это так, то какого черта ты здесь делаешь со всеми этими свидетелями и с таким количеством крови на лице? Пэнси очень быстро понимает, что говорит Блейз, и продолжает. — Нет, Блейз. Все хорошо. Если что-нибудь случится, все присутствующие могут сказать, что он был здесь. Я заставлю их поклясться, что он был здесь всю ночь. Ты молодец, Драко. Это будет твоим алиби. Пэнси Паркинсон и Блейз Забини. Мерлин, Господь и любое другое божество, которое готово слушать, пожалуйста, благослови их коварные слизеринские сердца. — Я ничего не сделал Гермионе, но мне нужно убираться отсюда …со Скорпиусом. Она бросила меня и больше не придет… по крайней мере, не одна. — Что значит, тебе нужно убираться отсюда? Что значит, она бросила тебя? — Мне нужно убираться отсюда! Вот так просто и сложно одновременно! Поттер собирается прийти за мной, чтобы арестовать. — Арестовать тебя? О, Драко, что ты наделал? Музыка внезапно обрывается, и отсутствие звука настолько поразительно, что мне кажется, будто я оглох. Но затем мы слышим шум протестов. Блейз уходит, чтобы разобраться, а я пытаюсь вырваться из хватки Пэнси. Я не хочу причинять ей боль, но… Блейз возвращается в мгновение ока, его лицо искажено. — Поттер здесь. Он выглядит… разъяренным! Драко, что ты наделал? Он спрашивает о тебе. Я мгновенно чувствую слабость. — Драко, соберись, — говорит Пэнси дрожащим от волнения за меня голосом. Она снова выхватывает палочку, и я смутно осознаю, что она стирает кровь с моей щеки. — Перестань сопротивляться, прекрати! Блейз, помоги мне! — Оставь меня в покое! Мне нужно забрать Скорпиуса и убраться отсюда! — Заткнись! — Блейз с силой прижимает меня к стене, на мгновение лишая дара речи, но возвращая мне здравый смысл. Я вдруг вспоминаю, что я волшебник. Я умею колдовать. Какого черта я утруждаю себя физической борьбой с Блейзом и Панси? О да. Потому что они тоже умеют колдовать. Должно быть, я сообщил им о своих намерениях, потому что Пэнси быстро обезоружила меня, а Блейз перехватил мою палочку левой рукой. — Отпустите меня! Поттер собирается убить меня. Он глава департамента авроров. Он заявит, что это была самооборона, и никто не усомнится в его словах. — Почему? Ты что-то сделал с Грейнджер? Ты причинил ей боль? — Нет! — я настаиваю. Это единственное, в чем я могу заявить о своей невиновности и что, при таких ограниченных параметрах, является правдой. Если, конечно, они не спрашивают об эмоциональной травме, но в этом случае я мог бы с таким же успехом ударить ее Авада Кедаврой. — Послушай, — говорит Блейз, — мы позволим тебе забрать Скорпиуса, потому что я думаю, Поттер может избавить Скорпиуса от того, чтобы он стал свидетелем твоей смерти. — Ты хочешь, чтобы я использовал своего сына в качестве щита? — они, должно быть, шутят! — Это тактический щит. Поттер не убьет тебя, если рядом с тобой будет ребенок. Он мягок, как мороженое, и ты это знаешь, — Пэнси стоит рядом с ним, делая вид, что соглашается, и кивает в такт его словам. — Но ты должен взять себя в руки. Ты не можешь позволить Скорпиусу или Поттеру увидеть тебя в таком состоянии. Сейчас у тебя очень виноватый вид. — Я Малфой. Я не умею выглядеть по-другому, — говорю я умоляюще, как ребенок. Пэнси бросает на меня короткий неодобрительный взгляд, полный отвращения. Я чувствую себя наказанным. Я делаю глубокий вдох и намеренно отбрасываю мысли о страхе и потере в сторону, придавая своему лицу суровое выражение. — Вот именно. Вот такой Драко Малфой нам и нужен. Просто помни, что Гарри Поттер вот-вот разрушит твою жизнь… снова, — она права. Пэнси абсолютно права. Теперь я автоматически соглашаюсь с ее словами. Я не могу заставить себя остановиться. У меня такое чувство, будто я сломал себе шею. — А теперь иди и приведи Скорпиуса. Мы поговорим с Поттером. — Верно, — Блейз возвращает мне палочку, и я направляюсь по коридору вглубь дома Пэнси. В конце коридора я поворачиваю направо и иду по другому длинному коридору, прежде чем подхожу к лестнице, ведущей в зал для завтраков, а затем спускаюсь по еще одному короткому лестничному пролету рядом с кухней. Я пробегаю мимо нее и направляюсь к белой, отделанной стеклянными панелями двери, ведущей на задний двор. Я слышу визг и крики детей. Я выскакиваю за дверь, как будто кто-то вышиб меня через нее пинком. Те, кто играет в квиддич, меня не замечают, а те, кто болеет за игру, конечно, останавливаются на полуслове и с любопытством смотрят на меня, но они в нескольких футах от меня, так что я не могу разглядеть выражения их лиц. Я представляю, что, должно быть, выгляжу испуганным. Краем правого глаза я вижу, как кто-то приближается ко мне. — Драко, ты в порядке? Это Дафна, и прямо сейчас она входит в пятерку лучших в списке людей, которых я не хочу сейчас видеть. Я ненавижу встречаться с ней, и она это знает. С тех пор как умерла Астория, одна из моих фантазий заключается в том, что Блейз разводится с Дафной и она переезжает в Папуа-Новую Гвинею, или Никарагуа, или в какое-нибудь другое отдаленное место, где шансы, что я ее встречу, невелики. Почему она должна была выглядеть почти так же, как Астория, только со светлыми волосами? Я вижу, что ей нужно подкрасить волосы с помощью красителя, который я для нее приготовил, так как корни ее волос стали поразительно белыми. У меня такое чувство, будто я разбудил привидение, и какое-то мгновение я просто ошарашенно смотрю на нее. Конечно, в первую очередь я бросаю на нее сердитый взгляд и делаю то, что у меня получается лучше всего — веду себя как придурок. — Будь хоть раз полезной и покажи мне Скорпиуса. Сначала она приходит в ужас, но потом понимает, с кем имеет дело, и смиренно вздыхает, зная, что без магии восстановления лица я никогда не прощу ей того, что она стала физическим двойником, о котором я больше всего сожалею. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом ее глаза расширяются, а челюсть отвисает. — Что? — рычу я на нее, но она все еще смотрит на меня с тем же глупым выражением лица. Мне требуется несколько мгновений, чтобы понять, что она смотрит на остатки палочки Астории в моей левой руке. Моя рука слегка кровоточит от порезов о дерево, а на перламутровой рукояти остались розовые пятна. Она выхватывает меч у меня из рук и смотрит на меня со вторым самым обвиняющим выражением на лице за этот вечер. — Где ты ее нашел? Кажется, что я целую вечность не могу ответить. — Я не нашел… Она всегда была при мне. — Но ты сказал аврорам… — она замолкает и смотрит на меня в замешательстве. Я не могу поверить, что мне придется дважды за одну ночь исповедоваться в своих самых тяжких грехах. На один бесстыдный миг я подумываю о том, чтобы отступить и солгать. — Она была очень больна… — я шепчу, и это звучит как карканье. Я не могу продолжать. Она смотрит на меня без всякого выражения, и на секунду мне кажется, что она меня не услышала, но это не так. Кажется, прошла вечность, прежде чем она тихо ответила. — Я всегда так думала, — мне требуется некоторое время, чтобы понять, о чем она говорит. Она знала! Она всегда знала! — Ты… ты… — чувствую, как у меня сжимается горло. Почему? Почему она все это время ничего не говорила? Все это время, когда я избегал ее и обращался с ней как с дерьмом, когда мы виделись, почему она ничего не говорила? Поттер прямо внутри. Если она захочет, то может зайти внутрь и подтвердить все, что Грейнджер, возможно, уже рассказала ему. У меня больше нет истории «мое слово против твоего». Страх охватил меня с пугающей силой, и я почувствовал, как в моем сердце что-то сжалось. — Отец? Скорпиус! Я не могу передать, как сильно я хотел услышать его голос и увидеть его лицо. Это как глоток воздуха после пребывания под водой. Дафна засовывает два обломка волшебной палочки Астории в карман свитера. Мы обмениваемся понимающими взглядами. Она не предаст меня. Она не предаст, потому что считает меня членом семьи, и что бы она ни чувствовала ко мне, я все еще муж ее сестры и отец ее племянника. Она делает это из чувства долга, а не из-за своих истинных чувств по поводу того, прав я был или нет, милосерден или кровожаден. Она делает это, потому что так поступают семьи. Это чувство, что я потерпел неудачу как член семьи, мое чувство долга — не новость для меня, но оно ранит и обжигает с каждым новым разочарованием. Я втаскиваю Скорпиуса обратно в дом, игнорируя протесты его и Дафны, и, как только закрываю за собой дверь, крепко обнимаю его. Он пытается отползти от меня, как будто его обхватила медуза или что-то в этом роде. Наконец он вырывается и оглядывается по сторонам, вероятно, надеясь, что никто из других детей не слышит об этом. — Что на тебя нашло? Почему ты здесь? Почему ты обнимаешь меня? И почему на тебе пижама? Где ты вообще достал эту рубашку? Ты похож… ты похож на шотландца. О, Скорпиус, Скорпиус, Скорпиус. Мой милый, ненаглядный сын, который такой стервозный, но даже не подозревает об этом. Я не могу сдержать ухмылку, а он озадаченно наблюдает за мной, не зная, что, как бы сильно я его ни любила, мне иногда нравится думать о нем ужасные вещи. Я чувствую себя лучше, зная, что это единственный способ, который у меня есть, чтобы пойти против него, чего я бы никогда не сделал в реальности. — Давай, нам нужно идти. — Почему? У меня игра в разгаре! Я собираюсь поймать снитч. Почему я должен куда-то идти? — Потому что я так сказал! Просто сделай то, что я говорю, хотя бы на мгновение в своей жизни! — он в шоке. Я чувствую себя ужасно, но не настолько. Мне не нужно, чтобы он разговаривал. Мне просто нужно, чтобы он стоял рядом со мной и выглядел достаточно невинным за нас обоих. Я тащу его за собой, и он автоматически следует за мной, как инфернал. Я возвращаюсь тем же путем на балкон, откуда открывается вид на вечеринку, и слышу музыку. На мгновение я задумываюсь, значит ли это, что Поттер ушел. — Малфой. Я чуть не выпрыгиваю из своей кожи, когда из дверного проема библиотеки появляется Поттер, тыча палочкой мне в лицо. Пэнси и Блейз выбегают следом за ним, выглядя мрачными и кислыми. Я думаю, они обменялись парой слов. Я вытаскиваю Скорпиуса из-за спины, и суровое выражение лица Поттера мгновенно меняется, когда он направляет палочку вниз. Он выглядит удивленным, но вскоре прищуривается, глядя на меня. Он не глуп, несмотря на мои пылкие протесты, и смотрит на меня с едва скрываемым отвращением. — Малфой, мне нужно поговорить с тобой… наедине. — Почему? В чем дело? Это неприлично? Слова, которые не следует произносить в приличном обществе? Он стискивает зубы и, вероятно, воплощает в жизнь свою последнюю фантазию о моем убийстве — метод номер 2548 — чтобы успокоиться. — Гермиона, — при упоминании ее имени у меня перехватывает дыхание, и он внимательно наблюдает за мной. Внезапно я замечаю кровь на его одежде. О, Мерлин, что с ней случилось? — Ее укусила змея-искусительница. — Что? — Та самая змея, которая опрыскала Розу в прошлом году, или, скорее, — он демонстративно смотрит на свои наручные часы, прежде чем продолжить, — за год до этого. Целитель Пракаш сказал, что в последний раз он получал противоядие от тебя. Это даже хуже, чем я себе представлял. О, Грейнджер, как же тебе это удалось, внезапно вспоминаю я. Змея, которая сбежала от Розы, Скорпиуса и Альбуса! Белые вспышки, которые я видел в лабиринте, существо, охотившееся на моих фей и павлинов! Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Скорпиуса, и он, кажется, сникает под моим взглядом. Он и так чувствует себя виноватым, поэтому я решаю не кричать на него. Но это хорошо. Чувство вины может заставить его замолчать. — У меня нет его при себе. — Хм, да. Паркинсон только что сказала мне, что ты провел здесь ночь. Я намеренно избегаю взгляда Пэнси и пытаюсь поймать взгляд Поттера, но он смотрит на Скорпиуса, который, я уверен, выглядит весьма удивленным этим заявлением, но ничего не говорит. Я встаю перед ним. — Да, я спал. — В таком шуме? — наконец он поднимает на меня взгляд. — Да, — шиплю на него. Он спокойно смотрит на меня в ответ. Мне не нравится этот Гарри Поттер. Мне не нравится этот спокойный и собранный Поттер. — Так ты был здесь всю ночь? — Да. Ты глухой или немой? Он игнорирует эту колкость, и я с трудом сдерживаю дрожь. — Тебе следует поторопиться и вернуться к себе домой за противоядием. Я провожу тебя. Да, точно. Например, я поверю, что ты не разрежешь меня на мелкие кусочки, не скормишь своей сове и не поможешь Пэнси и Блейзу искать мое пропавшее тело. — Конечно. Скорпиус, ты идешь? — спрашиваю его так, словно у него есть выбор. Мой бедный сын выглядит невероятно смущенным и может только молча кивать. Поттер, похоже, готов убить меня голыми руками. Я отчаянно сжимаю руку Скорпиуса. Он — единственный якорь, который у меня остался. Я очень хочу к Гермионе, но как я могу посмотреть ей в глаза? Поттер держит Скорпиуса при себе, как вторую тень, как вторую непробиваемую броню, когда я возвращаюсь домой за зельями — это его гарантия того, что я сделаю то, что обещал. Пэнси и Блейз хотели пойти со мной, но я настояла, чтобы она осталась здесь. Я не сомневаюсь, что Пэнси превратит досадный инцидент в катастрофу. Все происходит в тишине, и сдержанность Поттера раздражает. Скорпиус, мой бедный мальчик, чертовски растерян. Он хочет задать несколько вопросов, но по моему лицу — и по лицу Поттера — он ясно видит, что в его интересах хранить молчание и не двигаться. Поттер ждет его за воротами, а я иду внутрь за противоядием, думая при этом, что со мной всегда так происходит. Не о том, что меня подозревают в покушении на убийство (хотя это случается с пугающей частотой). Нет, я имел в виду, что никогда не мог оставаться счастливым в течение длительного периода времени. Я сейчас так несчастен, но все произошло так быстро. Полагаю, мой разум всегда готов к этому. В глубине души я знаю, что не заслуживаю счастья. Когда я возвращаюсь к воротам, Поттер стоит там, небрежно разглядывая живую изгородь, словно это какое-то музейное произведение искусства. Он стоит немного в стороне, затем медленно подходит совсем близко. Он протягивает руку и осторожно дотрагивается до нее. Втягивающиеся шипы, длинные и тонкие, похожие на бритвы, мгновенно выстреливают наружу и обхватывают его руки своими цепкими когтями. Он быстро отстраняется со сдавленным криком, и манжеты его синей рубашки почти полностью оторваны. Вокруг его запястья почти идеальный круг крови. Он достает палочку, неуклюже держа ее в левой руке, чтобы залечить рану. Скрежеща зубами от непрекращающейся боли. Идиот. Он, наверное, не отличит свою задницу от локтя, когда речь заходит о волшебных растениях. Здешняя ежевика очень похожа на безобидные лианы, которые обвивают мой дом, но у них два совершенно разных отношения. Одна из них ленива и не любит, когда к ней прикасаются. Она вяло отодвигается. Другая распускает красивые красные и белые цветы, заставляя подойти ближе, но она резкая и агрессивная, пропитанная враждебностью. Мне нравится эта изгородь. — Мистер Поттер, с вами все в порядке? — спрашивает Скорпиус. Поттер оборачивается, чтобы посмотреть на нас, выражение его лица лишь слегка смягчается, когда он видит Скорпиуса, и рассеянно кивает. Однако, когда он смотрит на меня, его взгляд становится жестким. Я не отворачиваюсь первым, выдерживаю его взгляд, полный ненависти, но обнаруживаю, что не могу собрать во взгляде достаточно желчи и яда. Выражение его лица меняется, в нем становится больше замешательства и, полагаю, больше жалости. Я даже не могу побеспокоиться о том, чтобы почувствовать обиду или стыд за его жалость. Я так устал. Я просто хочу повернуть время вспять, чтобы вернуться в то время, когда мне было не так трудно. Возможно, мне просто придется повернуть все вспять и исчезнуть из жизни, потому что у меня нет намерения проживать жизнь заново, по крайней мере, не ту жизнь, которой я жил до сих пор. У меня есть искреннее и не ироничное чувство, что я мог бы каждый раз делать правильный выбор и все равно в итоге оказался бы там, где я есть — неудовлетворенным и глубоко сожалеющим. Знаете, почему я так себя чувствую? Я чувствую то же самое, потому что вижу это и в глазах Поттера. Я видел это и в глазах Гермионы, и даже у Уизли такой же взгляд. Они сделали «правильный» выбор, и посмотрите, чем все закончилось — не особенно счастливыми. Не знаю, как насчет Поттера и Уизли, но я знаю, что, когда мы с Гермионой были вместе, это ощущение исчезло. Мы были светлее, свободнее и в целом счастливее. Мне нужно вернуть ее, но как я теперь смогу встретиться с ней лицом к лицу? — Ты готов? — спрашивает он. Наше мимолетное понимание нашей общей неудовлетворенности исчезло, и он снова стал похож на того смешного идиота со шрамом на голове, каким я его знаю. Я киваю, и мы подходим к нему. Скорпиус хватает меня за руку, а я не забываю схватить Поттера за пульсирующее запястье. Он бросает на меня полный презрения взгляд, прежде чем аппарировать в больницу Святого Мунго. Я мгновенно замечаю целителя Пракаша и подбегаю к нему. — Где она? — спрашиваю я, протягивая ему флаконы с противоядием, которые он рассеянно принимает. Он растерянно смотрит на меня, переводя взгляд с Поттера на меня. — Мистер Малфой, вам не обязательно было проделывать весь этот путь лично. Вы знакомы с пациенткой? Вы с миссис Уизли близки? — Да, — сейчас или никогда. — Мы… мы вместе, — я говорю это довольно неопределенно. Он выглядит шокированным и смотрит на Поттера, ожидая подтверждения. Поттер бросает на него смирившийся и раздраженный взгляд, отражающий мой собственный, и это побуждает целителя к действию, поскольку он, без сомнения, запоминает этот лакомый кусочек информации для дальнейшего использования. Он убегает в комнату, а мы следуем за ним по пятам, но в итоге мы натыкаемся на невидимую преграду, и я, черт возьми, чуть не разбиваю себе нос. Должно быть, так они поддерживают себя на работе. Думаю, мне нужен целитель. Мой нос не сломан, но, боже, как же он болит. Поттер потирает плечо, а Скорпиус изо всех сил старается не рассмеяться над нашим импровизированным фарсом. — Извините, — говорит целитель Пракаш, стоя к нам спиной, — вход воспрещен, пока мы не закончим с пациентом. Он захлопывает дверь у нас перед носом, и мы остаемся стоять там, выглядя совершенно неуместными и бесполезными. В коридоре пугающе тихо. Вокруг никого, кроме нас. Скорпиус садится на один из синих стульев, стоящих вдоль противоположной стены, и Поттер поворачивается ко мне. — Что случилось сегодня вечером? — он выглядит так, будто с трудом держит себя в руках. — Ты знаешь, что произошло. Та же змея, что опрыскала Розу, укусила Гермиону. — Как это случилось? — Я не знаю. Полагаю, это был несчастный случай. Я был… — я вовремя вспоминаю свою предыдущую ложь. — Меня там не было, помнишь? — Почему она была у тебя дома, если тебя не было там всю ночь? — Я не планировал оставаться в доме Пэнси на всю ночь. Это просто так получилось. — Значит, ты запер ее в своем поместье? — Я этого не делал… — Если ты этого не делал, то почему она не могла выбраться? — Очевидно, она это сделала! — Ты всегда позволяешь своим гостям выходить через твои враждебные колючие изгороди? Вот что она сделала?! О, Грейнджер, Грейнджер, ты идиотка! Ты идиотка! Я разрываюсь на части. Я хочу войти в ее комнату и спросить, не идиотка ли она. Неужели она не знает, что с ней сделают эти растения? Почему она решила, что я причиню ей боль? Стоило ли рисковать своей жизнью, идиотка? Но, с другой стороны, я хочу обнять ее, поцеловать ее раны и сказать ей, что с ней все будет в порядке, потому что раны заживут, а боль уйдет, что она храбрее меня и скоро ей станет лучше. — Почему она убегала от тебя? — Я же сказал тебе, что я не… — Не шути со мной! — удар в лицо выбивает меня из равновесия, и я отшатываюсь назад. Он бросается ко мне и прижимает к стене. Моя голова с глухим стуком ударяется о стену. Я не успеваю вытащить палочку, как он уже прижимает ее к моей шее. — Папа! — кричит Скорпиус, пытаясь встать между нами. — Я предупреждал тебя! Я предупреждал тебя, Малфой! Я сказал тебе, что если ты причинишь ей боль, я убью тебя. — Мистер Поттер, пожалуйста! — Поттер, мой сын! Мой сын здесь, — мне неприятно, как звучит мой голос, но я действительно не хочу, чтобы мой сын это видел. — Мистер Поттер, пожалуйста! — Я не причинял ей вреда. Я бы никогда не причинил ей вреда. Он отпускает меня, но мое сердце все еще не успокаивается. Я знаю Поттера. У него проблемы с управлением гневом, и он без колебаний убил бы меня. Он всегда был из тех, кто с готовностью разберется с последствиями позже. — Скорпиус, прости меня. Я не хотел… — он даже не может закончить свою ложь, но успокаивается, когда видит выражение едва скрываемого ужаса на лице моего сына. Я ясно вижу, о чем думает мой сын — итак, это Гарри Поттер, волшебник, который побеждает Темных лордов. Скорпиус выглядит испуганным из-за меня. Скорпиус возвращается и садится на один из синих стульев, стоящих вдоль противоположной стены. Поттер следует за ним, но я, похоже, не в состоянии двинуться с места. Моя нога снова странно подрагивает, как будто у нее есть собственный разум. — Отец, подойди, посиди со мной. Я двигаюсь медленно. Его голос звучит отстраненно. Я подхожу и сажусь рядом с ним, а Поттер садится по другую сторону от моего сына. Мы сидим молча минут пять-десять, но я изо всех сил стараюсь держать себя в руках. Мне вдруг становится холодно, у меня стучат зубы. Я поднимаю голову и замечаю тень на потолочном светильнике, возможно, смутный силуэт. Но затем она опускается на меня. Он окутывает меня своей тьмой, и я чувствую удушье, как будто тяжесть давит мне на грудь. Где-то у себя в ушах я слышу что-то вроде жужжания, хотя больше похоже, что оно исходит изнутри меня. Я пытаюсь отбросить его, наброситься на эту штуку, но моя рука проходит сквозь пустоту. Меня охватывает абсолютный ужас, и я чувствую, как вокруг меня пульсирует тьма, а внутри все раскаляется добела от накатывающего страха. — Отстань от меня! Прекрати это! — у меня учащенное дыхание. Я знаю это и начинаю нести чушь. — Прекрати! Я не могу потерять ее! Я не могу потерять ее и Скорпиуса! Ты не заберешь их! — Малфой! — Отец! Я чувствую, как чьи-то руки легонько трясут меня за плечи. Мне требуется мгновение, чтобы увидеть ясные голубые глаза моего сына и ярко-зеленые глаза Поттера. Скорпиус выглядит испуганным за меня. Я чувствую себя идиотом. — Малфой, у тебя приступ паники. Успокойся. С ней все будет в порядке. Просто сделай глубокий вдох. Я игнорирую Поттера и сосредотачиваюсь на Скорпиусе. — Со мной все будет в порядке, сынок. Со мной все будет в порядке, — я сам себе не верю, поэтому знаю, что он на это не купится. Я стараюсь придать своему тону больше убедительности. — Я в порядке. Я просто устал, вот и все. Садись. Я в порядке. Он смотрит на меня еще несколько мгновений, и я выдавливаю слабую, слезящуюся улыбку. Это все, что он может сказать, поэтому он успокаивается и снова садится рядом со мной. Я чувствую на себе его обеспокоенный взгляд. Поттер, однако, вместо этого садится рядом со мной. Я тоже чувствую на себе его взгляд. О, Мерлин, нет. Кажется, у меня нервный срыв. Снова. Это будет мой четвертый. Первый раз, когда мне было поручено убить Дамблдора. Второй раз, когда я был на суде. Третий случился, когда умерла Астория. А теперь это. Мне следовало бы уже привыкнуть к этому. Но нет. Я чувствую себя полным идиотом. Я шарахаюсь от теней. Я был буквально близок к тому, чтобы убежать, взять сына за руку и трансгрессировать отсюда куда угодно, только не сюда. Но мысль о том, что я, возможно, никогда больше ее не увижу, что она может умереть, и это будет из-за моей трусости… Я чувствую, как у меня снова подкашиваются ноги, и я с силой подавляю желание. Я хватаюсь за подлокотники стульев, костяшки пальцев бледнеют. — Малфой. Голос у него мягкий, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Поттера. Он выглядит обеспокоенным. Вероятно, он думает, что это заразительно, и поэтому волнуется, потому что иначе я не вижу причин для беспокойства. Я знаю, что, если бы я начал весело впадать в безумие, он бы думал о бесконечном количестве вещей, которые волнуют его больше, чем мое психическое здоровье. — Гермиона была такой же, когда я ее нашел. — Такой же? — я поворачиваюсь к нему в замешательстве. Стресс от попыток казаться нормальным разрушает меня. Я — комок оголенных нервов, и меня может спровоцировать что угодно. И все же я стараюсь. — Параноик. Я был готов списать это на укус змеи, но ты тоже ведешь себя… странно, — он говорит очень тихо, и краем глаза я вижу, что Скорпиус изо всех сил старается слушать. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Что случилось? Что вас обоих так напугало? Я не понимаю, о чем он говорит. По крайней мере, я стараюсь смотреть на него именно так. Я чувствую, как волны его неодобрения накатывают на меня, пока он ждет ответа. Я смотрю прямо перед собой. — Она скажет мне, ты же знаешь. Она проснется и расскажет мне, что произошло этой ночью. Ты что-то сделал с ней, не так ли? Я думал, ты изменишься, Малфой. Почему ты не можешь просто выбрать сторону? Почему ты не можешь просто разрушить свою собственную жизнь? Ты разрушил жизнь своей жены, а теперь хочешь разрушить жизнь Гермионы. Ты хочешь разрушить и жизнь Скорпиуса? Если бы ты поступил правильно, всего этого не случилось бы. Почему ты не можешь быть просто хорошим или просто плохим? Почему это так сложно? — Потому что это моя жизнь, — шиплю я на него. — Даже когда я делаю что-то хорошее, этого хватает лишь на то, чтобы снова облажаться. Это моя жизнь. Я не создан для того, чтобы быть хорошим. Я отстраняюсь от него, позволяя ему осознать всю глубину того, что я только что сказала. Это одно из многих моих захватывающих признаний за этот вечер. Его лицо относительно бесстрастно, но взгляд полон яда и одновременно жалости. Я смотрю вперед, на закрытую дверь. За этой дверью находится мое будущее. Мне кажется, что все балансирует на мощной точке опоры, но в конце концов все повернется в одну сторону, и, учитывая, как складывается моя жизнь, я подозреваю, в какую сторону она повернется. Я беру Скорпиуса за руку, чтобы успокоить. Поттер думает, что я собираюсь сбежать, и тоже хватает меня за руку. Я пытаюсь стряхнуть его грязную руку, и начинается короткая, приглушенная борьба. В этот момент дверь открывается, и мы замираем. Я первым встаю на ноги. Скорпиус вторым, потому что он все еще привязан ко мне, а затем Поттер. — Что ж, хорошая новость в том, что миссис Уизли находится вне опасной зоны и спокойно отдыхает, — говорит целитель Пракаш. — Спасибо вам, мистер Малфой и мистер Поттер. Вы спасли ей жизнь своими быстрыми действиями. Я чувствую огромное облегчение. Но что теперь? Что произойдет, когда она проснется? — У нее была такая паранойя из-за укуса змеи и из-за другого наркотика, который был в ее организме, — говорит он осторожно. При этих словах мои брови взлетают вверх. Какой наркотик? Как будто мне нужно добавить отравление к моему быстро растущему списку преступлений на сегодняшний вечер. У меня есть легкое подозрение, что я знаю, о чем он говорит, но, конечно, я ничего не говорю. — В ее организме были обнаружены элементы психоделического зелья. Это что-то новенькое, что появилось на улицах. Многие молодые волшебники начали его употреблять. В данном случае, вероятно, это к лучшему, так как это помогло ей чувствовать меньшую боль или, скорее, меньше страдать от боли от укуса змеи и порезов от растения. Меньше страдать от боли? Я тут же вспоминаю порез на виске и удар, который получил от Поттера. Я действительно не думал об этом весь вечер, хотя, честно говоря, у меня были другие мысли на уме. — Иногда у людей возникает иллюзия движения неподвижных поверхностей, как будто стены дышат или сдвигаются, — и снова я мысленно возвращаюсь к своему невероятному ощущению наклона мавзолея. Он продолжает. — У них могут быть следы движущихся объектов, похожие на остаточные изображения, усиление цвета и яркости объектов и затуманенное зрение. Многие из основных визуальных эффектов напоминают те огни, которые мы видим после нажатия на глаз. Могут наблюдаться такие слуховые эффекты, как искажение звуков, похожее на эхо, изменения в способности различать сопутствующие слуховые стимулы и общее усиление восприятия музыки. Они также могут испытывать гиперсексуальность, неспособность сосредоточиться или выполнять простые команды, а также расстройство мышления. Гиперсексуальность? Проверено. Сегодня вечером у меня было больше секса, чем на полке с порнографией. Музыка усиливает ощущения? Я помню музыку в доме Пэнси. Проверено. Это действительно было так громко или мне только так показалось? — Иногда у пациента может возникнуть небольшая мания, когда он чувствует, что должен достичь поставленной цели, что его цели превыше всего остального, независимо от последствий. Что ж, теперь я отчасти понимаю, почему Гермиона вообще решила перелезть через изгородь. Очевидно, она была не в своем уме. И я, возможно, тоже, но я больше не подозреваю, что могло быть причиной этого. Я знаю, что это было причиной. Глупая Пэнси и это дурацкое, блять, вино! Почему, почему она до сих пор не попала в тюрьму? Я убью ее! — Целитель Пракаш, Гермиона и я, сегодня вечером мы, я имею в виду, она выпила, — бросаю взгляд на Скорпиуса. Я не хочу, чтобы мой сын знал, чем я занимался сегодня вечером. — …у нее могло быть что-то, что могло вызвать эти симптомы. Я не смог бы выразиться более уклончиво, даже если бы попытался. Поттер закатывает глаза. — Что-то? — спрашивает целитель Пракаш. — Это… возможно. — Ну, я полагаю, что это вкупе с укусом змеи заставило миссис Уизли так себя вести. Но не бойтесь, волшебники, с ней все будет в порядке в кратчайшие сроки. Дайте ей отдохнуть, и вы сможете навестить ее через несколько часов. Он хлопает меня по плечу, пожимает руку Поттеру и ерошит волосы Скорпиусу (к его крайнему раздражению), прежде чем уйти. Мы с Поттером смотрим друг на друга. Я практически вижу, как у него в голове все переворачивается, и с каждой мыслью он хмурится еще больше. Я избавляю его от лишних хлопот. — Все, что она сказала или собирается сказать, недопустимо. Очевидно, она была… под воздействием алкоголя… случайно, конечно… Скорпиус смотрит на меня в замешательстве. Скоро его лицо станет таким же. Поттер смотрит на меня, открывая рот, чтобы, без сомнения, сказать мне что-нибудь мерзкое. Он смотрит на Скорпиуса сверху вниз, и я могу сказать, что какой бы сложный план убийства он ни разрабатывал, он провалился. — Малфой, ты отвратителен. Но спасибо тебе за зелья, — говорит он, и каждое слово выходит у него так, словно он вырывает зуб. Я только киваю. Мои мысли мечутся. Что это значит для нас с Гермионой? Вспомнит ли она? Поттер подходит ближе и шепчет мне на ухо. — Возможно, я не узнаю этого ни сегодня, ни завтра, но я получу доказательства и приду за тобой, — мне нечего ему сказать. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и на этот раз Поттер меня не останавливает. Я чувствую себя ничуть не лучше, чем когда пришел сюда. Я только что едва избежал тюремного заключения (на данный момент), но как же мы с Гермионой? Как же мой шанс снова обрести счастье? Я снова чувствую себя так, словно болтаюсь на краю обрыва. Я упал, но на этот раз кто-то в последний момент схватил меня за руку. Отпустит ли меня снова? Мы аппарируем к воротам моего дома. Я отпускаю руку Скорпиуса, и он тут же засыпает меня вопросами, которые я игнорирую. — Иди внутрь. Мне нужно кое-что сделать снаружи, хорошо? Мне его жаль. Я чувствую, что прежняя близость, которая между нами была, постепенно покидает меня. Он выглядит расстроенным и топает в сторону поместья, но оборачивается. — Ты был в ужасе, что потеряешь ее, не так ли? Я киваю, избегая его взгляда. — Ты не можешь пройти через это снова. Я восхищаюсь его проницательностью. — Это сломает тебя, отец. Но если это случится, я хочу, чтобы ты знал, что я все еще с тобой, хорошо? Это было самое большое проявление любви, которое я получал от него с тех пор, как… с тех пор, как ему исполнилось восемь или около того, и я потерял дар речи. Однако, прежде чем все становится слишком запутанным, он поворачивается и уходит в дом. Я смотрю на него, удивляясь, как он мог достичь такой зрелости. У меня ее определенно нет. Когда я был в его возрасте, я был занят подготовкой к своему первому нервному срыву. Я поворачиваюсь к нему спиной и начинаю шептать заклинания, воздействующие на защиту, окружающую мой дом. Мама предложила, или, скорее, настоятельно рекомендовала, мне уехать на некоторое время. Конечно, она хочет, чтобы я поехал к ней во Францию. Блейз и Пэнси настаивают на том, чтобы мы провели отпуск где-нибудь в жарком месте, подальше от Англии. Нотт настаивает на том, что о нашей американской бизнес-империи необходимо позаботиться, и он хочет, чтобы я сосредоточился на этом деле. Я понимаю беспокойство, но я не хочу убегать от бури СМИ, оставляя Гермиону разбираться с этим в одиночку. Да, все уже знают, что у нас с Грейнджер отношения. Целитель Пракаш — самый большой сплетник из всех, кого я когда-либо встречал. Развод Гермионы с Уизли стал достоянием общественности, и мы снова оказались в центре сплетен. Никто из нас не комментирует их заявления. Мы и не обязаны. Они знают, что это правда. Я ничего о ней не слышал, хотя целитель Пракаш постоянно информирует меня о ее здоровье. Сейчас ей намного лучше, она все еще слаба, но в порядке. Я храбро иду на вокзал со Скорпиусом, и, помоги мне Мерлин, если я когда-нибудь скажу, что не люблю своего сына, потому что, несмотря на пристальные взгляды и перешептывания, он высоко держит голову и не боится, что кто-нибудь скажет ему хоть одно замечание о его отце. Он гордо держит меня за руку и даже обнимает, когда уходит. Он убегает, чтобы присоединиться к Розе, Хьюго и Альбусу. Они замечают меня, неуверенно улыбаются и машут рукой. Я не понимаю, что они имеют в виду. Что им сказала Гермиона? Как она объяснила свое пребывание в больнице? Одобряют ли они это? Они никогда не смогли бы. Что им сказал Поттер? И тут я вижу ее. Я не думаю, что она уже выйдет из больницы, не говоря уже о том, чтобы оказаться на вокзале Кингс-Кросс. Но я полагаю, что Гермиона никогда бы не позволила такой мелочи, как психоз, остановить ее. Она выглядит бледной и усталой, но в остальном нормальная. Сегодня у нее был не самый удачный день для прически. Она разговаривает с незнакомой мне женщиной. Я смотрю ей в спину, желая, чтобы она повернулась. Она не поворачивается. Я смотрю на нее еще немного. В какой-то момент она указывает на что-то в моем направлении и поворачивается, чтобы посмотреть прямо на меня. На мгновение мы встречаемся взглядами, но затем она просто отворачивается от меня. В конце концов поезд трогается, и я выхожу, оказываясь прямо перед ней. Она даже не делает больших пауз в разговоре. Подождите минуту. Что, если она меня не помнит? Что, если змея так сильно испортила ей память? Меня охватывает чувство дежавю, и я ухожу с вокзала в плохом настроении. В тот вечер я возвращаюсь домой, чувствуя себя таким же унылым, как погода. Уже почти шесть, и быстро темнеет. Я в замешательстве. Я был уверен, что после всех этих слухов Роза, Хьюго и Альбус будут считать меня помехой, раздражением и что мое присутствие им не понравится. Вместо этого они выглядят так, будто прилагают усилия, чтобы принять меня. Но какой в этом смысл, если я не буду желанным гостем в жизни Гермионы? Прошло пять месяцев, а я ее не вижу и ничего о ней не слышу. Нервозность покинула меня. Я полагаю, что она не только не хочет меня арестовывать, но и не хочет иметь со мной ничего общего — ну, при условии, что она вообще что-нибудь обо мне помнит. Поттер еще не выбил мою дверь, так что, полагаю, с ней все в порядке. Она живет своей жизнью — оплачивает счета. Все, кто находится в камере смертников дольше десяти лет, уйдут от поцелуя. Я продолжаю жить своей жизнью… не совсем. Я отстранен от жизни, делаю только то, чего ожидают люди, а не то, чего хочу я сам. Я еду в Америку с Ноттом. Я еду на Багамы с Пэнси и Блейзом (слава Мерлину, Дафна отказалась от отпуска — в последнее время она избегает меня, но я не жалуюсь). Я провожу больше времени с мамой во Франции. Жизнь продолжается. И все же я несчастлив. Когда я возвращаюсь из двухнедельного пребывания с мамой во Франции, я заворачиваю за угол дома и останавливаюсь как вкопанный, заметив Грейнджер, сидящую на ступеньках, ведущих в боковую гостиную. На ней мантия Визенгамота сливового цвета. Меня тут же начинает подташнивать. Увидев меня, она встает, и некоторое время мы просто смотрим друг на друга. Мне интересно, помнит ли она все, что произошло. Она что, сама пришла меня арестовывать? Она заговорила первой. — Ты включил меня в число своих подопечных? — Более того. Она снова садится, и я медленно подхожу к ней и присоединяюсь к ней на ступеньке. Зная, что Гермиона Грейнджер — самая здравомыслящая ведьма своего возраста (несмотря на то, что в последние несколько месяцев она на некоторое время утратила здравомыслие, о чем свидетельствуют ее отношения со мной), мои попытки убедить ее остаться со мной после новогоднего фиаско равносильны рыцарскому походу. И все же я должен попытаться. — Почему ты здесь? Прошло пять месяцев. — Я пришла поблагодарить тебя за зелья. — Это немного затянулось, но всегда пожалуйста. — Сегодня пятница. Обычно мы ходили куда-нибудь по пятницам, — она говорит ни о чем подобном. — Я рад слышать, что ты помнишь об этом. Я думал, ты забыла меня. — Я бы никогда не смогла. Ты незабываем. Мне потребовалось время, чтобы разобраться… Мы, кажется, избегаем какой-то конкретной темы и долго сидим молча, наблюдая, как вдалеке над садом садится солнце. — Если бы я была на твоем месте… Я бы, наверное, поступила так же, — тихо говорит она. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. — Я не выношу, когда другие страдают. Я всегда обвиняла Гарри в том, что у него синдром героя, но у меня он тоже. И кто бы мог подумать, Малфой, что ты герой или, скорее, антигерой. Я не знаю, что сказать. Я был героем и, вероятно, никогда им не стану. — О чем ты говоришь? — Я говорю, что ты не плохой человек. Все тебя таким представляют, но ты не плохой человек. Они взяли все твои худшие качества, которыми мы все обладаем, и преувеличили их в тебе. Не пойми меня неправильно, ты не такой уж и милый, — она говорит это с легкой улыбкой. — Но ты не злой. Ты не трус. Чтобы делать то, что ты делал, нужно было быть храбрым. Ты не так корыстен, как тебе хотелось бы думать. Не обязательно, что ты закончишь каким-то определенным образом, потому что так думают все. Ты… — она замолкает, и я встревожен. Я не умею обращаться с плачущими девушками. Когда они так поступают, я обычно заканчиваю тем, что убиваю их. Я мысленно съеживаюсь от этой нездоровой шутки. Когда я дошел до такого состояния? — Ты… ты намного лучше, чем ты думаешь. Я боюсь прикоснуться к ней. Я все еще не уверен, на какой стадии мы находимся. Похоже, что с юридической точки зрения она понимает мои доводы и не собирается меня арестовывать. Это большое облегчение. Но как же мы? Я тщательно подбираю слова. — Ну, по правде говоря, я знаю, что раньше не был таким уж безупречно чистым. В свое время я кое-что испортил и продолжаю это делать. Я ходячее бедствие. Ну, по крайней мере, большую часть времени. Я имею в виду, я знаю, что тот человек, которым я был раньше, все еще где-то там, но пока он остается там, где ему следует быть. Что ж, с этим я могу примириться. Все, что со мной случилось: стал пожирателем смерти, отбывал срок в тюрьме, потерял отца, жену и ребенка, свою репутацию и чуть не потерял тебя — я считаю произошедшее своего рода искуплением. Думаю, все это помогло мне стать лучше. Я пытаюсь, Гермиона. Это нелегко, но я пытаюсь. Я знаю, что уже поздно, но я пытаюсь. Как говорится, лучше поздно, чем никогда, верно? Она только угрюмо кивает в оцепенении, как будто я сказал ей, что жить ей осталось два месяца. По ее лицу текут слезы. Как и у Скорпиуса, у нее некрасивое лицо плаксы. Я должен сдержать смешок, если хочу жить. Внезапно она поворачивается ко мне лицом, и меня охватывает страх, когда я спрашиваю себя, не рассмеялся ли я вслух. — Ты не подашь мне носовой платок? Я знаю, что у тебя есть носовой платок! Я, как идиот, роюсь в карманах и достаю носовой платок. Она шумно сморкается, и это только подтверждает, что я влюблен в нее, потому что я не отстраняюсь от нее с отвращением. — Теперь ты в порядке? Она кивает. — Я поговорила с детьми, семьей и Роном. У них у всех очень твердые взгляды. Но у Гарри… у него тоже было много мнений, и он оказал большое влияние на их мнение. Я не думаю, что им понравилось то, что он сказал. Я чувствую давление на свою грудь. — Им не нравится, что ты спас мне жизнь. Им не нравится знать, что ты испытываешь ко мне искренние чувства. Они бы предпочли, чтобы ты это сделал… будь таким злодеем, каким они всегда тебя знали. Они знают, что ты неплохой человек. Ха! Ты только посмотри на это! Поттер, должно быть, тоже выпил то зеленое волшебное зелье, раз пошел домой и рассказал обо мне Уизли. Но просто для ясности. — Итак, ты говоришь, что они не против того, чтобы ты была со мной. — Они неохотно признают, что ты не воплощение дьявола. — Ха! И ты… — Я согласна с ними. — Это значит… — Ради всего святого, Малфой! Я хочу быть с тобой. Счастлив? Она говорит как чертова гарпия, но я так счастлив, что даже не утруждаю себя признанием. Я только глупо улыбаюсь. Она улыбается, и я беру ее за руку. — Но я не собираюсь жить здесь с тобой. Сейчас я с тобой, но я не сумасшедшая. Я открываю рот, чтобы возразить, но на самом деле, я думаю, кто в здравом уме захочет здесь жить? Может быть, она права. Возможно, пришло время оставить прошлое позади и двигаться в будущее с его более яркими возможностями. У меня все еще есть шанс.