Глава 18. Много слов, три сердца и одно письмо

– Какое предложение? – Мы все устали. Все хотим есть. А мне привычнее рассказывать истории за едой. – У нас нет еды! – воскликнул Бронсон. – Мы даже не можем трапезничать паразауролофом, потому что он исчез. Здесь нет животных, на которых мы могли бы охотиться. Здесь нет растений, которые можно было бы собирать. Нигде, как в трясину, засосало homo sapiens, но мы не можем поступить даже, как древние люди. – Нам не понадобится поступать, как древние люди, – сказала на то Руфь. – Почему-то я не думаю, что мы окажемся без крошки еды. Леонид открыл было рот, чтобы возразить, но, словно Гога в сказке про старика Хоттабыча, хоть и не лаял, но не мог сказать ни одного слова, потому что слова его были бранными, шли от черноты в сердце, от заплывших нейронных связей в голове, из недр горла, которое вместе с остальными его органами день и ночь, ночь и день впитывало советское воспитание. Ах, каким прекрасным было это воспитание! Каким прекрасным было чувство патриотизма! Но затяжная Холодная война, ежедневное противостояние образов тлетворного Запада и светлого Союза воспитаннику последнего всё ещё мешали поверить, полюбить, как подругу, как сестру, принять помощь американки и выполнить обещание не ненавидеть её. «Почему-то я не думаю, что мы окажемся без крошки еды». Руфь даже не произносила эту фразу так, конечно же, нет. Леонид по обыкновению перевёл английскую речь на русский, и пока что, хотя живот урчал и требовал пищи, его умственные способности от голода не страдали. Фраза Руфь звучала как: «Somehow I don't think we'll end up without crumbs of food». Вот именно «crumbs»: лишние, недоеденные, осыпавшиеся crumbs, которые спихивают с table грубым движением руки. США знают, что такое Великая Депрессия, пресыщение, переизбыток, горе от ума, от которого люди выбрасывались из окон, и Великая Депрессия несомненно была бедой, но сотворённой самими собой, не требующей искать виновных на стороне. США не знают, нет, что такое Ленинград, Ленинградская блокада, что такое не просто crumbs, а 500... 300... 250... 125 граммов хлеба... карточки. Снились ли элегантным леди и мужчинам в смокинге, пускай не преувеличенно богатым, как в стихотворениях Маршака, но живущим в достатке, трудности, выпавшие на долю ленинградцев? А кто-нибудь – ну, опуская каких-нибудь историков, специалистов по теме, заядлых энциклопедистов – знает, что такое целина? Понимает ли?.. Чувствует ли?.. Всё это, должно быть, не дотягивало для американцев даже до сказки, потому как о сказке хотя бы знают. О несчастный народ! Кто украл твои добродушие и сочувствие, кто внушил тебе, что материальный достаток – это первое и чуть ли не единственное, ради чего стоит жить? Верно, тот же, кто внушил, что секс на первом свидании – это первая любовь, беспорядочные половые связи – уж точно любовь, великая и светлая, шутки про дерьмо, пердёж и жопы – качественный юмор (не какая-то там вшивая интеллигенция), а сама по себе жопа – важнейший орган, заслуживающий спасения в первую и последнюю очередь: между обещаниями сделать всё для Господа и страны западный народ то и дело спасает задницы, в то время как советский народ прежде всего спасает души, вот тебе и разница. Нынешняя сытая Америка (не говоря об Америке будущего, вряд ли в будущем не произошло новой деградации) пресыщается – продолжает пресыщаться – едой и товарами, не умея ценить малое. Бронсон О`Брайен, бедный, но благородный и умный ирландец, по мнению Леонида, заслуживал стать богатым. Но, также по мнению Леонида, и богатый заслуживал урока: как это – быть бедным, как это – ценить малое, как это – ценить крошки хлеба, крохи чего-либо съестного, толику, заработанную потом и кровью. Леонид поймал себя на мысли, что хочет, чтобы Нигде научило Руфь ценить малое. Он отказывался узнавать и понимать, что судьба давно подбрасывала Руфь такой урок, и не один, а целую программу, и в Нигде проходил суровый экзамен. – Что-то не так, Лео? – спросила Руфь не без тревоги. – Ты кривишь лицо. – Я думаю... – Снова думаешь плохо обо мне? Посмотри мне в глаза. Леонид посмотрел в глаза Руфи и не смог скрыть своей остаточной злобы. Но нейронные связи, вспыхивая со скоростью света, уже успели переправить мысли Леонида в другую степь. Поэтому, когда он ответил «Я думаю о многом... Думаю, что голоден», эти слова – а не критика Америки – были правдой. – Мы все друзья, – отозвался Бронсон, скрепляя всех невидимыми нитями. – Знаете, я даже рад, что мы стали друзьями поневоле. Руфь хмыкнула. Её губа покосилась. Слова Бронсона сняли её какие-то внутренние оковы. Руфь процитировала какую-то женскую героиню, наверное, из кино, которое ещё не сняли: – «Отношения, основанные на знакомствах в экстремальных обстоятельствах, недолговечны». – И пояснила, хотя её пояснение ровным счётом ничего не дало Бронсону, да и перед Леонидом не разогнало туман: – Так сказала Сандра в роли Энни. А потом – поцелуй! Ха-ха. Поезд метро покорёжил машину. Террористу снесло бошку. Так ему и надо. Сколько он людей кошмарил: в лифте, в автобусе, в метро. А они вместе! – Ничего не понял, – сказал Леонид, знатно «зависнув». – Мет-ро... – повторил Бронсон. В его мире метро существовало сорок девять лет, но ещё не достигло такого развития и повсеместности, дабы говорить о нём обыденно. Слышать про метро как про что-то обыденное, да ещё и вкупе с речами о террористе и машине, было чудно. Больше всего Бронсона поразила экспрессия в голосе Руфь и в передаваемом ею неизвестном сюжете. Бронсон понимал, что его семья плыла... плывёт... навстречу чему-то такому. Он был не совсем готов к лишней, на его взгляд, суетливости; все тяжести прежней ирландской жизни были как бы на своём месте и понятны, а тут... – Я хочу сказать, – сказала Руфь, – плохо, если дружба зарождается в неволе. Я лично невольницей и пленницей чувствовать себя не собираюсь! (Я уже говорила, я современная, э-ман-си-пи-ро-ван-на-я женщина). И вам не советую. Но я рада, правда рада, что вы мои друзья! Давайте наконец поедим. Нам нужно набраться сил. А я должна кое-что рассказать... Руфь наконец показала, отчего так выпирала её дамская сумочка. Снова понимал, что и как называется, а Бронсон был достаточно умён, дабы различить еду. Бронсон никогда не думал, какой будет еда будущего, потому что гадать-то было нечего. Ему казалось, его народ и через двести, и через триста лет будет есть коддл и рагу, и в остальных странах кухня принципиально не изменится, то есть нигде не будет салата из голубой травы, или живой каши, выращенной в какой-нибудь капсуле, или летающих мясных пирожков. Про съестные припасы новой подруги он (хотя ни черта не понимал, что за зверь зовётся «Coca–Cola») мог сказать, что еда была как еда, ничего странного путешественница во времени не предложила. Взору мужчин предстали: три жестяные банки с напитками этой самой знакомой двум из трёх людей Кока-Колы, три гамбургера, завёрнутые в подпергамент, остатки крекеров и маленький пакетик гранатового сока. – Угощайтесь, – сказала Руфь. Друзья согласились. Никто не стал говорить, что еда какая-то «не такая». Оба мужчины поблагодарили Руфь. Правда, Леонид про себя горько предположил, что Руфь не оставит из своей порции ни крошки всё по той же «американской причине», но он также понимал, что и они с Бронсоном прямо сейчас съедят всё. А потом... А потом он надеялся позавтракать, пообедать или поужинать дома, всё ещё в пятницу двадцать пятого или в субботу двадцать шестого апреля. Будто прочитав мысли Леонида, Руфь тягостно произнесла: – Итак, двадцать шестое апреля. – На её глазах заранее выступили слёзы. – Руфь закрыла в сумку, в которой теперь не было еды, но лежали как лежали папка с документами, паспорт (очень скоро в Америке введут биометрические паспорта, и к причине их возникновения из всех троих катастрофически ближе находилась Руфь), страховой полис, тоненький фотоальбом. Ребром ладони Руфь вытерла испарину над губой и под ноздрями и раскрыла фотоальбом. – Это моя дочь, Сандра. Я назвала её в честь любимой актрисы Сандры Баллок. Это – Бекки. – И Сандра вместе с Бекки. – Цветная фотография! – с восхищением и ощущением третьего лишнего сказал Бронсон. – Это тётя? Няня? – Это няня Сандры. У меня нет сестры. Няню зовут Бекки ли Миллер. – Понятно. – А это... – сердце Руфь заколотилось. Она всхлипнула. Пока необычайно медленно переворачивала страницу, произнесла: – Один мой... друг... да, наверное, только друг передал мне эти фотографии. Хочешь верь, хочешь нет. – Надо же! Я верю тебе. Но что твой друг забыл у нас? Смотрел кино в «Прометее», катался на колесе обозрения? – Мой друг сам не был в Припяти. А вот ваше колесо обозрения. Руфь больше не таила никакой информации. Больше не осталось в истории 1986 года ничего, о чём следовало бы молчать. Несколько отпечатков Чернобыльской катастрофы как на ладони лежали перед Леонидовым Перегудовым. – Это же... – горько произнёс Леонид,– наш парк... Аттракционы на фотографии застыли: вовсе не потому, что были только изображениями вместо того, чтобы стоять напротив посетителей парка настоящими, пахнущими нагретым солнцем железом и механизмами. Всё было как в многочисленных страшных снах. Жёлтые люльки когда-то зависли – и теперь Леонид знал, когда, двадцать шестого апреля этого года – и ни разу с тех пор не совершили ни круга. Позади застыл безжизненный город. Не существовало того, что могло бы его реанимировать. Откуда бы ни была Руфь, Леонид понял, что в её времени судьба Припяти не изменилась, и не изменится даже когда Руфь встретит глубокую старость. Вот оно – представление чудовища о красоте! Сердце Леонида билось в каком-то странном ритме, который бы привёл к инфаркту или инсульту, длись он дольше нескольких минут. Леонид провёл рукой по шевелюре. Волосы его торчали дыбом. У корней танцевали мурашки. Он не мог сказать, появились только что на его голове седые волосы или нет, но предположил, что всё-таки нет, иначе бы ему об этом намекнули хотя бы неосозанными движениями: то есть прикосновениями Руфь или Бронсона к их волосам. – Парк Аттракционов – самое заражённое место. Руфь пахнула свежестью духов, каким-то образом не испорченных её по́том, волнением, горем, перемещением в пространстве и во времени. В воображении Леонида духи Руфь предстали трапециевидным прозрачным флаконом с розоватой жидкостью, с заманчивой золотой надписью, закруглённой так же красиво, как на конфетной упаковке. Руфь подошла к Леониду, хотя маленькая площадь хижины без того не позволяла сидеть далеко друг от друга, обогнула его и склонилась над ним. Локон – светлый, не такой, как у Лики, заграничный, будто бы искусственный и чужой, но только на первый взгляд – нечаянно коснулся щеки Леонида. Леонид поёжился. Руфь без обиды поправила волосы и отстранилась. – Что значит – самое заражённое место? – спросил Леонид. – Чем заражённое? – Радиацией. (За спиной Леонида Бронсон удивлённо вскинул бровь). В воздух выкинуло тонны радиации! Вы понимаете меня? Ваши часы остановились в час двадцать три и сорок семь секунд, потому что в это время на Чернобыльской атомной станции случился взрыв. Горела крыша между третьим и четвёртым корпусом. Крыши не было! Вместо неё было... – ... звёздное небо... – Тут же погиб и был похоронен не на кладбище, а под завалами человек по имени... – ... Валерий Ходемчук, – Леониду явственно далась фамилия, которую он никак не мог запомнить. Руфь округлила глаза: – Валерий Ходемчук, оператор главных циркуляционных насосов. Откуда ты?.. – Это всё мои сны, – объяснил Леонид. – Дальше! Я прошу тебя, дальше! – Как и прежде, звучало «you», и всякий раз друзья понимали по интонации, обращаются они друг к другу на «вы» или на «ты»: они стали достаточно близки, чтобы чаще говорить «ты», но время, расстояние, менталитет и существующие между ними загадки не позволяли до конца разрушить барьер. – Дальше?.. Руфь показала новые снимки. Один страшнее другого. – Простите, Леонид, – Бронсон почесал подбородок с проклюнувшимися рыжими волосинками, – это ваш город? – Да, но... Нет, – голос Перегудова задрожал. Весь парень дрожал. – Это не может быть мой город. Не мо... Ладонь Бронсона легла ему на плечо, и Леониду стало хоть немного легче. Он смог принять правду. Это. Его. Город. Он узнал главную улицу. Куда-то делись изумительного, открыточного оттенка красные розы, переплетённые с жёлтыми тюльпанами и ароматной, насыщающей воздух зеленью. Ветер гнал серые облака над едва узнаваемой бывшей клумбой и непроходимой дорогой. Насмешливо возвышались над вымершими цветами сухие, болезненно тонкие тополя. Такие тополя обещало взрастить чудовище из страшных снов. По-прежнему высились охрово-коричневые и цвета слоновой кости девятиэтажки. Солнце касалось их крыш, но не смело спуститься во двор – туда, где больше не стоял и никогда не будет стоять чей-нибудь «Москвич», предназначенный для поездок всей семьёй на выходные за город, где больше никогда не зазвучит детский смех, где не будут звенеть бидоны молока и бутылки кефира, где не разольют квас и не начертят классики. Поодаль – фотография не очень хорошо, но всё-таки передавала это событие – вполне себе прилично выглядели, но «зашкаливали» радиацией покинутые грузовики. Навсегда опустел, высох, покрылся мхом и плесенью бассейн «Лазурный». Бассейн стал символом тоски. Уродливый Прометей, тот, который был известен Леониду, наконец показался ему добрым, светлым, величественным. Он не шёл ни в какое сравнение с заброшенным зданием кинотеатра на той же фотографии. Было сложно поверить, что здесь когда-то шли «Каникулы у моря» и другие фильмы. Всё было тусклым, тихим, опасным. – Откуда у вас эти фотографии, Руфь? – спросил он. По его щеке сбежали слёзы. – Мне их передал друг, я ведь уже говорила. – Да, я запомнил. Я никогда не забуду сегодняшний день. Твой друг... он что, был в Припяти? – Нет, – Руфь позволила себе невольную улыбку. – Я могла бы просто скачать фотографии из интернета и сделать их распечатку. – Из какого интерната? – не понял Леонид. – Руфь говорит об ин-тер-не-те, – поправил Бронсон, который идеально услышал слово, но решил даже не пытаться вникать в его значение, как и в ту странность, что женщина из будущего могла что-то пе-ре-ка-чать. Руфь махнула рукой, мол, прости, я не с того начала, не стоит тебе сейчас забивать этим голову. – Это удивительная история! И, в отличии от самой трагедии, нисколько не грустна и интересна. Мой друг художник и бизнесмен. Не так давно он организовал выставку «Картины мира», дабы художники из разных стран смогли показать свой талант в США. Друг сотрудничает с другим молодым художником из Москвы. – Ишь ты, – подивился Леонид по-русски. – Там такая история!.. В общем, художник этот сам из Припяти! Не в моём вкусе, но опрятный такой, вроде хороший человек. Очень высокий. И жена у него тоже очень высокая. Ко-ро-че. Она была в него влюблена, он об этом не знал (и никто не знал, но родные и близкие заметили, что девчонка поменялась), а когда узнал, ответил взаимностью. Он поддержал её в трудную минуту... У его будущей жены родители погибли. – Они работали на ЧАЭС? Руфь нахмурилась, пытаясь вспомнить: – Да нет... Я не помню. Не знаю. Нет, по-моему. Блин, я, правда, не помню... – Руфь приложила руку к груди. – Кажется, не работали, но все они жили в Припяти. А значит, пострадали от катастрофы. Очень много людей заразилось и умерло, вот и они, наверное, тоже. Вначале ушёл отец, затем мать. Перед смертью мать, дабы девчонка не оказалась в детдоме, попросила какую-то тётку приютить дочку у себя. – Тётка приютила? – Ну да. – Значит, эта тётя была очень хорошей. – Да не «была». Она и сейчас вроде жива, здорова. – Дай бог. Она совершила хороший поступок. – Да. А девчонка эта страдала, страдала, в истерике билась, названия животных или что-то такое выкрикивала, катаясь по полу. Представляю, какой ужас был. А парень её подошёл к ней, взял её за обе руки и говорит: «Я тебя никогда не брошу. Я тебя люблю». И он её действительно не бросил. Он её любил и любит до сих пор. Всех троих растрогала эта история. – Так а что насчёт фотографий Припяти? Я правильно понял, что эти фотографии были у этого самого парня/ художника/ кто он там?.. – Да. Да! – Тут в глазах Руфь промелькнула тревога. – Вот что странно... Этот человек, как ты понимаешь, сам из Припяти. Уж я не знаю, родился он в вашем городе или переехал, как многие, не зная, что его ждёт. Может быть, это и не важно. Важно то, что он, – тут на слова Руфи вполне ложилась бы тревожная мистическая музыка, если бы она была персонажем фильма, – не так давно подошёл ко мне, когда я находилась на выставке, то есть на работе у своего друга. Мы виделись два раза, и второй раз он выглядел старше. Как будто... – Руфь повела рукой у лица, словно хотела то ли надеть, то ли снять маску, – ... что-то сильно изменилось в его лице. У меня сложилось впечатление, что за несколько недель он влип в какую-то историю, серьёзно пошатнувшую его состояние. Он был так же хорошо выбрит, носил ту же аккуратную причёску, волосы были той же длины, но другого оттенка: словно он несколько раз темнел и светлел от солнечных лучей и от свинцовых туч. Мне показалось это противоестественным, но я придумала себе много вариантов типа того, что он красился в салоне и ходил в солярий. Я на самом деле в эти варианты не верю и не знаю, что ещё думать! – А кто – он? Как его зовут? – Вот не помню... Странно, да? Алрой (Алрой – это мой друг) представлял нас, но я забыла его имя, а он сам просто поздоровался. Не помню, чтобы он называл имя мне. Я думала, он хочет спросить меня тет-а-тет об Алрое: знаешь ли, двое мужчин любят решать свои дела с помощью женщин, я могла послужить источником информации, кто такой Алрой, как с ним сотрудничать, как с ним дружить. Мне было бы не очень приятно участвовать в такой «махинации», но я бы подобрала нужные слова и ответила бы на вопрос так, чтобы никого не подставить. Мелькнул у меня и вариант с флиртом, но я его тут же отмела: мужчина, который женился на единственной женщине и прошёл с ней уж не знаю насчёт огня, воды и медных труб, но радиацию, потери и отчаянье, а потом поднялся с ней и ради неё наверх, не мог завести интрижку с первой попавшейся иностранкой. Человеку нужно было совсем другое! Этим другим оказались фотографии. То есть он просто попросил меня отойти в помещение, где мы могли бы поговорить пару минут. Я провела его в комнату с кофеавтоматом, предложила эспрессо или капучино, он отказался от всего и протянул мне фотоальбом. Сказал, что это его родной город, Припять. Ему известно, что я увлечена СССР и знаю историю Припяти. – Увлечена СССР?! – поразился Леонид. – Да. Что-то не так? – Нет, нет. Просто... Что этот человек делал дальше? – Я не знаю, откуда ему известно о моём увлечении. Может быть, видел мои комментарии на форумах. Леонид поморщился. Он представил, что Руфь писала в какую-то газету, и загадочный человек видел её ком-мен-та-ри-и в газете. «Форум» он знал как музыкальную группу во главе с Виктором Салтыковым и Площадь в Древнем Риме, но ведь речь шла не о них? Руфь сглотнула, понимая, что снова сказала о вещах из будущего, о которых её друзья не имели представления, и продолжила: – Он дал мне эти фотографии. Сказал, что сделал их, вернувшись в Припять. И серьёзно наказал, чтобы я их носила с собой как есть, в этом фотоальбоме, – Руфь подёргала страницы. Леониду показалось, что произошло колебание Земли сродни землетрясениям по всему миру. – Я внимала его странной просьбе, нервно засмеялась и спросила: «А что будет, если я не буду носить их с собой?» Он задумался, в его голове мелькнула какая-то крепкая мысль, во взгляде на секунду пробежала тревога, и тут он улыбнулся и сказал: «Я знаю, что вы будете носить их с собой». – Вот так да! – воскликнул Бронсон. Леонид не знал, что сказать. Он собрался с мыслями и предположил, что этот человек – какой-то предсказатель, возможно, этого человека так же посещали страшные вещие сны. Мужчина с забытым именем, быть может, заранее увидел, что Руфь встретится с парнем из прошлого, из Припяти, что фотографии мёртвого города придутся кстати к её рассказу. Как доказательство правдивости безумного откровения. – Я теперь тоже так думаю, Лео. Но это не объясняет, почему молодой человек за короткое время стал выглядеть как будто старше на несколько лет! – Я не знаю. Мало ли... – И есть ещё кое-что... – сказала Руфь. Её затрясло. – А что ещё? – спросил Леонид. – Чем закончилась ваша встреча? – Встреча закончилась через несколько секунд. Ничего больше этот человек мне не передавал. Но... Он просто посмотрел на меня с сожалением и болью, опять изобразил улыбку, коснулся плеча и сказал, что всё будет хорошо. – И? – И ушёл. Попрощался с Алроем, спустился к лимузину, где его ждала супруга. Красивая, уверенная в себе брюнетка! Мне кажется, это он её так преобразил, но и в ней самой чувствовалась сила. Мне она понравилась, хотя мы лично не пересекались и её мне не представляли. Леонид и Бронсон переглянулись. – Эта встреча с другом вашего друга добавила загадок в наше Нигде, – проговорил Бронсон, смотря куда-то то ли в пол, то ли мимо Руфи между шаткой рамой и деревянной стеной. – Выходит, – сказал Леонид, – вы здесь не случайно. Вы здесь затем, чтобы рассказать мне обо всём. Как и я здесь затем, чтобы рассказать о «Титанике». – Да... – согласилась Руфь. Она всё думала о том человеке, о его жене. Её не покидало чувство, что он даст знать о себе в третий раз и когда-либо где-то раскроет все карты. Она продолжила говорить о Припяти, показывая фотографии: – Здесь всё заросло травой... Вот здесь, насколько я умею читать по-русски (Леонид посмотрел на Руфь с немым восхищением): «Парчия Л`енина – сщила народжная нас к тоуржеству коммюнизма ведьот». – По-русски же добавила с паузами кавказца и голосом леди: – Это есть сложный. «J» и «Zh». Есть ещё Дзер-джин-ськый, слышаль. «Эр» I... я... пе-ре-би-ва-ю... – «Путаю»? – Леонид изобразил клубок. – Confused? – Да. Yes. Я не перебиваю, я путаю «эр» and «пи», это одинаковый пишется мой «эр» и твой «пи». I sometimes read «паптия», «гпомадный», «пабота». «Па-бо-та» – I need, который я не был. Я не так сложный, если two different letters in a row, for example, «приз». I know, the first is sounds like «p» and the second is sounds like «r». But reading is трудный всёуравно. – Руфь полностью перешла на английский. – О событии двадцать шестого апреля 1986 года, а часе ночи двадцати трёх минутах и сорока восьми секундах знает весь мир. – Весь мир?.. – На четвёртом энергоблоке проводили эксперимент. Как ты понимаешь, провели его очень неудачно... Руфь говорила то тревожно, будто сама была припятчанкой и переживала катастрофу воочию, то как учительница истории. Леонид внимал её словам, и отдельные фразы питали его невообразимым ужасом: «крупнейшая в своём роде», «в отличии от Хиросимы», «раскалённого графита», «изотопы урана, плутона, иода-131, цезия и стронция», «особенно стронций!», «вертолёт над крышей реактора». Мурашки отбивали чечётку на спине, волосы шевелились. В голове звучало горькое слово «несчастье». Руфь вновь сказала о Валерии Ходемчуке и вспомнила также о Владимире Шашенке, сотруднике пусконаладочного предприятия. А потом заговорила об ужасах медсанчасти номер сто двадцать шесть. – Там работают родители моей одноклассницы! – воскликнул Леонид, встав с дивана и сев обратно. – Господи... У меня ощущение, что я заставляю вас говорить мне обо всём этом. Я чувствовал себя почти так же, когда рассказывал о своих снах своей девушке. – У тебя есть девушка? – Да. Лика. – Послушай! – С этого момента каждое «you» означало «ты», а не «вы». – В моём сне говорилось о том, что за страшной субботой последует счастливое воскресенье. Что я узнаю о каких-то Саше и Хлое. – Ну и? – Может, они как-то связаны с вами? Руфь? – Леонид посмотрел на друга. – Бронсон? – Нет. Никого из моих близких и знакомых так не зовут. – Руфь пожала плечами и задумалась, будто её мысли были способны материализовать из ниоткуда Сашу и Хлою, предоставив их взору советского парня. И один-таки вариант нашёлся, но точно не подходил Леониду. – Ну, у меня была однокурсница Саша Тикстин. Она никогда о тебе не слышала и вряд ли является твоей parente distante, тайной родственницей. Тебе эта информация как-то помогла? Ты не о том думаешь! От внезапного крика спасительницы Леонид вжался в стену. – Не о том! – на лбу Руфь блеснул пот. – Прости, конечно, но... – начал было Бронсон. – Дорогой О`Брайен, я пытаюсь объяснить пареньку, – мисс Пэкстон сказала «a small boyfriend», – какой пиздец его ждёт! Я не назову катастрофу каким-либо другим словом, а то, которое я сказала, вы оба знаете: оно берёт корни из древней Шумеро-аккадской мифологии. Вот ещё пиздец. И вот пиздец. Мисс Пэкстон показала последний, самый страшный снимок. Леонид вскрикнул и зажал рот и, бледнея, спросил: – Это т-тоже фото от того художника? Руфь ответила не сразу. Она позволила Леониду как следует рассмотреть снимок, от которого кровь стыла в жилах. Четвёртый блок Чернобыльской атомной станции падал, точно расхлябанная водосточная труба, словно одна из четырёх труб «Титаника»; число четыре по некоторым повериям означает смерть. Гигантским белым грибом с мёртвым дополнением рыжего и жёлтого огня вырывалась радиоактивная мощь. Леонид смотрел на снимок и не мог соображать. Сердце его лихорадочно отсчитывало время до отправления домой и сражения с чудовищем. Сам он замычал, ухватив себя за губу. На губе остался привкус из Колы, древесины и пыли застывшего времени. Из глаз его брызнули слёзы. – Этого он не сказал, – ответила Руфь как можно спокойнее. Ненавидящий парень из прошлого не до конца представлял, как она любила его страну и какой болью лично её пронзала история гибели ЧАЭС. – Последняя фотография всё-таки похожая на взятую из инт... из свободного доступа и отредактированную, то есть изменённую. Но все остальные фотографии – его личные. Леонид кивнул, подтверждая, что слышит ответ Руфь. А потом ему выгнуло спину, точно инопланетному существу, очнувшемуся на непригодной для того Земле, или человеку, которому требовался обряд экзорцизма. – Ли-и-ика! – закричал он, чуть не сорвав голос. – Лика! Там Лика! Бронсон вовремя заломил руки Леонида, даже через кожу плеч чувствуя возбуждение его сердца. Руфь, растерявшись, закрыла фотоальбом, убрала снимки в сумочку и скривилась в страхе и слезах: – Бронсон! Что мне сделать?! – Помоги мне! – Лика! Там Лика! Там моя семья! Мой класс! Пусти! – кричал Леонид по-английски и по-русски. Леонид рычал. Бронсон, слабея и вновь находя в себе силы, говорил что-то по-английски, по-ирландски, пытался интуитивно, с никудышными знаниями, найти нужные русские слова, но всё сказанное Леонид воспринимал одинаково – никак. Он впал в истерику, и его борьба с Бронсоном теперь напоминала сцену между буйным пациентом и врачом психиатрической клиники. Бронсон перестал говорить, в усердии сжал губы и закачался подле кровати, удерживая равновесие. Напуганная Руфь прижала ладошки к щекам и очаровательному ротику. Мужчины напротив неё краснели от возбуждения и страха, распространяя ярость, страх, неверие, отчаяние и страннейшее проявление дружбы по всей хижине. В светлой голове Руфь не было ни одной разумной мысли. Она бы так и стояла, согнувшись и зажав рот, и верещала бы, как типичная тупая блондинка из типичного ужастика, не предприняв ни шага. Но тут она мгновенно выпрямилась, подошла к столу, взяла вазу и, придерживая розу, подошла к Леониду. Она выплеснула содержимое вазы на лицо Леонида, и тот, прохрипев, остановился, выплюнул воду, стёкшую от ноздри к губе, ослаб, осел и, выпущенный из цепких рук ирландца, протёр глаза. Бронсон, ошеломлённо глядя на Леонида, сел на диван потирать болящие руки и гудящие ноги. – Послушай, – сказал он с нервным юмором, – я всегда буду благодарен тебе за спасение из воды, но мне предстоит ещё выжить на тонущем лайнере и спасти семью. Так что не убей меня раньше времени. – Прости, друг. Я... Что? Нет, я никого никогда не убью. Спа-си-бо, – обратился он к Руфь, которая смотрела на него взглядом «Ну ты даёшь! Я, конечно, всё понимаю, но кое-чего не понимаю и в другой раз попрошу у Нигде спирт с ватой и шприц с перициазином». – Тьфу... – он вновь протёр глаза. Прилизал мокрые у ушей волосы и чуб. Оттопырил ворот и протёр шею, грудь. Руфь полезла в сумочку. – На. – Это салфетки. – Да. Влажные салфетки твоего, блин, будущего. «Интерактивное телевидение, Джек. Привет из будущего», – снова что-то процитировала Руфь. – А сухие салфетки в будущем есть? – Нет. Знаешь ли, Департамент инопланетян соседних галактик вместе с учёными Зоны 50 выяснили, что голубое желе эффективнее справляется с пылью и грязью. Леонид нервно улыбнулся, воспользовался салфеткой, повздыхал, посидел молча и сказал: — Извините меня. Сам не знаю, что нашло на меня. – Не подозревая, что ещё найдёт на него. – Бывает, – сказал Бронсон. – Ничего, – поддержала юношу Руфь. – Не каждый день узнаёшь о трагедии в своём городе. У меня тоже бывали тяжёлые ситуации в жизни. Любовные. До чего плохо бывает от неразделённой любви! А уж тут... – А у меня сколько всего было! У нашей семьи... – вставил Бронсон. – Я сестру потерял. Мама у меня добрая, но сложная, очень религиозная. Отец... Я не знаю, что сказать о нём. Я их всех люблю, за всех ответственен, я обязан к ним вернуться! – Верю, что вернёшься, – Руфь подарила Бронсону надежду добродушной улыбкой и столь же добрым взглядом. – Спасибо, дорогая. А Леонид ведь спас меня два раза: когда я тонул и когда я терял сознание. Так что он ещё крепкий орешек! – Джон Макклейн, – хмыкнула Руфь. Ей было всё равно, что её никто не понял. Надо сказать, при таком стрессе Леонид не понял бы отсылку к фильму, даже если бы Руфь вместо Джона Макклейна вспомнила Раису Орешкину. Слова о крепком орешке придали Перегудову сил и – насколько возможно – настроения. – Спасибо, Бронсон. Руфь... А что мне делать, Руфь? – Что делать? Если... Когда попадёшь в восемьдесят шестой, забирай свою гёрлу, родителей и уезжай. – Куда? – Прочь из города. Как можно скорее. Может быть, в этот самый... Джи... Жи... Житомирскую область. Или в Киев, только безопасной дорогой. В Белорусскую республику. Главное – уехать! И ещё. Слушай меня внимательно. Имейте сменную одежду. Умывайтесь чистой водой. Пейте йод, красное вино, водку. Насколько я помню, скулбойз и скулгёлз должны были получить, то есть получат маленькие белые таблеточки, которые помогут от радиации. Но спасут вас не слишком-то оперативно. – Почему? – Это спросил Бронсон. Руфь кинула на него многозначительный взгляд: – По той же причине, по какой мужчин третьего класса будут удерживать, как скот, в недрах «Титаника». И вернулась к Леониду: – Никто не выдаст «лепестки», спецодежду, никто вас не помоет и не переоденет. А мыться и переодеваться нужно не раз. Делайте это, как только сможете. Что угодно делайте, чтобы не заразиться. Понадобится – украдите «лепестки». Не смотри на меня так, будто я человека предлагаю убить... Я и воровства не одобряю, но если ситуация... После Чернобыльского взрыва некоторых людей лечили на Кубе, некоторые до сих пор бегают по местным врачам. Если бегают, если способны бегать, это уже хорошо. Я говорю обо всём этом не потому что, – Руфь встряхнула и отряхнула сумку, – какой-то художник передал мне фотографии Припяти и Чернобыля. Бог его знает, кто он есть, может быть, я ещё узнаю. Я бы обо всём рассказала и заставила тебя поверить в мои слова, не имея при себе ничего кроме, – Руфь постучала указательным пальцем по виску, – своей головы и, – указала на грудь, – сердца. Вы дороги мне, не представляете как. Чтобы спастись, сделайте, как я говорю. И знайте самое главное: никто не уедет на три-пять дней. Это ложь. «С целью обеспечения полной безопасности людей, и, в первую очередь, детей, возникает необходимость провести временную эвакуацию жителей города в населенные пункты Киевской области. Для этого к каждому жилому дому сегодня, двадцать седьмого апреля, начиная с четырнадцати ноль ноль часов, начиная с четырнадцати ноль ноль часов, будут поданы автобусы в сопровождении работников милиции и представителей горисполкома». А вот это уже правда. – «С четырнадцати ноль ноль часов»... – «Просим соблюдать спокойствие, организованность и порядок при проведении временной эвакуации». И ложь, хоть и во благо. Нет ничего постояннее временного, знаете ли. Переваривай информацию. Руфь желала быть строгой, как учительница, которой непременно нужно, чтобы ученик выучил материал и применил знания на практике. Леонид принимал её строгость, разделял волнение, но слова «Переваривай информацию» показались ему циничной провокацией. Задремавшая было, ушедшая в своё неприглядное логово ксенофобия вернулась. Гидре нужно было не только рубить головы, но и прижигать их. Змеиные зубы впрыскивали яд в сердце Леонида, и Руфь замечала в его взгляде нарушенное обещание. Его взгляд она пока ещё без обвинений взяла себе на заметку подобно тому, как ранее взяла себе на заметку слежку парня Лика. – А как же наши ребята? – заволновался Леонид. – Наше звено, класс? Как же наша вторая школа? – У меня нет её фото. Она заброшена, как и всё в Припяти. Но она хотя бы стоит. А вот первая школа, насколько я знаю, обрушилась. – А наши ребята?! – повторил Леонид. – Что с ними будет? – Я не знаю. Я даже не знаю, что будет с тобой. С ним, кстати, тоже, – Руфь указала на Бронсона. – У меня-то ничего не случится! «Конечно. Ты же в непобедимой Америке. – подумал Леонид. – «МакДональдс» закроется – вот худшее, что может случиться». – Я волнуюсь за друзей, за родных и близких! Им надо обо всём рассказать! – Самым близким – да. Но нельзя рассказывать всем подряд, поднимая панику. Между прочим, такой же совет дал Томас Эндрюс, когда... – Я должен рассказать. – Да успокойся ты. Возьми, наконец, себя в руки. – Что будет, если припятчане не будут знать того, что знаю я, если они останутся?! – Ликвидаторы останутся. Остальных людей заберут в воскресенье в два часа дня, я же сказала тебе. В воскресенье, «начиная с четырнадцати ноль ноль часов». Будет эвакуация. – И большинство не будет до конца понимать, в чём дело? – К сожалению. – Целые сутки никто ничего не будет знать? – Да, – ответила Руфь со стыдом, но не за себя. – Даже если ты захочешь, ты не сможешь предупредить ребят. Тем более – пожарных. Потому что ход времени изменить нельзя. Лицо Леонида, в особенности рот, перекосило. — Они останутся без защитной одежды и погибнут? Умрут мучительной смертью?! – Пожар страшнее ледяной воды, – заверил Бронсон. – Как зовут пожарных? Где их искать? Напор советского парня, осторожность перед его стрессом и перед не почившим шовинизмом, собственный стресс путали мысли Руфь. Она забыла, кого уже называла, а кого – нет, в её голове была каша из «Леонида Пикалова» и «Владимира Телятникова», смешались в одно лицо портреты Правика и Кибенока. Перед глазами стоял страшный пожар, неведомый её стране. Хотя если бы Руфь была из прошлого, а не будущего, быть может, она бы припомнила пожар Пештиго, но воспоминаний 1871 года в её судьбе не было. А Йеллоустонский пожар?.. Руфь вздрогнула: ей было... достаточно лет, чтобы хорошо о нём слышать и пропустить боль людей и природы сквозь себя, она была тинейджером. И ещё... – Что? – спросил Леонид у стеклянного взгляда Руфь. В это было невозможно поверить, но на несколько секунд он забыл, что только что спрашивал о пожарных. – Просто... Нет, нет, ничего! – Руфь отчаянно замотала головой. Она вспомнила «Три-Майл-Айленд», 28 марта 1979 года, сравнимое с Чернобылем событие. Вспомнила и... не дала шанса спастись своему народу. Леонид Перегудов сделать ничего не мог: Нигде не отправит его на семь лет назад, оно, если можно так сказать, работает только с временем своих гостей, забирает и выплёвывает их в одном временном промежутке. Что-либо сделать мог Бронсон. Но Руфь не представляла, как пассажир «Титаника» мог сквозь года предотвратить ядерную катастрофу в США. В любом случае парни – она назвала их про себя так, ласково, «парни» – порядком измучаются, имея дело с чем-то ещё кроме своих катастроф и уж точно не сумеют предотвратить все на свете катастрофы, даже если в большинстве случаев их не примут за сумасшедших и к ним прислушаются. «Спасая весь мир, они загубят свои жизни, – рассудила Руфь, – а этого я допустить не могу. И не хочу». Русая девушка, подозрительно похожая на Руфь, только младше, отвлеклась от «A-ha», «Take on me» в плеере, и, пересекая время, согласно кивнула крашеной блондинке с сумкой, похудевшей от съеденных даров «МакДональдса». – Я не знаю, кого ты успеешь предупредить, – сказала Руфь, – но предупредить всех-всех-всех ты не сможешь. – Я постараюсь. – И потом. Если ты расскажешь, что знаешь об аварии, которая только должна произойти, тебя могут запихнуть в психушку. А потом, когда взрыв произойдёт, замучают допросами. Разумеется, уже не в Припяти. Как тебе такая перспектива? – А как же ребята?! – в третий раз спросил Леонид. – Каких ребят ты имеешь в виду? Ты оббегаешь и обзвонишь сорок семь тысяч пятьсот человек? Мы даже не знаем, в какое точно время тебя выкинет обратно. Сообщишь об аварии всей школе? Попробуй, но если времени останется катастрофически мало, бери только свою гёрлу, родителей и уезжайте прочь. Остальные – «ребята» – будут сами себе хозяевами. – ДА ПОШЛА ТЫ! – Леонид сорвался и сказал то слово, которое не употреблял даже в лексическом значении собаки женского пола. – СУКА ТУПАЯ, (Бронсон вздрогнул и охнул от этой сцены) у нас так никто не поступает. Если случится беда, настоящий комсомолец поможет другим, протянет руку помощи! Я понимаю: хрустеть чипсами, снимать гейскую дрянь (а мне пытался её втюхать похотливый торгаш!) и ржать над пердежём легче, чем взять ответственность за жизни людей! – Леонид... – Твоя «эмансипация», ваша американская «индивидуальность»... – Леонид... Красный, пунцовый, пурпурный, тут же охлаждаемый сквозняком, возбуждённый Леонид, желающий и не желающий видеть картины ужаса и ненависти, возникающие перед его взором, только-только понял, что обращается к нему не Руфь, а Бронсон, что он наговорил ещё чего-то, гневного, бесчеловечного, оставшегося за гнусным кадром, что Руфь в хижине не было, только дверь стояла открытой. – Леонид, – серьёзно и поучительно произнёс Бронсон. – Я бы наверняка утонул в холодной воде из-за судорог. Ты спас меня. Ты привёл меня в чувства. Я сказал, что ты крепкий орешек, и не отказываюсь от своих слов. Но ты который раз не прав насчёт Руфь. – А она права? – спросил Леонид уже не так гневно. – Кто бросает людей в беде? – Кого же она бросила в беде? – от удивления брови Бронсона полезли на лоб. Мужчина повёл рукой и опустил её на колено. – Не Руфь Пэкстон ли снова и снова распиналась, повествуя тебе о судьбе твоего города? Не Руфь Пэкстон ли прониклась судьбой твоей страны, а не только Припяти настолько, что посчитала нужным носить с собой фотографии, подтвердившие подлинность её «предсказания»? Эта женщина – наша новая подруга, и она уже сделала многое для друга в твоём лице! Леонид кивнул, не мог не согласиться со словами Бронсона, но всё-таки до конца искал правды среди своих противоречивых чувств и мыслей, в своём стрессе и в своём облегчении, и сказал: – Она хочет, чтобы я, как трус, уехал только со своими близкими. Никому из остальных горожан ничего не сказал. Они же тоже люди! – Тебя больше беспокоит, что ты не можешь спасти весь город или что ты будешь выглядеть как трус? Леонид нахмурился и потёр затылок. Вопросительно посмотрел на Бронсона, будто у того был заготовлен ответ на свой же вопрос. — Ну… — сказал Леонид по-русски, хотя в слове «Well...» решительно ничего сложного не было, и свесил голову. «Баранки гну» – ответила ему совесть. – Тебя волнует, что ты поступишь не как – я правильно говорю? – «комьсомоулец»? Эгоизмом ты не спасёшь никого. Бронсон сделал паузу и встал с кровати, убедившись, что Леонид внимает его монологу, изображённому на «сцене» хижины, а заодно кинул взгляд на открытую дверь: он никого за ней не увидел. – Руфь могла промолчать: со зла, из политических событий. Она способна, может, на какое-то... защитное высокомерие, но не на зло, она очень добрая женщина, приглядись к ней как к человеку. Между Западом и Востоком бежит не переставая чёрная кошка, выпущенная кем-то, кто ни на чьей стороне не находится, вредителем. А что Руфь? Она не позволяет чёрной кошке взрастить ненависть к тебе и твоей стране. Она могла промолчать, утаить что-то, но она рассказала о катастрофе, которая произойдёт в твоём городе, как и ты прежде рассказал мне о гибели «Титаника». Руфь сказала тебе о близких, заметь, не предложила уезжать одному! Всем в городе действительно о беде не расскажешь. Здесь нужна организованность. Ну, ты же согласен, что мы, О`Брайены, не смогли бы за один час рассказать о гибели «Титаника» двум тысячам двумстам пассажирам трёх разных классов?! – Не смогли бы. – Все бы толпились у осколков айсберга. Все бы паниковали. Никто не смог бы спастись из-за хаоса, сотворимого нашим нелепым предупреждением всех. Нужна организованность! Американка об этом подумала. Почему об этом не подумал ты? Леонид как раз задумался: – Не знаю... Правда не знаю. – Где же она? У воды что ли? – тихо спросил сам себя Бронсон, кинув чуть более долгий взгляд на дверь. – Мы виноваты. Мы создали мирный атом, который оказался совсем не мирным. Он привёл к таким последствиям. К тому, что моего города не будет. Но я так не хочу этого, не хочу, не хочу, не хочу!!! Можно же хотя бы попытаться предупредить всех. Не потому что я комсомолец или не комсомолец. Просто так надо! – Нет, ты этого не сможешь сделать. Леонид пустил слезу и с надеждой посмотрел на друга. – Бронсон... Бронсон... Ирландец сжалился над истерзанной душой мальчика из СССР и сказал так: – Всех ты не предупредишь, но ведь у тебя есть любимая женщина, родители и друзья. – Любимая женщина... – прошептал Леонид. Лика была только девушкой, она ещё не окончила школу, ту, что в недалёком будущем стоит радиационными руинами. Но он так хотел, чтобы она стала женщиной! Здоровой, счастливой женщиной, для себя самой и рядом с ним. Он так хотел вернуться к ней! Он жаждал её бытия на их общем жизненном пути. – Убеди в необходимости спасаться самых близких людей. Это ты ведь сделаешь в любом случае? – Конечно, – согласился Леонид. – А то чего доброго можно в самом деле оказаться в психиатрической клинике. – У нас говорят «в Кащенко». Годы жизни и деятельности Петра Петровича Кащенко приходились на известное Бронсону время, но последний с безразличием отнёсся к уточнению насчёт названия клиники. Он в третий раз взглянул на кусочек Нигде, видимый через открытую дверь, и велел Леониду идти к Руфь. Видя растерянность парня, он подсказал: – Насколько я знаю женщин, она пошла к воде. Эта фраза на самом деле не была тайным знанием. Бронсон не имел понятия, куда направилась Руфь. Он сам не знал, почему так сказал: «Насколько я знаю женщин, она пошла к воде». Может, потому что его семья выбрала воды Атлантики на пути к Америке, и с выбором матери вышел настоящий морально-религиозный бой. А может, в его одинокой душе зашевелились дремлющие, нераскрытые силы любви, которые было не к кому ещё направить; и мисс Пэкстон не могла быть дамой его сердца. Не эти ли силы написали в его мыслях образ воды?.. В любом случае Бронсон угадал, где искать Руфь. По низине, там, где было больше песка и меньше листьев да трухи, виднелся рельефный рисунок подошвы сапожек. Кое-где во вдавленных следах Леонид узнал каблук. Были видны и другие следы – их с Бронсоном. То ли Нигде только что нарисовало их, то ли раньше просто не было надобности обращать внимание на следы, но в обычном мире они должны были существовать сразу же, как только ноги путников ступили на лесную почву и предозёрный песок. – Руфь... – Леонид вышел к озеру. Прозрачное озеро ласкало песочный берег, продавленный, вытоптанный теми же сапожками. Чёрная спина Руфь вздрогнула. Руфь нашла мелкий камушек и бросила его в воду. Готовность и расположение её пальцев говорили о том, что она всё время была занята камнями. – Тупой суке хочется побыть одной, – не оборачиваясь, Руфь подняла камень побольше и, бросив его, наблюдала расходящиеся по воде круги. Близился переломный момент, похожий на игру в русскую рулетку. Выстрел под номером один – дружба погибнет, а причинённая подруге боль навсегда останется осадком. Выстрел под номером два – затвор щёлкнет, но пуля не вылетит, друзья помирятся, и что бы ни случилось в их дальнейших жизнях, они останутся друзьями навеки. – Руфь, – осторожно начал Леонид, чувствуя, как нечто злое покидает его, перестаёт им управлять, – прости меня, пожалуйста. – И он сказал о своём ощущении, сравнив его с болезнью. – Прости! Я не имел права оскорблять тебя и твой народ. Ты хотела мне помочь. Бултых! Новый камень полетел в водоросли рядом с берегом и поднял со дна ил. – Знаешь, почему я помогла тебе? – Руфь повернула к виноватому юноше заплаканное лицо. Голос её на удивление не дрожал. Слёзы застыли. Лицо теряло окрас обиды и гнева. – Потому что я человек. Не комсомолка, даже не гёлскаут. Мой статус – бедная ли я, как раньше, или почти богатая, как сейчас, там, у меня дома – не влияет на моё сердце. Я просто должна помочь тебе и всё. По-человечески. – Я понимаю. – А раз понимаешь... Ваш «Горбатый» – кажется, так называют Михаила Горбачёва – много чего сделал. Он, конечно, разв... – Руфь осеклась на слове «ruind» («rui...») и, надеясь, что Леонид этого не заметил, округлила глаза. – Словом, он, как всякий правитель, поступал и хорошо, и дурно. Его любили и не любили. У меня тоже есть о нём своё мнение: хорошее и плохое. К плохому я отношу то, что он хотел скрыть аварию. Он считал, что ничего страшного не произошло. Но, твою ж мать, – Руфь хлопнула себя влажной рукой по платью, оставив на бедре песчинки, – радиация за несколько часов дошла до Швеции и Финляндии, а к двадцать седьмому числу – до Италии и Ирландии, родины Бронсона. А потом и наши учёные отметили повышенный уровень радиации. Не просто за границей, а за целым океаном! Ваша власть может об этом молчать и параллельно обвинять нас в том, что мы наврали про радиацию, дескать, специально порочим Союз. А я – нет. Мне небезразлично, что происходит и произойдёт с тобой. – Спасибо тебе. Мне тоже небезразлично, что будет с тобой, и пусть всё будет хорошо. Сердце Леонида-Кая покинул ледяной осколок. Руфь Пэкстон по-настоящему понравилась ему. Он был верен Лике, но как же классной как человек, как женщина (просто женщина, не его) была Руфь! – Спасибо тебе, – растрогался Леонид. – Спасибо. – По́лно тебе, – улыбнулась Руфь. – Я ведь понимаю твоё желание спасти весь город, мне лишь горько от того, как советским гражданам промывают мозги плохой Америкой. Ты понимаешь, насколько рисковано и маловероятно предупредить сразу всех? – Понимаю. Мы поговорили с Бронсоном. Он мне вправил мозги, – усмехнулся Леонид. – А ещё сказал искать тебя возле воды. – Хм. Он умён. – Да, очень. – Я уважаю вас. По-настоящему. То, что я говорил, это... – Леонид растопырил руки, и они напомнили лягушачьи лапы с перепонками. – Что-то чужое, не моё... – Ладно, ладно. Вправились мозги – и хорошо. Прости, если жёстко. – Не жёстко, нормально. Руфь улыбнулась чему-то своему, и это была – бог знает, почему можно было сразу догадаться – её прежняя улыбка: как будто она никуда не исчезала, а жила себе спокойно в огромном city с островком-семьёй в небоскрёбе ли, одной из квартир неприглядных бордовых пятиэтажек или пентхаусе. – Надеюсь, ты не облучишься, и успешно покинешь город... вместе со своими близкими и тем, кто ещё сможет уехать быстрее... и вы с девушкой поженитесь, – доброжелательно сказала Руфь. – Я тоже этого хочу, – с серьёзностью кивнул Леонид. – Верю, ты черкнёшь мне пару строк. – Как смогу. – Понимаешь... – начала Руфь и поведала о весомой, хотя сейчас не самой крупной проблеме, тревожащей её. С тихими слезами Руфь говорила о том, что ни она, ни её дочь, ни няня дочери, ни друзья не заслужили потоков ненависти, льющейся из-за границы. В чём провинилась она, закончившая экономический факультет, не ворующая ни цента, читающая, смотрящая неглупые фильмы, влюблённая в хорошего, совестного человека, растящая дочь? А в чём виновата её девочка? Её маленькая Сандра ничем не нагрешила на этой земле, ни по ту, ни по другую сторону океана. В чём провинился чернокожий Том Андерсон, работающий с ней на одном этаже? В том, что его предки посмели уехать из Нигерии? А может, в том, что воду для кофе он наливает под каким-то не тем углом из термоса, а не советского чайника? Или, наконец, в том, что его права уважают независимо от его цвета кожи? В чём провинилась милая старушка с Юнион стрит? А мороженщик с Форт Грин? А?.. А?.. А?.. – Я видела, – воскликнула Руфь, – что думают ваши же люди о своих! Мало им ненависти к нам, так надо затравить юную соотечественницу. Помню девочку из России, из Туапсе что ли. Она опубликовала рассказы, в которых главный герой – американец. – В газете? – В интернете. – А...га, – на этот раз Леонид правильно услышал слово и интуитивно начинал понимал, что за зверь такой интернет. – Её облили помоями! Прошу заметить, в рассказах не было ни то что политики, даже мнения о менталитете страны или чего-то подобного. Одна девица написала ей: «Извиняюсь, что хорошего можно написать об Америке?» – Я правильно понимаю, что в будущем будут лучше развиты коммуникации и я смогу, написать тебе или кому-нибудь, скажем, в Сидней, в Дели, в сибирские города и получить ответ довольно скоро? – Так скоро, как ты себе представить не можешь. Мгновенно! Леонид «подвис» и протянул: – Не-е-е, такого не бывает. Чтоб мгновенно... Нет. Я тебе верю, но мне сложно это представить. Послушай, а в этом вашем интернете... – В твоём тоже. Интернет – это всемирная сеть. – Я понял. Мы сможем писать книги в интернете? – Сколько угодно. И читать тоже. Набираешь автора, название, добавляешь «читать онлайн». И читаешь. Обычно это бесплатно. Иногда нужно заплатить, как за бумажную книгу. – Что-то вроде библиотеки. А читать «на линии» – это как? – Не «on line», а «online». – А... набирать – это как? Где нужно набрать то, что ты сказала? – Ты поймёшь. – «Я знаю, что ничего не знаю» – сказал Конфуций. Ну, я вроде что-то понимаю, только туго. Но журналы и газеты останутся? Из бумаги. – Куда они денутся! Слушай ещё. Ты-то в скором времени поймёшь, как работает интернет, а я кое-чего, боюсь, так и не пойму. Вот что в голове у дурных людей? – У дурных – думаю, дурь. – Я тоже так считаю. Они пишут и говорят неприятные, ядовитые и глупые вещи либо о нас, либо о своих же гражданах, либо о новом поколении. Каждый раз у них виноваты: «растения», «дегенераты», «бессердечные твари», «уебаны» и «пиндосы» (это всё о нас, о нас, о нас!), «нынешние шлюхи и пидорасы, которые умеют только в жопу трахаться». – Руфь! – Леонид абсолютно лишился ненависти, но его уши свернулись в трубочку, а глаза от удивления выкатились, как... он ещё не знал, с кем сравнить, но в 1990 году увидел выпученные глаза задыхающегося героя Шварценеггера во «Вспомнить всё» и – тавтология – вспомнил себя в Нигде. – А я что? Я ничего. Это не я говорю. Хочешь знать, подобных выражений ни я, ни Моника, ни Энджела, ни Том, ни Саша не слышали, даже в неблагополучных районах. – Но ведь не все наши люди такие. – Не все. Но не особо легко пользоваться мазью, когда в ней есть хотя бы одна муха. – Выражение о мази и мухе было аналогом выражения про ложку дёгтя в бочке мёда. – Согласен с тобой. Скажи, а тебе... хоть немного легче, что я веду себя получше? – Хех. Да, – простодушно ответила Руфь. – И всё равно я не понимаю! Ну не понимаю!.. Тут в низине что-то захрустело. Сверху показалась фигура ирландца. – Хей, ребята, я вас заждался, – сказал Бронсон, глядя на друзей с особенным восхищением. – Вы говорите обо мне? – Нет, – честно ответила Руфь. – Мы секретничаем. Я делюсь с Леонидом, так сказать, эмоциями разных людей. – Интересно! – сказал на то Бронсон. – Вы решили свою проблему? – Да. Мы помирились. – Мне пройти в хижину и подождать вас или присоединиться? Руфь и Леонид переглянулись. – Мы составим компанию тебе в скором времени, – пообещала Руфь. Когда Бронсон отошёл к хижине, нервно засмеялась: – Чёрт знает, что со мной происходит! Я никогда не нюхала дрянь, но у меня впечатление, что я рассыпала и вдохнула белую дорожку. Насколько мне плохо без моих близких, настолько мне хорошо с вами, друзья из прошлого. – Наверное, это не очень хорошее состояние, – задумался Леонид. – Это твоя защитная реакция. – Ну да... – Руфь помолчала. – Так вот... Мы с Бекки увлечены Советским союзом, вашей культурой. Я знаю и других американцев, которые любят советские фильмы, советские песни. Почему они, читая рецензии и мнения о советском творчестве, обязаны натыкаться на гадости о себе? Все те гадкие слова, которые я процитировала! Я не буду их повторять! А ты бы видел, что пишут под песней «Прекрасное далёко», переведённом на английский язык! Что зря для нас перевели эту песню, мы дегенераты, всё равно не поймём, о чём она. А я обожаю эту песню и почти всю понимаю по-русски – не только буквы. «Прекрасное далёко» о надежде на светлое будущее, о детстве, о самом дорогом, что навсегда врезается в память и всегда нужно хранить, оберегать… Ведь так? – Да, – искренне улыбнулся Леонид. – Превосходная музыка, передающая смысл! Я не понимаю, – Руфь чуть не заплакала, – почему некоторые ваши люди так уверены, что мы не можем наслаждаться советским, да и русским творчеством и понимать его? – «И русским»? – Леонид нахмурился, не понимая, почему Руфь разделила «советское» и «русское». Наверное, она просто использовала такую формулировку. – Почему кому-то обязательно нужно оскорбить другого? – Прости меня... Пожалуйста, прости меня ещё раз. – Да ты не причём. А зараза, которая заставила тебя сказать мне гадость, она... общая, понимаешь? Общая хрень. Ещё пишут, что мы насекомые и одноклеточные. Интересно, в чём заключается одноклеточность? В других взглядах? Ну хорошо. Вот смотри... Я смотрела ваш фильм, что-то про Москву в названии, про женщин из общежития и богатой квартиры. – «Москва слезам не верит»? – Да! Когда я его посмотрела, мне люто не понравился слесарь с грязной обувью. Я считаю – наш менталитет такой, и, видимо, он не нравится тем, кто считает женщин рабынями, – что главная героиня Катерина заслуживает не такого самоуверенного и унижающего её мужчину. Мне сказали, что я ничего не понимаю. Ха! Я, знаешь ли, не понимаю глубокого образа Гоши, но я слышала, даже режиссёр хотел сделать его отрицательным персонажем и удивился, когда Гоша всем понравился. Леонид задумчиво повёл плечами. Он просто смотрел фильмы, которые снимала его страна и которые – если это не была эротика и чересчур страшное кино – снимали другие страны, что-то чувствовал, но не проводил глубокого анализа персонажей. Глубоким анализом он занимался на уроках литературы. Словом, он не знал, что сказать про Гошу-Гогу, и, взглянув в сторону хижины, как бы с помощью интуиции убеждаясь, что с Бронсоном всё хорошо, стал слушать Руфь дальше. – Я не уважаю слесаря Гошу, но я уважаю других персонажей. – Например? – Леонид намеренно повторил интонацию одной из учительниц по английскому, «For example?» Ему хотелось ощутить себя в безопасности, в классе, среди ребят, зная, что в той же – целой, светлой, живой – школе в другом кабинете учится Лика. – Например, мне нравится Шурик. Он забавный и очень добрый. Семён Семёнович Горбунков тоже добрый, хотя такой наивный, в «Бриллиантовой руке» мне нравятся песни про невезучий остров и кроликов, которые срубают деревья. Что ты смеёшься? Я не так перевела? – Зайцы. Косят траву. – Ах-ах, понятно. А я: кролики, кролики, деревья, деревья... «Вам и не снилось». Рома Лавочкин в юном возрасте умеет любить лучше некоторых взрослых. Костя из «Спортлото-82» помог вумэн выиграть деньги и не прикарманил их, а нашёл для неё потерянный билет, помню, что фильм снимали в горах. Вот все эти люди мне нравятся! И все артисты, которые сыграли в этих фильмах! – Надо же. Слушай, можно я тебя немного протестирую? – Интересно, как? – Мне тоже интересно. Смотрела ли ты «Служебный роман» и «Иронию судьбы, или с лёгким паром»? – Это и есть тест? Я тебя, наверное, поражу... – ...думаю, что уже нет. – ...но я смотрела оба фильма и не один раз. Они мне очень нравятся! Я знаю, что в них играет один и тот же актёр, Андрей Мягков. В «Служебном романе» прекрасная осень и такой чудный офис: все красятся, движутся, трудятся, почти как у нас. Я тоже работаю в компании, она больше статистического учреждения. Что я могу сказать о Новосельцеве?.. Он-то точно лучше Гоши-Гоги. Он обманул начальницу, влюбил её в себя ради карьеры, но ведь потом он действительно полюбил её и у них сложилась семья: мальчик, мальчик... и ещё мальчик. – «Через девять месяцев у Новосельцевых было уже три мальчика». – Помню, помню, в конце об этом написали. Я поняла слово «джевять», «nine», и открыла словарь, чтоб узнать перевод предложения. Ты хотел спросить ещё об «Иронии судьбы». – Да, пожалуйста, – Леониду показалось, что он – учитель на внеклассном занятии «Советское кино в Америке», и вызывает мисс Пэкстон к доске. – Женя Лукашин – неоднозначный, но, в общем, добрый персонаж. Мне кажется, все четверо – то есть две пары, Жени и Гали, Ипполита и Нади – имеют как хорошие черты характера, так и плохие. Хороших больше. Они такие живые, что «Иронию судьбы» хочется пересматривать. Её будут смотреть и через сто лет. – Это традиция! Каждый год тридцать первого декабря мы с родными смотрим «Иронию судьбы». – Одна музыка «Снег над Ленинградом», одна созданная на экране зима так же прекрасна, как осень. Кино, которое делают с душой, и в других душах всегда найдёт отклик. Разговор о кино смягчил Руфь. Она забыла, что где-то там, в мире, который выплюнул её в Нигде и держит в плену одинаковых деревьев и обманчиво тёплой, игривой воды, есть моральные уроды, маскирующие своё уродство под любовь к советским произведениям. – А ещё я люблю наши сериалы! – закусила губу Руфь. Что такое сериал, Леониду объяснять не пришлось. Он их смотрел: «Гостья из будущего», «Следствие ведут знатоки», «Семнадцать мгновений весны» и т.д. Про Холмса, про Мушкетёров – само собой. Ему также хватило логики понять, что в будущем этот вид жанра всё больше будут захватывать многосерийные «монстры», которые за день просмотра не осилишь. – А какой твой любимый сериал? – спросил Леонид. Руфь раскраснелась. – Есть один... Она подозвала Леонида к себе и склонилась над его ухом, поскольку была несколько выше него: как старшая сестра-студентка для брата-выпускника школы. Руфь прошептала название. Леонид вскинул бровь и сказал без осуждения, также покраснев: – Это же очень неприлично. – Почему? Слово «город» вполне приличное. Друзья рассмеялись. Руфь сказала: – Да это психологический сериал о четырёх подругах, одна из них – писательница. Ничего такого, что тебе хотел навязать какой-то торгаш. – Ой, не напоминай. Руфь? – Да? – А с чего вдруг советские граждане так на вас взъелись? – С чего, с чего? Я же тебе про всех-то не говорю. – Да это я понял. Ты не подумай ничего дурного. Ты сказала о глупых и злых людях. Я просто пытаюсь понять, нет ли у умных и добрых людей какой-то причины, скажем, не доверять Америке? – Разумеется, есть. «Холодная война». Недоверие вызвано противостоянием Запада и Востока. – Я бы не хотел противостояния, – искренне сказал Леонид. – Какая-то ерунда с этим соревнованием: кто хуже, кто лучше, кто прав, кто виноват. Надоело. – Хорошо, что хотя бы тебе надоело. Знаешь, некоторые люди находят причину для ненависти к нам во внутренних событиях своей страны. Я не знаю, может быть, я всё-таки должна сказать или не должна сказать. Дело в том, что через пять лет... – Что? – Просто людям будет сложнее жить. Потому что... Тут снова захрустели ветви, раздались быстрые шаги. Рядом с друзьями оказался Бронсон. Вид у него был несчастный и взволнованный. – Мои друзья из будущего, слава богу, вы всё ещё здесь! Вы совсем про меня забыли? Бронсон вдруг расплакался. – Что? Что такое? – спросил Леонид. – Что случилось? – спросила Руфь. Оба подбежали к Бронсону. Его трясло, будто он упал в холодное озеро вне времени совсем недавно. Губы дрожали. – Мне так страшно! Руфь, это у тебя! – Что у меня?! – Руфь округлила глаза и прижала ладонь к груди. «Руфь, это у тебя!» звучало как диагноз у женского врача или как ужасающее количество правок в первом документе. Фраза не сулила ничего хорошего, особенно здесь, где могли повстречаться и новые хищные и живые динозавры, и ещё бог знает кто и что. – Это твоя коробочка. Она светилась! – Какая ещё коробочка? Бронсон повёл друзей обратно к хижине и сбивчиво объяснил, что сидел в их ожидании, поглядывал в окно и в открытую дверь. Он и не думал её закрывать, надеялся, что ничего опасного извне не придёт, а если и придёт, открытые двери помогут друзьям забежать в хижину. И вдруг из ниоткуда грянула музыка, «Такая вот: ту-ду, ту-ду, ту-ду», и кто-то запел. Оказалось, что пели из сумки Руфь. – Пели из сумки? – спросил Леонид. – Руфь, у тебя что, радио в сумке? – Да не радио! – в голосе Руфь были и смех, и облегчение, и весёлость, и удивление, и настороженность, и какая-то непонятная остальным надежда. – Как пели: «Oops! I did it again»? Бронсон кивнул: – Да, «Oops!..» и вот это вот. Женщина пела. Что это, чёрт возьми, было? Я испугался. – Спокойно! – Почему ты говоришь «спокойно»? Это было очень страшно! – Ничего страшного, – довольно весело сказала Руфь, и укладка её подпрыгнула. Бронсон с Леонидом переглянулись. Руфь первой зашла в хижину. За ней неловко, будто не являлись представителями сильного пола, последовали мужчины. Руфь посмотрела что-то в сумке, сказала «Это с работы!!! Блин... Как у них получилось поймать мой сигнал?» и продемонстрировала друзьям «коробочку». – Что это? Это непохоже на радио, но это какая-то техника. – Это какая-то техника. Руфь дала в руки Леонида «игрушку», на которую даже он (а тем более Бронсон) смотрел как на диковинку. «Коробочка» являла собой синего цвета параллелепипед с экраном, который светился, если нажать на какую-нибудь кнопку. Кнопки были чудные: посередине – джойстик, по бокам – красная трубка и зелёная трубка, ниже – кнопки и с цифрами, и с буквами. То есть под единицей был просто символ, под двойкой – «a», «b», «c», под тройкой – «d», «e», «f», и так на всём устройстве цифрам соответствовала группа букв в алфавитном порядке. – Уже не работает, связи нет, – обречённо сказала Руфь, глядя на экран. – Какой связи? – медленно спросил Леонид и прочитал название: – «No-ki-a». Что это? – Телефон. Мобильный телефон. – Телефон не может быть таким, – сказал Бронсон. – Это что же, в будущем всё будет маленьким? Маленькая техника, мелкие люди? – Но большие проблемы от мелких людей, – развила мысль Бронсона Руфь. – Где же провода? – спросил Леонид, вертя «игрушку» так и сяк. – Нет никаких проводов. Нет и больше не будет, – ответила Руфь как будто бы совсем не о проводах. – Тут гнездо, видишь? – Ага. – Вот в это в гнездо вставляется зарядное устройство и подключается к розетке. И часа за два телефон заряжается. – Аккумулятор что ли в нём? – Точно! Видишь, тут нарисовано, что у меня ещё много заряда? А вот сети, связи нет совсем, – Руфь грустно посмотрела на экран и спрятала телефон в сумку. – Звонок, который только что был – шутка от Нигде. – Если бы связь была, ты бы могла связаться с родными. – Да ты что! Правда? Боже мой, как мне самой-то не пришла в голову эта мысль? Сама я бы в жизни не догадалась, что могу позвонить коллегам, дочери, няне, маме и другу. – Всё наладится, – сказал Леонид. – Вот увидишь, – добавил Бронсон. Руфь посмотрела на обоих с обречённым взглядом и легла с ногами на диван. Ноги в сапогах гудели и, вероятно, уже источали амбре, пока ещё несильное, если обувь не снимать. Но Руфь было всё равно. Взгляд её какое-то время оставался стеклянным, а потом, словно головастики в луже, в её голове замелькали самые разные мысли. Вскоре Руфь и Леонид опять остались одни, только уже в хижине. Бронсон, извиняясь, откланялся. Руфь посочувствовала человеку, которому надолго нужен был санузел, а вместо удобств у него были кустики параллельного мира. – Гамбургеры с колой не для ирландцев, – сказала она и, подпрыгнув, села на кровати: – А теперь серьёзно, товарищ Перегудов. Он знает? – О чём? – Да уж есть о чём. Точнее, о ком. – Руфь провела рукой поверх укладки, пытаясь изобразить на всё ещё шикарных белых волосах косую жиденькую чёлку самого ненормального, жестокого и властного человека на земле. Указательным пальцем женственной руки она грубо коснулась губного желобка, намекая на усы. А потом, трясясь, как всецело больной, заговорила, пародируя, высмеивая и осуждая: – «НИМАНДЭН СУ ЛИН ИСТ ДАС ГВОСТЭ ГЕШЕНГ ДАС ДЫХ УМБАЗИБА МАХТ, ДЭНЬ МЭНЬ МАН НИМАНУН ЛИБТ, ВЁД АЙНЭМ ДЭ ШАКЛИСТЁ ШМАЦ ЭСПАРТ». – Ох. Я понял, о ком ты. Натурально изображаешь. Выучила что ли? – Выучила, было дело. Не помню, как эта дрянь выражалась о политике. А это его фраза: «Никого не любить — это величайший дар, делающий тебя непобедимым, так как никого не любя, ты лишаешься самой страшной боли». – Для демонов любить – это всегда больно. А людям приносит боль опыт несчастной любви. – А ты философ! – Это так... вырвалось. – Что это такое страшное ты показала? – спросил Бронсон, стоящий в дверях. – Ты так скоро? – Моя текущая проблема оказалась не такой уж сложной. Руфь усмехнулась и тут же напряглась, решаясь и не решаясь заговорить с ирландцем. – Надо что-то делать с будущим, – сказала она. Бронсон сел рядом с Руфь. У той из глаз потекли слёзы. Руфь переглянулась с Леонидом. Леонид сказал: – Я уже спрашивал Бронсона. Он сказал, что не хочет знать о будущем. Теперь что-то изменилось, друг? (Не «friend», а «bro», каламбур слов «bro» и «brother»). – Как сказать... Для меня главное – вернуться на «Титаник» и спастись вместе с семьёй, по возможности помочь ещё кому-то. Руфь, я не знаю, кого ты изображала, но, по мне, так самого́ Дьявола! – Бронсон перекрестился. – Это какой-то ужасный человек, точно бес, вышедший на землю и обтянутый кожей человека. Не хотел бы я встретиться с ним. Руфь покачала головой: – Не встретишься. Он не из наших стран. – Но с нашей планеты. – С нашей, – согласился Леонид. – Я не знаю ещё, о ком речь. Но он растёт, он распространяется. Он даст знать о себе, как беснующийся в полнолуние псих. Он становится всё ближе к моему времени. – Ты прав. От его рук будет плохо всему миру. Бронсон, выбор за тобой, и мне кажется, что ты уже озвучил свой выбор. Этой тёмной личности нет в нашем с Руфь мире, уже нет, а для тебя – но не только для тебя, поскольку никто никогда не жил в мире один – это будущее. Бронсон глубоко вздохнул и задумался. Всем троим предстояло много думать. С одной стороны, у каждого была своя забота – спастись с тонущего корабля, спастись из радиационного города и... самоуверенность Руфь уходила, но всё-таки она надеялась, что в её городе ничего страшного не случится, а её цель пребывания в Нигде – рассказать о трагедии Чернобыля, итого ей нужно было спастись из Нигде. Это были сами по себе сверхзадачи, которые не всякий писатель-фантаст даст своим персонажам-темпонавтам. Куда уж там круто менять историю двадцатого века! Спасти близких было ещё сложнее. В одиночку предупредить весь лайнер и весь город – невозможно: не было и не могло быть ни у кого столько времени (даже если временем предположительно можно было жонглировать в Нигде) и такого дара убеждения. Впрочем, сильный дар убеждения тысяч и даже миллионов людей кое у кого имелся, только использовался, увы, во зло. Руфь звала его дрянью, Леонид – по отчеству – Алоизиевичем (и тоже дрянью, и как-либо ещё дурно), а Бронсон ведать не ведал о несостоявшемся студенте Венской академии, психически неуравновешенным человеком, устроившим войну всему миру. У мисс Пэкстон и товарища Перегудова возникла мысль о его убийстве – убийстве в колыбели. Ах, идея была со всех сторон невозможной! К сожалению, 20 апреля 1889 года случилось уже не только в Браунам-ам-Инн в Австрии, но и по всему земному шару. Бронсон пока не знал, что усатое чудовище с именем, первые две буквы которого (на русском языке) означали место, где ему находиться вечность, не найдя прощения, жило вот уже двадцать три года и спустя год должно было переехать в Германию. Для Леонида чудовище было мертво без четырёх дней сорок один год. Но его смерть – самоубийство ли, побег ли, как поговаривали, в Антарктиду – не облегчало участи загубленных им душ, не останавливало появления его фанатиков и не стирало войны со страниц истории. Для Руфь, той, которая всё так же не понимала, что же такого ужасного может произойти в её время и всё так же думала о своей исключительно информационной задаче, чудовища, дряни, конченой мразоты, которой не должно было быть на планете и которую бы не приняли среди прочего на «Звёздно-полосатой» территории, не существовало в виде жрущего, срущего, орущего и выставляющего правую руку тела вот уже пятьдесят шесть лет. Слава Богу, начался двадцать первый век, и лично у Руфь на новые годы были только хорошие планы. Убить... Не убить... Лишать жизни младенца в 1889 году в любом случае было поздно, и вряд ли исполнителем стал бы какой-нибудь четвёртый путешественник во времени. Но если убийство в колыбели всё же совершить и если сделать что-нибудь, хоть что-нибудь, как это повлияет на историю? Не появится ли вместо одной дряни другая, худшая? Не надумает ли новая дрянь вместо евреев порабощать и убивать представителей другой народности, другой расы, целой страны или всех подряд? Одно больное желание – и новая дрянь вместе с приспешниками сотрёт с лица земли, по их мнению, «грязь»: представителей негроидной расы, узкоглазых восточных людей, всю Африку, всех европейцев, всех советских людей, всех, кто попадётся под их злобный, больной ум и горячую либо холодную, мёртвую руку. Ад на земле... Новый ад на земле, который не свершился, о котором не ведали и не писали историки. Невольные путешественники во времени не хотели быть причастными к его сотворению! Мысль об этом была настолько ужасна, что каждый из троих друзей видел только одно решение проблемы в случае, если они поменяют историю в худшую сторону: добровольно уйти из жизни. Либо – если Нигде позволит это сделать – вернуться назад, в момент страшного решения – и остановить самих себя, даже если для этого вновь придётся оборвать свои жизни. У всех троих запотели ладони, лбы стали холодными, но в висках стучали фонтаны крови. Думая много и думая усиленно, все трое раз за разом приходили к одному и тому же выводу, что человечество, начиная со своего появления, накуролесило предостаточно, дабы это невозможно было исправить никоим образом. Множество страниц истории в чёрной тьме да красной крови! Красное и чёрное въелось в человеческие судьбы, как пятна – в одежду, и можно, конечно, попробовать одежду отстирать, но легче купить новую. Есть выражение «начать с чистого листа», всё равно что с белого, и только белое может победить чёрный и красный. О чём нужно было предупредить друг друга? О гибели «Титаника». О трагедии Чернобыля. И Руфь колебалась, мучилась, нужно ли говорить ещё об одном событии, расположившемся на отрезке между Леонидовым и её временем. Но это событие было, можно сказать, современным, а друзья в конкретный момент думали о 1912 тире 1986 годах. Разумеется, самым страшным человеком, которого, называя «человек», хотелось взять в кавычки, а чаще – обозвать, в двадцатом веке был Адольф Гитлер. К нему можно было добавить Йозефа Менгеле, а к ним двоим – всех СС-овцев, а к ним – Чаушеску, некоторых китайских правителей... всплывали и другие имена. Можно было бы иметь фантастическую карту со всеми их именами и передвижениями, дабы ни один несчастный человек не столкнулся с ними, а полиция могла, по крайней мере, проследить за ними и, как только появится повод, немедленно изловить. Но фантастической карты у друзей не было, а кроме перечисленных злодеев существовали многие другие. А кроме того каждый день на земле кто-то кого-то обижал, предавал, подставлял, насиловал, убивал; мужчины в кепках и мужчины в деловых костюмах писали кляузы и заводили любовниц, а любовницы подсыпали в бокалы клофелин, а воры воровали, а убийцы опять-таки убивали, и ревнивцы ревновали, и злые злились, и круг не размыкался, толстая его окружность всасывала в себя всё больше и больше людей; и всё это до того вплелось в судьбы, что спокойная наконец жизнь воспринималась блёкло, скучно, а то и вовсе вызывала ненависть и неуютное чувство, будто ангелы хотят привязать тебя золотыми цепями к белому облаку, бесконечно читать тебе святые книги и не давать никакой свободы. Как проследить за всеми? Как исправить ошибки всех? Как сделать так, чтобы каждый день с 1912 по 1986 год, и раньше, и позже того и другого года был счастливым? Никак... Даже проделав каким-то образом колоссальную работу над ошибками миллиардов двуногих существ, дав им чистый лист, неизменно обнаружишь пятна и на нём: совершенно новые, но тоже чёрные и тоже красные. Человека выдернешь из-под паровоза, а он попадёт под поезд. У человека заберёшь плётку, которой он замахнулся над негром, и он, оставив негра в покое, замахнётся над индейцем. И как прикажете быть не с Гитлером и его на голову больными фанатами, а с другими известными и неизвестными людьми, в равной степени совершавшими хорошее и плохое? Стресс, голод, неопределённость путали мысли, заставляли сердца без толку гонять кровь, вновь мучить виски́, и все знания по истории путались в клубок, но всё-таки основные события по порядку Перегудов и Пэкстон помнили. 1914 год – Первая Мировая война. Не без участия дряни. В 1922 год образовался СССР, а через два года не стало Ленина. В 1933 Гитлер пришёл к власти. С 1937 по 1938 год были Сталинские репрессии. (Мысли что-либо изменить в его судьбе и влиянии на других людей в какую бы то ни было сторону не посетили друзей). 1939... 1941... С этими годами всё было более чем ясно. 1963 год Руфь воспринимала личной трагедией. Она ещё не родилась, но по рассказам родителей и по... да буквально всем источником знала про Кеннеди и считала его одним из лучших президентов США. 1987 год ознаменовался эпидемией страшной болезни, от которой умер дорогой сердцу Руфь человек, не известный ей лично, зато известный всему миру. Она печально хмыкнула, про себя отметив, что совсем недавно она отметила их общий день рождения. Повезло же ей родиться в один день с кумиром! 1991 год... «Будь он неладен!» – подумала Пэкстон сразу о двух днях. – Итак? – спросила Руфь. – Мне кажется, мыслей у нас много и все они примерно одинаковые, – сказал Леонид. – Бронсон? Наступила минута молчания. – Я хочу знать имя страшного человека, – сказал наконец Бронсон. – Не страну, не годы жизни, не его болезни и пристрастия, не его мотивы. Имя. Напишите мне. – Ты уверен, что имени тебе достаточно? – спросила Руфь. – Его мотивы... они... – Судя по тому, что ты изображала, он больной на всю голову и вред его в любом случае будет колоссален. Руфь помедлила. – Ладно. Она достала чистый лист. Аккуратно расправила его и написала: «Adolf Hitler». – Это бомба замедленного действия, – произнесла она, отдавая листок Бронсону. Всем троим показалось, что лист в самом деле взорвётся. И ещё почудились всякие демонические ужасы. – Он уже живёт на земле. Может быть, ты уже слышал это имя? – Нет. Я запомнил сейчас. – Да, я вспомнила! У меня есть водонепроницаемый пакет, – буднично сказала Руфь. Мужчины посмотрели на неё оторопевшими взглядами. – Запасливая леди, – с тихим восхищением в никуда сказал Бронсон. – Ну да, конечно! Он может понадобиться тебе для этого страшного листочка, – сказала Руфь. – И... Подождите, мне нужно обдумать кое-что ещё! – Мы никуда не уйдём, – заверил Бронсон. Он сел рядом с Леонидом, как с братом. Они оба посматривали в окно. – Что это за погода?.. Ледяная ночь. Весна. Лето. Осень. Ночь. И долгий день, вечный день. – Вечный день. Почему так происходит? – Бог его знает. – Бронсон надеялся, что Бог действительно мог что-то знать и объяснить. – Это кошмарный день, – пробурчала Руфь куда-то в стены прокля́той хижины. Она снова легла с ногами на диван, на бок. Ей хотелось простых человеческих вещей. Бог с ним, с тем контрактом, она пойдёт на работу только, если в этом будет крайняя нужда. Больше всего ей хотелось увидеться с Сандрой и Бекки, позвонить маме, позвонить Алрою, выглянуть в окно, убедиться, что всё в её крупном городе в порядке, принять горячую ванну с гелем с экстрактом розы (раз уж в её жизни не было мужчины, который бы усыпал наполненную ванну и её жаркое тело лепестками настоящих роз) и, обернувшись полотенцем, слушать рок в наушниках или без, как истинный меломан сочетая его с «медляками». Может быть, её мечтам и суждено было снова стать обычными планами... Руфь лежала на боку, подперев рукой голову, и её расслабленные черты лица в определённый момент напряглись, потухшие глаза зажглись. – «Wectern Union!» – вдруг подскочила Руфь, оглушив визгом весь дом. Мужчины тоже подскочили: от неожиданности и от непонимания. Руфь, жестикулируя и напрягая горло длинной шеи, затараторила на разные голоса, беря харизму и быстроту где-то от Эла Янковича и невольно будучи похожей на Майкла Джея Фокса, что, собственно, и требовалось: – «Мистер МакФлай, я вам кое-что принёс. Письмо». «Письмо мне? Невозможно. Кто вы такой?» «Western Union... Это письмо пролежало у нас семьдесят лет». «...Он жив! Док жив! Он живёт на Диком Западе, но он жив». – МакФлай? Док? – Леонид сообразил, что речь идёт о «Назад в будущее», но не помнил изображённого эпизода. – С тобой всё в порядке? – спросил Бронсон. – Да, со мной всё в порядке. «Один он может помочь мне». Руфь стала посреди хижины. Леонид отметил, что никогда не видел такого света в женских глазах, даже у Лики, но для него, верного человека, другая женщина оставалась другой женщиной, как бы ни светились её глаза. Руфь была готова закружить обоих мужчин в вальсе, но вместо этого сама крутилась на месте. А потом воскликнула: – Там был 1885-й! Дикий Запад! Ох... Бронсон, ты пока ничего не понимаешь, но мы с Лео понимаем, не так ли? – Честно говоря, не очень понимаю. Ну... Док и МакФлай – это из фильма «Назад в будущее». – Да, мой друг во времени! Сейчас у тебя, Леонид, вышла только первая часть трилогии, ты ещё не видел даже второго фильма. Я процитировала его эпизод, почти в конце! «WESTERN UNION»!!! О да, вот оно, решение! Фильм подсказал мне, что делать. Короче, Бронсон О`Брайен, на тебя возложена огромная миссия. Ты математик хороший? – Э... – растерялся Бронсон. – Я тоже, – перебила Руфь. – Я же училась на экономическом. Но я хочу, чтобы именно ты посчитал. Давай без «тысяча девятьсот». Восемьдесят шесть минус двенадцать. – Семьдесят четыре, – посчитал Бронсон. – Вот тебе семьдесят четыре года! Ты в своём Коке... – Коке? – ...то есть Куинстауне много где работал. А почтальоном был? Леонид резко встряхнул головой. – Вот ты о чём! – сказал он. – Не был, – ответил Бронсон. – Значит, будешь. Я думаю, Нигде выбрало меня, потому что я знаю обо всех событиях, и у меня есть все необходимые вещи. Фотографии города-призрака и самой аварии, водонепроницаемый пакет, о котором я думать забыла (мне его Том подарил), и у меня была еда. Бронсон, в водонепроницаемый пакет ты положишь письмо. Положишь письмо и, д-е-т-к-а, постарайся не утонуть, потому что от тебя будет зависеть жизнь припятчан. Интонация, с которой Руфь произнесла «д-е-т-к-а», была уместна, в то же время выделялась из общих слов. Вообще-то вполне логично ложилась в общую картину жизни, вкусов и мотивов Руфи. – Но как я передам?.. – начал было Бронсон. – В начале напишите письмо, – имея в виду Леонида, обратилась Руфь к обоим мужчинам. – Если б ещё не на голодный желудок. Боюсь, нам придётся всё время существовать на воде и хлебе. – Не думай об этом. – Об этом всё равно думается. – Если мы постараемся исправить прошлое и повлиять на будущее, всё будет хорошо. Мы здесь, чтобы исправить ошибки. – На «Титанике» всем давали отличный бифштекс. – Обойдёшься, – отрезала Руфь. – Я тоже хотела бы не только бургер с колой. А у меня нет уже и их. – Кому писать? – спросил Леонид. – Себе. – В смысле себе? Вот он я, – Леонид направил пальцы рук к своей груди. – Себе в прошлом. В недавнем прошлом. До 26, нет, до 25 апреля 1986 года. Немногим раньше, чтобы ты жил не тревожной жизнью и все события в твоей жизни произошли. Но в ночь с 25 на 26 ты должен быть предупреждён и вооружён. Леонид адресовал одно и то же письмо себе и Лебедевым, указав оба адреса и телефоны. Подстраховавшись, он описал только те вещи, которые мог знать он один, иначе бы второй он мог ему не поверить: о том же «Орлёнке», о признании в любви перед настенным ковром (хотя об этом знала также Лика), ещё о некоторых мыслях и поступках. «Меня колотило. В последние дни сердце до того часто слишком быстро, слишком сильно перегоняло мою кровь, что это казалось уже не существенным. А теперь стук сердца отдавался в жилы и пульсировал в ладонях какими-то кусками, будто в моём теле было куда больше 4-5 грамм железа. На лбу выступил пот, и я боялся, что он капнет на бумагу, а Руфь заботливо поправила мой чуб. Я писал письмо, от которого зависела, по крайней мере, моя судьба. Это было слишком трудно: всё равно что Атлант попросит Зевса подержать небо, а Зевс передаст поручение обычному человеку. Я хотел поступить как лучше, и я не знал, что получится. Мне страшно цитировать всё письмо. Но я чётко помню, как начал с обычного приветствия, описал известные только мне детали и... «... Леонид Перегудов и Лика Лебедева, прошу дочитать это письмо до конца. Это очень важно. Вы всегда успеете решить, что с вами просто шутят. Но бумага, которая сейчас, передо мной, белая, уже жёлтая, возраст её 74 года, она побыла/ побудет в Атлантическом океане и совершит/ совершила другой путь, о котором я пока не знаю. Леонид, твои сны – вещие. Чудовище, которое является тебе в кошмарах, это Мирный Атом, он же Распад. Братец – возможно, кто-то из твоих близких. Также ты видел во сне учёных, работников Чернобыльской атомной электростанции: Акимова, Валерия Ходемчука. Дело в том, что в ночь с 25 на 26 апреля в 1:23 и 47 секунд (я выделил дату и время) в результате халатно проведённого эксперимента произойдёт взрыв на четвёртом блоке ЧАЭС». На несколько абзацев с большой помощью Руфь я расписал местные и глобальные, в основном природные, но экономические тоже последствия взрыва. А также вложил фотографии, подкрепляющие все мои слова. Руфь стояла надо мной или ходила подле меня, как учительница (но я не забывал, что она экономист), иногда она казалась учительницей истории, иногда – английского, иногда – просто этакой молодой училкой, и когда она произнесла «Напиши так, чтобы другой ты сразу решил съёбывать!», я понял, что она действительно молода... Я подумал, что в моём времени она – ребёнок или подросток, знать не знающий ничего о миссии «Помоги припятчанину»; и в моём времени она также вот-вот станет ребёнком или подростком, и, сонная, со спутанными светлыми волосами, с Микки Маусом или мишкой Тедди в руках, утром одного из последних апрельских дней услышит по заграничному телевидению новости о нашем взрыве. Воронка времени начнёт медленно и верно двигаться к ней, дабы перенести в Нигде к двум людям, нуждающимся в её помощи, в ней. Я велел себе самому, словно говорил с отражением, предупредить себя самого, свою девушку, одноклассников и кого ещё считал нужным. Вспомнил о директоре, об учителях, о родителях одноклассников. О боже, как много Людей с большой буквы «Л» я знал! И начинал верить, что People с большой буквы «P» в мире тоже хватает, просто я не знал ещё никого кроме Руфь. Все они заслуживали жизни и спасения. Я засмеялся. Нет, я заржал! Руфь кинула на меня тот же учительский взгляд, типа «Третья парта, что смешного? Расскажите всем, мы тоже посмеёмся». А мне было в очередной раз смешно из-за нервов (никаких шуток, анатомические и медицинские причуды), и ещё я вспомнил фразу из мультика «Снеговик-почтовик»: «Письмо вам передаст Снеговик». Ну? И кто из вас Снеговик?!» А я писал как раз: «Письмо передаст Бронсон О`Брайен». Я запнулся, обдумывая дальнейшие предложения, иначе бы письмо, от которого зависели судьбы, выглядело бы письмецом от Ивана Бездомного а-ля «Пришёл с покойным Берлиозом». – Да, это трудно писать, – сказала Руфь полувопросительно. Я посмотрел на неё и подумал: я всегда буду для неё другом и больше никогда не стану врагом-ксенофобом-шовинистом. Я написал, что письмо передаст Бронсон О`Брайен. Что он обязывается хранить письмо сам и с помощью будущих детей и внуков; при надобности, оставив в качестве доказательства первоначальный вариант, перепишет текст, дабы он был лучше понятен. А также доставит письмо не позднее начала 1986-го года, чтобы у меня... ну, то есть другого меня, не знаю!.. было достаточно времени совершить всё необходимое. – Позволь, – сказал Бронсон. – Что? Мой ирландский друг написал то же самое (из той части письма, которая касалась его обязательств) внизу под моими словами. У него был маленький, но не совсем мелкий, с наклоном, которому учат в школе, красивый почерк, с очень красивыми петлями «d», «f», «g», «q». Я изумился. Я думал, у него от всей этой передряги и от кочующей бедной жизни руки должны трястись, как от артрита. А тут на тебе – почерк профессора! Почему этот человек не богат? Почему так распорядилась судьба? Ведь выходят же из низин общества, из спальных районов, из далёких промозглых городков, да что там говорить, из сектантских, из многодетных семей такие гении, такие знаменитости, что диву даёшься и любишь их, есть за что любить. За что или ради чего судьба дала этому человеку бедность, из которой невозможно выбраться, смерть сестры, неоднозначную, излишне религиозную мать, почему так же поступила с его отцом? Мне подумалось, что у Судьбы был план уколом бедности перегнать ирландцев через Атлантический океан на поле боя под названием США, где каждый проявит себя. Я читал о том, как некоторые ирландцы грубо отрывали себе рабочие места, притесняли американцев (хотя, смотря на историю колоний, я не знаю, насколько тут уместно слово «притесняли»), словом, вели себя ужасно в борьбе за место под солнцем. Я заранее, без сновидений, видел, что Бронсон будет другим борцом, честным и справедливым, что о нём, перефразировав поговорку, можно будет сказать, что он даст и себе, и людям. Письмо возлагало на Бронсона новые обязанности, новые надежды. Он должен был попасть в сложные ситуации, в которые бы ни за что не попал, если бы не я. Вот какой оказалась его Судьба... Я попрощался сам с собой, не представляя, каким может быть взаимодействие меня и меня, может ли вообще нас быть двое, трое, десятеро, как поиграет со мной Время за то, что я влез в него и втянул новых друзей, и письмо вместе с фотографиями было проверено, запечатано, тщательно упаковано и передано Бронсону. Я произнёс с виной на сердце, обращаясь к Бронсону: – Прости меня. – За что? – За всё. За эти трудности. Тебе придётся спастись, пересечь океан, доверить безумный рассказ детям или кому-то ещё, людям, которые ещё не родились или ещё очень маленькие. – Придётся. – Хотя Бронсон и пожал плечами, это было движение уверенного в себе человека, добровольно и даже не без удовольствия взваливающего на эти плечи такой-то груз! – Ещё нет СССР. Российская империя. Руфь шумно втянула в себя воздуха. Её глаза заблестели от того, что она носила в себе и не решалась сказать. Я посмотрел на неё и ничего не сказал. – Разберёмся, – ответил Бронсон. – Твоим потомкам придётся пересекать океан уже на восток. – Я вёл себя спокойно, но в душе мне хотелось схватиться за голову. – Не обязательно им, – сказала Руфь. Я пожал плечами, не зная других вариантов. – Письмо может всё время находиться в США. И только ближе к твоему времени надо, чтобы его отправили тебе. Эстафету могут взять Пэкстоны. – Точно! – воскликнул я. – Если О`Брайены останутся в Нью-Йорке, им не придётся даже покидать город. – Руфь подмигнула Бронсону: – Я помогу тебе. – Мне тоже: – И тебе. – Ты хочешь сказать, – спросил я, – что ты из Нью-Йорка? Я почему-то знал, что Руфь именно из Нью-Йорка. Никаких видений на этот счёт у меня не было. Просто знал и всё. Но всё равно удивился, когда она ответила: – Да, я из Нью-Йорка. – Хех, – радостно выдохнул я. Мне стало немного (а может, и нАмного) легче с такой боевой подругой. Я счастлив, что познакомился с тобой, Руфь». Из дневника Леонида Перегудова