Глава 19. Встреча выпускников

В кафе «Друзья», на Западе пятьдесят девятой стрит, раздавалась какофония мужских и женских молодых голосов. Говорили о политике, кино, отношениях, музыке и ещё о чём придётся. Как пробки шампанского, выстреливали звучные фразы: – Так он же в прошлом году хотел баллотироваться... мулат, а его мама белая... – ...баптист. – Мне он понравился больше Джанет Стэнтон. – ... который баптист. – ... образованные. – ... баптист. – Да сколько можно! Баптист, баптист. Баптист, баптист! – ... так или иначе Джордж, так что наш диалог не имеет смысла. – .... О боже! Может, ты ещё влюбишься в него! Он женат на Мишель... П-р-о-с-т-о у него будет новый шанс через четыре (три!) года, и через семь, и через одиннадцать лет. Успокойся. – ... Перевернём мутную страницу моей биографии. Но посуду я мыла чисто. – Гордись этим. – Горжусь! – ... А Руфь! Она у нас была серой мышкой, а стала – о-го-го! – Ой, да не такой уж серой мышкой. Кстати... – ... Во второй, а не в третьей. На двадцатой минуте. Я на диске сто раз смотрела, скажу даже точно: на двадцатой минуте и тринадцати секундах. – Женщина, которая говорила, кивнула на Руфь. – Блин, я их почему-то путаю. Во второй, да. Значит, это в третьей снимается тот симпати-и-ичный поляк Олек Крупа! До чего харизматичный мужчина! Я бы с ним зажгла так зажгла. – Губу закатай. – Меня прикололо, когда все бандиты заразились ветрянкой от Алекса. – А мне в первой части криповый дед понравился! Ну, который никого лопатой не угрохал и любил сына и внучку. – Этот дед кинговскую «Кристину» ещё продавал. – А старушка с машинкой на радиоуправлении – из «Призрака дома на холме». – Ага. «Мы живем в городке. В девяти милях, так что здесь никого не будет, если вам понадобится помощь». – «Мы даже не услышим ваших криков ночью». – Страшный фильм. – Не страшный. – Страшный. Особенно башка льва в камине. – Фигня. Я из гипса такую же вылеплю. – И кости детей. – Я вообще-то ем. – Мёртвых детей с фабрики. – Я. Ем! – А я лично за то, чтобы выйти к Пруду. А не париться здесь по жаре. – Отличная идея! Только на улице тоже пекло. – Там вода, свежо. – Хоть бы кондер включили... Мистер, а можно, пожалуйста, кондиционер включить?.. Спасибо. Руфь Гэйлор Пэкстон, лучшая из лучших по Изучению Америки, заслужившая также высшую оценку по дополнительному курсу по истории и праву, когда-то была откровенно паршива в испанском («Провал», 45 баллов), и примерно тогда же выучила первое русское слово: «Да». Она была не лузером (забавно, что если писать это слово на том же русском, позитивный автоматический редактор начинает исправлять «лузер» на «лидер»), но всегда мечтала быть кем-то значимее себя вчерашней. Теперь у неё была дочь Сандра, а у Сандры появилась полнотелая, пышногрудая, неунывающая и чуткая няня Бекки ли Миллер. Бекки была свободной от «долга» похудеть перед обществом и являлась, поначалу того не ведая, учительницей Руфи по свободе и самоуважению. Без Бекки Руфь наверняка пришла бы к эмансипации позже... Руфь ныряла в прошлое, вольно и невольно составляя досье на себя, дабы знать, о чём можно будет сказать, а что лучше скрыть. Например, ей совсем не хотелось касаться темы матери. Её мама жила в Аллентауне, вышла замуж во второй раз... Им-то на кой чёрт это знать? Пусть лучше бывшие одноклассники дальше обсуждают Джорджа Буша (почёт, лавры, бразды правления) и «Один дома», и если запоёт Бритни Спирс, она, Руфь, станет начнёт подпевать, и когда заиграет «Y.M.C.A.» «Village People», она пустится со всеми в танец, будет держаться за чьи-то руки и вообще тусить, потому что «Y.M.C.A.» создана для фана! Пока что Руфь сидела в стороне от большинства, за одиночным маленьким столиком: минутах в пяти ходьбы от бизнесмена Дональда Трампа, провожающего Кевина Маккаллистера среди убранства «Плазы». «Плаза» виднелась через окошко! Это был такой себе обычный, залитый солнцем дом. Мысли о том, что это боже-лучшая-гостиница-в-мире, пять звёзд, её показали в кино «этсэтэра», то посещали, то оставляли в покое мысли нью-йоркцев. По другую сторону улицы среди каменных джунглей расположился Центральный парк. Его деревья были очаровательными, прекраснейшими островками мира, сдержанности, воли; уравновешивали всё кругом. Не было ни одного человека, который бы не любил Центральный парк. Во всяком случае, мисс Пэкстон таких не знала. Есть что-то разумное в том, чтобы выбирать места как рядом с достопримечательностями, так и рядом с природой для людей, которым нужно мило поболтать с новыми версиями друг друга. А значит, кафе «Friends» выбрали удачно. Lady in red, Руфь была в потрясающем красном платье из велюра. Никого не соблазняя, она провела по открытому декольте, когда снова услышала разговор о себе. Руфь нахмурилась. Серая мышка? Её снова назвали серой мышкой? Ну, знаете! Руфь подумала: «Окей, в следующий раз я приду к вам в сером платье, закрытом с головы до пят. Или не приду вообще». Взяла наушники и включила свою музыку, ненадолго отделившись от коллектива, частью которого как будто и не была. Она не знала, как точно объяснить подвешенное состояние «Я просто была средней ученицей, меня просто записали в один класс со всеми этими людьми, я хочу немного побыть с ними, потому что не прийти было позорно, но мне никто не нужен из них кроме одной моей подруги». – Я тоже хочу вырваться на свободу, я хочу вырваться на свобо-оду, – больше пропела, чем сказала она. В такт музыке Руфь покачивала головой и прикрывала веки с коричневыми и серыми тенями и водостойкой – не на случай дождя, до дождей ещё далеко, а ради красоты – тушью. Вначале у неё играла своя, то есть американская и британская музыка, а вскоре начались советские хиты. Забавно: в Союзе так кричали о влиянии тлетворного Запада, но именно у Запада было взято многое из того, что касалось музыки. Например, «Не волнуйтесь, тётя» «Весёлых ребят» в куплетах звучали почти так же, как «Saphir» «Shot in the night», а припев – другой. «В последний раз» одной из солисток «...ребят» Людмилы Барыкиной – это адаптация «Porque te vas» Жанетт. «Эти лунные ночи, серых дней короче» – «Teach in» «Ding a dong». «Синий иней» – «One way ticket». «Летний вечер» – композиция «Eagles». «Ну и что-о-о, что так совсем недолго нам с тобой выпало летать?..» – начало квиновское, «Show must go on». «И пусть, – думала Руфь. – Жалко что ли? Плагиат, не плагиат... Интеграция лучше вражды. Обработки потрясающие! Советские ребята добрые и голосистые». Знала Пэкстон и о таких случаях, когда Запад – США или Европа – брали советские хиты. Как, например, «The cover girls» взяли «Домового» светлейшего композитора и поэта Виктора Резникова и спели его на новый лад под названием «Don’t stop now»; правда, в их случае – подло, незаконно, не спросив разрешения. Или вот «Ласточка»... «Ластiвочка». Руфь спрашивала в своём окружении, как много людей знает, что рождественская песня из того же «Один дома» и просто, без привязки к фильму, «Carol of the bells» – это адаптация украинской «Ластiвочки» Николая Леонтовича? Мама и отчим знали. Бекки и Моника знали. Сандра благодаря маме тоже узнала. Далеко-далеко, за восемь тысяч четыреста пять километров, жил тридцатилетний женатый мужчина, который прекрасно знал, помнил и по-дружески любил Руфь, хотя она его ещё и в глаза не видела, и тоже знал об этом интересном факте. «Ластiвочка» была для него прекрасной песней, и если бы он был сейчас здесь, где Пруд, где «Плаза», где кипит жизнь огромного города, где сидит за столиком его дорогая подруга, он бы рассказал, как представляет полёт ласточки; какое волшебство спокойствия и любви рисуют образы овечек и покатившихся ягнят; что значит образ чернобровой жены для слушателя и как он рождает всё больше и больше любви к твоей собственной жене, не важно, с чёрными или не с чёрными бровями; как ласкает слух и облагораживает душу рождественский детский хор; как не похожи между собой винтажный советский ангел и фигурка ангела в любом из крупных ТРЦ США, но оба ангела создают дух Нового года и Рождества. Не зная о своём таинственном друге, Руфь видела только бывших одноклассников. Она к ним попривыкла и теперь могла поговорить, не кривя душой и не кривясь лицом. Главное – с ней был кто-то более родной, чем одноклассники. Моника. Подруга и опора. Милая, классная, рыжеволосая Моника Коллинз. Она же её коллега! Моника мешалась среди гостей и как-то больше, нежели Руфь, нашлась о чём «потрещать» с людьми, которые её-то одноклассниками не были. Руфь кинула взгляд на рыжую макушку Моники. Подруги помахали друг другу и послали воздушные поцелуи. Моника кивнула на одноклассниц Руфи: мол, пообщайся пока с этими ребятами, а я с другими. – О человек! Сидит одна в роскошном платье, балдеет под музыку, – усмехнулась Оливия Килстедт, превысокая Барби с положено большим бюстом и, тоже как у Руфи, крашеными белыми волосами. Только у Руфи были от природы немного волнистые волосы, а у Оливии – прямые, а сейчас ещё с кератиновым выпрямлением. – Никто ей не мешает. Ничего ей не мешает. – Она сладко напела то, что до сильнейшей боли укололо Руфь: – «Lady in re-e-ed is dancing with me». – О нет, эту песню как раз не надо. – Почему? – Она как будто обо мне. Но я не леди в красном. Я леди, которая решила надеть красное. Оливия в непонимании закусила губу: – Ладно. Самая низкая среди друзей, ростом, однако, пять целых семь десятых футов, по-подростковому лопоухая Саша Тикстин протиснулась к Руфи и Оливии с таким упорством, будто в кафе была давка, как в час-пик. Но давки не было. За соседними столиками и рядом со столами разговаривали, шутили и смеялись; чуть не падали от рома, ссылаясь на пиратов; пили шампанское, отбрасывающее на белые скатерти красивые, как новогодние игрушки, изумрудные и золотые лучи; упоминали соседние, столь же и более роскошные заведения с кухнями народов мира, китайские, японские, французские, русские, итальянские традиционные блюда; держались за руки и похлопывали друг друга по плечу. Время от времени парни и девушки Старших классов одной из престижных школ города обнимались и чмокались. Сколько-то минут назад эти ребята по кругу общались и с Оливией, и с Моникой, и с Сашей, и, несмотря на её уединение, с Руфью, а теперь невольно разделились на группы. – Руфь! – как в школе, подняла руку Саша. Руфь внимательно посмотрела на Сашу и её спутниц и вспомнила всё... Шпаргалки под тканью мини-юбок и грозный голос миссис О`Хары: «Ещё раз увижу, что кто-то списывает – недопуск на занятие и будете ходить в серой форме без карманов». Бассейн и душевые с докучливым обсуждением нижнего белья и женских циклов. Баскетбол и группу поддержки. Как Саша защищала и чистила одежду парням, которым другие парни писали мелом на спинах: «Пни меня!» Шкафчики на ключиках, постеры кинозвёзд на железных дверцах, которые мистер Фёрлонг приказывал снимать, дабы не смешивать кинофантазии учеников и учениц с реальной школой. Бал... Конечно же, бал! Оливия стала королевой школы, в чём никто не сомневался, а вот королём выбрали одного из мальчишек с «Пни меня!», Дэвида Клея (Руфь знала, что его фамилия схожа с русским словом «клей»), и выглядел он, кстати, очень даже неплохо, а сейчас улетел в Канаду, поэтому его на встрече выпускников не было. Не было и дочери мигрантов Фам Сюань, благолепной, хрупкой де́вицы, по информации из «The Washington Post», открывшей ресторан вьетнамской кухни в Вашингтоне. Но её ласковый голос и ум хотелось вспоминать. Всё обыденное начинало казаться удивительным и ценным. Воспоминания потекли ручьями и обрушились водопадами. Восхитительные женщины в строгих чёрных платьях со сдержанным серебряным отливом, в бежевых, тёмно-зелёных, тёмно-синих платьях из вельвета, шёлка и атла́са в школе ходили в цветастых тинейджеровских блузах, за которые ругалась миссис Уильямс, их классная. На Саше бесстыдно сидели топики, на которых часто оказывались мясистые руки баскетболиста Пола Ли; он спрашивал её «Ты опять счищала мел с куртки Дэвида?», а она отвечала «Я бы счистила мел и с твоей куртки тоже, но кто нарисует "Пни меня!" на ней?», а он, рыча, говорил «Пусть только посмеют» невидимому и неясному врагу и лез Саше под юбку тогда, когда этого не видели учителя. Удивительно, как, стремясь быть индивидуальностями, девушки в голубых, розовых, зелёных, жёлтых, канареечных, фиолетовых и бог знает каких ещё, ослепительных топиках, блузочках, в джинсовых и опять-таки цветастых юбках (со шпаргалками, не взирая на замечания О`Хары) смотрелись одинаково, иногда даже тускло. По-настоящему яркими были преобразившиеся сейчас женщины. У всех были трудолюбивые, вместе с тем ухоженные руки с длинными пальцами. Когда-то пальцы девушек были не такими длинными, более пухлыми (находились те, кто критиковал их за это), в чернилах от ручки, с ядовитыми оттенками лака на ногтях, в тенях от прикосновений к усталым крашеным векам и к помаде. Теперь ничего ни в руках, ни в грудях, ни во взглядах леди не могло выдать секреты ушедшей школьной жизни. В отличии от Руфи, тянувшей, как мамину стряпню в ланч боксе, в настоящее и живое время школьные комплексы, такие женщины, как Оливия, не только позабыли дорогу в подростковые лета, но и поставили на пути к ней железный забор, запертый на замо́к с громозкой цепью. Кроме Руфи разве что Саша не могла оставить прошлое. Было в этом что-то... тягостное, грустное, задевающее чувства. И что-то помимо комплексов, сравнений не в свою пользу, помимо внутренней, не признаваемой даже собой зависти. — Да? — внимала разговору Руфь. Кивком пригласила троицу за стол. Стулья отодвинулись без единого скрипа. В школьной столовой ребята не следили за тишиной и элегантностью, но время сделало их культурнее. – Рут!– начала Оливия, потому что ей нравилось говорить «Рут» и если её называли Оливкой или Ливи. – Помнишь нашу афроамериканку? Стэнтон. – Джанет Стэнтон. Конечно. – Вон она, сзади. У Джанет замечательный муж. Том. Руфь обернулась. – Ага. У нас в офисе есть чернокожий мужчина по имени Томас. Я раньше считала, что всех афроамериканцев зовут Джорджами. – А немцев – Гансами Мюллерами? Норвежек – Ингрид? И корейцы, конечно, все с фамилией Ким? – Хи. Ну да. Где-то так. – Том так хорош, что я думаю, какого чёрта родилась белой, – засмеялась Саша Тикстин и полезла в кошелёк считать доллары. Было дело, она встречалась с банкиром, который объяснил ей, что с наличкой таскаются только бомжи, все люди с паспортами имеют кредитки и визы. Бойфренд-банкир быстро стал бывшим. – Красавцев полно. Но все они красивы только внешне либо женаты... Мистер, у вас есть Сауэр?.. Нет, мне больше ничего, спасибо... Оливка? Руфь. Оливия помотала головой, улыбнулась обращению к себе. – Мне капучино, – сказала Руфь. Заказ приняли. – О чём я и говорила, – Саша кивнула на официанта, на безымянном пальце которого блеснуло обручальное кольцо. – Пока Саша о своих женатых, не женатых, ты скажи, как живёшь? – спросила Оливия. – У меня всё хорошо. – Нет, нет, нет. Это не ответ для встречи выпускников! – Ох. – Как говорил мистер Холл – а ты помнишь мистера Холла («Ага»), потому что единственная не ёрзала на стуле на его модулях, – ответ должен быть развёрнутым, иначе это не ответ... — ... А содержимое тыквы на Хэллоуин! — В одноголосье. – Вот именно. Я знаю, что у тебя есть дочь Сандра. – Правда? Ну окей. – И что ты не замужем, но какой-то мужчина у тебя есть. Правильно? – Почти шёпотом, про себя: – Слава богу, что не Дэнни и... Руфь пожала плечами и усмехнулась: – Слухами земля полнится. – Она сощурилась: – Кажется, мы по ошибке попали на урок биологии. Нужно было принести генеалогическое древо? – Поняла, – замолчала Оливия. – Ладно, Ливи, извини. – Твоей остротой можно заправить пико де гальо. Мне это понравилось! Саше подали коктейль. Руфь получила кофе. – Спасибо, люблю кофе. Ладно, если так интересно, у меня есть замечательный друг. Его зовут Алрой Спанджен. Мы сейчас видимся не так часто из-за работы. – А ты работаешь... там? – указала Оливия в сторону работы Руфи. – Там. Начинала секретаршей. Меня давно повысили. Я закончила колледж Бёркли и несколько курсов: по экономике, маркетингу и управлению бизнесом. Я больше, – Руфь взглянула на свою чашку, – не подаю кофе. Теперь мне нравится, когда для меня его заваривают. – Забота о себе, – улыбнулась Саша. – Вкусно? – Ага. – На здоровье. Кафе хорошее. Женщины пооткровенничали о своих личных жизнях и работах, сложив лучшее впечатление о себе. Теперь нельзя было подумать, будто они хотят подколоть одна другую, завладеть информацией с дурными целями, как бы «наложить порчу» на друга, жениха, мужа, работу другой женщины. Руфь почувствовала себя в безопасности и так же вольно поделилась с подругами: – Мы работаем вместе с Моникой. Скоро собрание... Я думаю, что... трам-пам-пам... через неделю, в понедельник или во вторник. Зависит от многих факторов. Подпишем контракт. Нам нужно составлять списки товаров, рассчитывать экспорт, импорт в европейские страны, высчитывать проценты, с формулами возиться... – А что там – европейские страны? – спросила Саша. – Германия, похоже, ни в чём не нуждается. Италия, Франция – в энергоресурсах. А русские нуждаются во всём этом кроме помощи тлетворного запада. – Ты любишь свою работу! – Люблю. Но... – Заёбываешься? – Саша! – воспитательно воскликнула Оливия. – А что? – Заёбываюсь. Устаю. Так хочется хотя бы раз опоздать на работу или вообще не прийти. Думаю: сдать бы всё нахрен в пятницу, без собрания, под нос начальнику, отоспаться, а в субботу повести Сандру к памятнику Балто... Нет, контракт для меня важен, но не важнее дочери! Подошедшая к столику Руфи Моника оценила слова подруги молчаливым уважением: у неё самой рос сын, ей и мужу всегда хватало денег на их семью, но не всегда хватало времени на что-то духовное, ей не хватало времени быть матерью. Со смешным поклонением посмотрев в бокал, дескать, в этом Сауэре белок яйца от лучшей в мире куропатки и вкуснейший лимонный сок, Саша спросила об Алрое: – Алрой – он кто? – Художник. Пишет пейзажи, в основном марины. Ночные города: наш Нью-Йорк, Вашингтон, Бостон, Денвер, Сан-Франциско, Лос-Анджелес. – Лос-Анджелес! – мечтательно пискнула Оливия, хотя выглядела она так шикарно, что нельзя было предположить, что в Лос-Анджелесе она никогда не была. Руфь проглотила одной ей понятно откуда взявшуюся боль и продолжила: – Я считала, что экономика сложнее, а писать картины может каждый. Но Алрой познакомил меня с нюансами, и я поняла: его дело довольно-таки хлопотное. К тому же он не только пишет картины. Он продаёт их и организовывает выставки. – Ну да, не пылиться же картинам в мастерской. Руфь «понесло». Подругам нужно было поделиться и своей жизнью, и Руфь любезно слушала их, не перебивая, но отвечала быстро: ей хотелось вновь и вновь говорить о себе и не переживать, что «всё, что вы скажете, может быть использовано против вас». Ушёл страх перед упоминанием матери. – Знаете, – призналась она, – в детстве я просила у мамы альбомы и делала чисто для себя журнал «Funny animals» с хуманизацией животных. Моя зебра изучала русский язык, потому что мне он всегда нравился. Мой слон сидел в офисе, а слониха возила слонёнка в коляске по дорогам Центрального парка. Мои псы были славными копами. Рисовала я хреново: поломанные лапы, непропорциональные головы, неправильный свет, дикая штриховка. Но я рисовала от души. Сейчас я рисую примерно так же: люблю, но не умею. А я считала, что творчество – самое простое занятие в мире! В том же журнале о животных у меня был также персонаж бабочка. Бабочка – мальчик, танцор. Он получал за каждый танец всего лишь от цента до двух, потому что — цитирую себя — «это очень легко, даже учиться не надо». Оливия округлила глаза. Саша хихикнула. – У тебя хватает причуд, – нашлась что сказать Моника. (Руфь вспомнила подкол Черил в любимой «Мисс Конгениальность»: «Потому ты и девственница»). – Но я согласна, что хорошо рисовать сложно. А этот твой Алрой говорит тебе что-то доброе, ласковое? Руфь вздохнула. Как будто Моника не знала! Знала же! И... вот. – Ну... мы друзья. Просто друзья. Он говорит, у меня приятный разрез глаз. Что я напоминаю ему Кемерон Диаз и Мишель Пфайффер. Ему нравятся мои светлые волосы: и крашеные, и нет. Ещё Алрой говорит, что у меня секси-формы. – У-у-у! – восхищённо протянули подруги. Кто-то из одноклассников обернулся на их гудение. Большая компания вот-вот была готова подойти к островку из четырёх женщин. Саша вернула пустой стакан официанту. – Да это он шутит, – объяснила Руфь. – Мы друзья, – повторила она. – И он прямо говорил мне, что мы друзья... – Увидев, что кофе на дне не осталось, тоже вернула чашечку официанту, предварительно разрядки ради взглянув, что сулит ей кофейная гуща. «Ты смотришь на бесформенные коричневые пятна, продолжай в том же духе, и твой интеллект перестанет соответствовать твоей работе» – предсказывала гуща. Саша воскликнула в своём репертуаре: – Брать твоего Алроя надо. Под венец и срочно! – Берут быка за рога. А человека насильно под венец – нет. Нет... – А ты попробуй, – Саша несильно стукнула по столу. Голос её был добр и звонок. – Гм. Если только земная история пойдёт по иному пути. – Тогда что? – Тогда и личная жизнь может стать другой. Тут пальцы Оливии сами потянулись к тоненькому белому проводку, и Оливия приставила наушник Руфи к правому уху. – А вот и русский! А что русские поют? – Мне казалось, это Пресли, – сказала Саша. – Мотив, кстати, похож. Хотя нет... Это больше тянет на «Битлов». – Потому что это как раз бит-квартет. – Я ничего не поняла. «Мне плевать на дожжь ы чьму, но мне понятти самому, для тчего я зесь и потчиму» – как это переводится? Непонятно, но весело. Это весёлая песня? – Почти. Руфь не знала, как вкратце, дабы не прослыть «душной», поведать о весёлом нраве и серьёзности, о сумасшествии и трезвости, о влюбленности, юности и мальчишеском упорстве лирического героя. Смешно! Она давно могла написать сочинение по любой советской песне, и по некоторым современным песням распавшихся республик, но ей, хоть и хотелось, но было трудно поделиться чувствами, мыслями со своим народом. Неужели она сама... как те... ребята, которые плохо думают обо всех американцах? В чём проблема?.. Ах, ну, наверное, в том, что на выпускном обычно не поднимают темы зарубежной музыки. Ладно. Если не поднимают, она будет первой, кто поднимет! Впервые культурой и историей Советского союза, его людьми Руфь заинтересовалась как раз в школе, на последних курсах. Произошло это бесстыдным, вульгарным образом! Она была плохой девочкой, встречаясь с двумя парнями, Дэнни и Мэйсоном. С их стороны к ней был не то что бы глубокий интерес... так, увидели средненькую девчонку, не красавицу, но «погулять можно». Руфь и гуляла... Только гуляла в самом что ни на есть прямом смысле: в школьном дворе, в парке, по улицам. До постели на удивление дело не дошло. Даже после выпускного, когда ребята разбились на пары, разъехались по гостиницам и некоторые девушки по традиции лишились невинности, Руфь не позволила никому и ничего. Ни загорелому тёмненькому Дэнни, ни блондину Мэйсону с торчащими, лакированными волосами больше не нужна была странноватая девушка, которая, оказывается, сама не знала, чего хотела. (А хотела она хоть чьего-то внимания! «Клюнула» на обоих ребят, потому что оба заговорили с ней первыми). Дэнни вообще психанул, почти как Камерон в недавно вышедшем «Чего хотят женщины» с Мелом Гибсоном, вот почти теми же словами: «Я вообще-то взял костюм напрокат, взял машину, пропадает бронированный номер. Почему ты не поедешь со мной?.. Лучше бы я трахнул Оливию». За последние слова он получил пощёчину и долго матерился вслед «грёбаной простушке» мисс Пэкстон. «Слава богу, он учился не в нашем классе. Слава богу, его с нами не будет» – накануне встречи выпускников, как мантру, проговорила Руфь. Дэнни же... Руфь повезло не стать его женой, потому что он стал употреблять тяжёлые вещества. Кажется, его не стало в том году. Когда Руфь об этом услышала, она испытала первым делом не скорбь по нему и не облегчение, что её «пронесло», а взявшуюся как будто из космоса мысль-подсказку: «На выпускном об этом говорить не будут. Нью-Йорку не нужен траур». «Нью-Йорку не нужен траур» – отметила она отдельно, перебирая исписанные и отксеренные листы со сложными экономическими формулами, бычьими и медвежьими трендами и баснословными цифрами, которыми занимались в одном единственном учреждении. Странно, что в школе ей не было суждено испытать настоящей любви. А потом что-то взяло и щёлкнуло, и все те бабочки в животе, о которых пишут в любовных романах (впрочем, нет, там так не пишут, там всё банальнее), она испытала к Алрою. Почему они только друзья? Почему добрый, благородный, трудолюбивый и, наконец, сексуальный человек, единственный, кто из восьми миллионов жителей города разжигает в ней такой огонь и так умеренно, ласково теплит сердце, является для неё просто другом? Карма что ли за Дэнни и Мэйсона?.. Да пошли они! Не зная почему, Руфь стала насиловать поисковик на предмет фильмов про таких, как она, девушек, которые встречаются одновременно с двумя парнями. «Чё это?» – спросила она, увидев русское... а, нет, старое, пятьдесят девятого года, значит, советское кино. Чёрно-белое. Прочитала как могла, заменяя русские буквы на английские: «Хэй...оу...эй...(на «ю» и «щ» она застряла, в жизни не видела похожих букв)... эн?.. Блин, что это за буква?! «Эн» в другую сторону. «Ик». «Ар» в другую сторону. Хрен знает». Она мучилась, мучилась, а потом нашла слово в бумажном словаре (Гугл переводчика ещё не было): «Unyielding» означало «Неподдающиеся». «Так...» – мисс Пэкстон заправила и заколола волосы и внимательно стала выписывать буквы русского алфавита, как они читаются по-русски, а не по-английски. Она поняла, что «А» – это «А», а не «Эй». Что «В» – это «В», а не «Би». Что «Е» – это «Йэ», а не «И». И так далее. А «Эн» в другую сторону – это оказалась «И», она же – не только буква, но и слово «and». Спохватилась, что занята чем-то не тем, и не достирала, и голову заколками зажала, а не помыла, и матери даже тостов не разогрела, когда уже завечерело. Повключала свет, доделала дела. И снова села за изучение незнакомого языка. А потом долго-долго искала фильм «Неподдающиеся» с субтитрами и нашла. Следом за ним был интерес к биографии Надежды Румянцевой. «Какая она уютная, солнечная, добрая!» Потом – фильмы «Крепкий орешек», «Девчата» и «Королева бензоколонки». И пошла-поехала любовь к советским фильмам (следующими были фильмы с участием Людмилы Гурченко, Любовь Орловы, Фаины Раневской, Андрея Миронова, Юрия Никулина, комедии и драмы), музыке и литературе. Больше всего сложилась любовь к музыке. Эта любовь не могла быть взаимной, ведь музыка сама по себе никак не отвечает человеку, она лишь вызывает в нём самом чувство, зато была приятной и развивающей. Кроме творчества в строгом, столь не привычном для Запада СССР была какая-то духовная чистота, был коллективный дух, который в самом деле было сложно поймать здесь (критики были правы, если б ещё они не были столь грубы!), и это привлекало Руфь всё больше и больше. Она сразу поняла, а потом встретила не одно доказательство того, как Холодная война отражается на отношении к её народу. Она узнала, что немало людей считают её недостойной слушательницей, зрительницей и читательницей и из всего её интереса к Союзу могли бы принять разве что прослушивание «U.S.S.R.» Эдди Хантингтона. Таких, как она, советские патриоты почти физически прогоняли, выталкивали из своего информационного пространства. Влюбившуюся в советское искусство американку настрой таких людей удручал, но не останавливал. Потом ей даже показалось, что в этой её любви есть какая-то высшая цель, но, может быть, здесь за неё говорила гордыня. Так уж и высшая! Надумает же. – ... Вот слово «дожжь» – я откуда-то помню – это «rain», – сказала Саша. – Типа парень куда-то пришёл и спрашивает, где он находится. Для комического эффекта и романтики. Парень влюблён, и в этом есть что-то грустное, хотя песня заводная. Руфь улыбнулась. Удивительно, как они с Сашей, в школе знающие друг о друге не больше, чем имя, второе имя, фамилию и оценки, вдруг совпали в мыслях. Они плыли на одной волне, соприкасаясь воображаемыми сёрфингами. – Это советская группа «Секрет», – пояснила Руфь для всех. Она вытянулась и даже в сидячем положении показалась выше всех, её глаза заблестели. – Солисты поют о любимой девочке лирического героя. Её пятый этаж – недоступная высота! – Потому что у них небоскрёбов нет? – спросила Оливия. – Всё у них есть, – вмешалась Моника. – И небоскрёбы, и высотки на Москве-реке, и торговые центры. Дело не в этом. Просто... – Я поняла. Я пошутила. – Просто любимый человек кажется далёким и недоступным... – Ох! – ... когда ты относишься к нему так бережно, что боишься даже подойти и нарушить покой. Тут и лестница на первый этаж покажется доро́гой на Марс! – О! Слушайте! «Моя любовь на пятом этаже» закончилась. Саша Тикстин, заслышав мелодичный грохот, напоминающий стук колёс поезда, подвела наушник к торчащему уху и с офисной внимательностью (Саша стала бухгалтером) вслушалась в слова патриотизма, переплетённого с безграничной красотой тихой природы и необыкновенно живых младых душ. – Это прекрасно! И я знаю, о чём они поют! – О чём? – О родине. «Моуй аджрес – Сов`йетски союз» – это ведь про Soviet Union. – Да. — «... се`дце волнуется, почтовый пакуйется гр`уз. Мой ад`ес не дом и не улитса, мой ад`ес Сов`йетски союз»... Это правда прекрасно! — Саша, с тобой всё в порядке? — спросила Оливия. — Я за тебя немножко волнуюсь. — Да! Да, Ливи! — прозвенел уверенный голос Саши. — Руфь, а ты мне не скачаешь на мой плеер несколько записей? Пли-и-из! — Ты что, тоже любишь Союз? — спросила Оливия. – Не знаю... – озадачилась Саша. – Ну, может быть. Я люблю музыку. – У меня есть кое-что для тебя, – улыбнулась Руфь. – Сейчас, сейчас. Где? О!!! Про твою специальность. Саша щурилась, смеялась, меняла выражение лица, вслушивалась в слова, и снова смеялась. – Заводные девчонки! Кто они? – «Комбинация». Встреча выпускников превратилась в день обсуждения Советского союза. Бывало ли такое когда-то в Нью-Йорке?! Интерес зажатой в своём уголке Руфь в считанные минуты стал центром всеобщего внимания. Кто за кого вышел замуж и кто на ком женился, кто строил карьеру, кто посвящал время и личной жизни, и работе; кто прогуливал модули мистера Фёрлонга; кто курил практически под носом миссис Уильямс; кто писал любовные записки мистеру Хоффману; кто первым прятал в шкафчике презервативы и порножурналы; кто уже в средней школе проколол все части тела, которые можно было проколоть («Синтия Уайт!» – вставила Меган очевидный для всех факт), и посадил на плечо бабочку-тату; кто сейчас разлил свой коктейль, как когда-то разлил реактивы на химии; как поживают ребята во внутренней миграции, то есть в других городах США, которые сегодня не приехали, не прилетели, потому что сдалась им эта встреча – все эти разговоры прекратились, стоило Джанет Стэнтон окликнуть мини-компанию Руфи. – Эй, великолепная четвёрка! Джанет двинулась к их столику, за ней пошли остальные. Руфь отметила, что в Союзе так шло звено во главе со звеньевым по какому-нибудь важному поручению или для посещения больного учителя, только одеты, разумеется, те ребята были не так. – Джанет? Том? Билли? Пол? Меган? Миранда?.. Синтия?.. – Руфь назвала каждого по имени, немного смутившись блестящими на солнце пирсингами Синтии: два в носу, как у индийки, в обеих бровях, в ушах (не считая обычных серег), в пупке и, кажется, ещё в двух симметричных местах, обозначенные сквозь тонкую ткань платья и бюстгалтер. — Кто, если не мы! — Джанет, единственная в своём роде и всё же похожая на Нию Лонг и Джину Раверу, не упустила случая показать ослепляющую улыбку. Руфь искренне улыбнулась в ответ. Ей нравилось, как улыбались темнокожие женщины. Сами шоколадные (как молочные или горькие шоколадки, или как белые – негры-альбиносы), платья могут себе позволить и сдержанных тонов, и очень яркие, всё им идёт, а зубы у них от природы белые-белые, крупные, ровные, и к улыбающимся губам опять же идут все помады, хотя лидируют алые, ализариновые, а на третьем месте – вишнёвые. В памяти всплыл флешбек, когда одна негритянка старалась ей помочь с работой. Саша покраснела и отвела взгляд от Пола Ли. Он здесь! Конечно, он здесь, никуда он улетать не собирался, всю жизнь хозяйничал в «городе жёлтого дьявола». Ещё и протиснулся поближе к ней. Саша сглотнула слюну, чтобы не сказать: «Я закажу кофе или новый Сауэр за отдельным столиком. Я закажу отдельное кафе, отдельный город, неприступную ледяную крепость, я уеду на Аляску... нет, на Аляску не уеду, но я сделаю всё, чтобы не сталкиваться взглядом с тобой, Пол. Ты лез мне под юбку и под майку, я была примой твоего театра, но ты проделывал то же самое с другими девушками, ты снимал долбаное «Чикаго». А ещё ты обижал слабых, и я не прощу тебе Дэвида Клея. Какого чёрта ты его буллил? Если б я знала сразу, что это делал ты!» Саша провела одной рукой по другой своей руке, дабы не добавить вслух: «Я не хочу заново переживать всё то, что я переживала, проходя мимо твоей баскетбольной команды, твоего вишнёвого авто, идя по твоей садовой дорожке к твоему двухэтажному дому с гардинами, напоминающими трусы в горошек». Руфь стиснула ладонь Саши, и Сашино сердце унялось. Ну его, этого Пола Ли. — А сейчас модно любить Союз, — заметил Билли. Линзы заменили ему былые очки. – И ненавидеть Америку, – усмехнулась Меган. – Как там о нас говорят? Пиндосы?.. Ну а что, я не права? Такой патриотизм, такой патриотизм! – Они перегибают палку, – согласилась Руфь. – Я за то, чтобы просто любить Родину. Ненависть к другим народам – это уже не патриотизм, я не понимаю, почему ненависть упорно зовут патриотизмом. Ещё им не нравятся феминизм и богатство, а мне бы не понравились женская несвобода и восхваление бедности, искусно поданное под соусом чести, совести и благородства. – Так за что тогда любить эту страну? – не понял Билли. – За искусство. За хороших и умных людей. – Ну если так... И тут выпускников понесло. Вспомнили закон о мужеложестве. Как сажали людей просто за то, что те любили других людей своего пола. Атеисты – а порядки дикие. Как расстреливали невиновных. Про репрессии. Как писали кляузы. «По мелочам». Про перерыв в магазинах и на работе в одно и то же время. Про дефицит. Про зомбирование. Чтобы все были одинаковые. Прозвучали мысли о том, что американцы тоже не так уж что бы сильно друг от друга отличались, но, по крайней мере, никто не заставлял их приходить на учёбу в тёмных коричневых платьях и костюмах (воспитательный момент про серые костюмы не в счёт), а гёрлз – повязывать банты. – А что вы имеете против коричневного цвета? – Том нарочно выпучил глаза с белыми-белыми склерами, контрастирующими с цветом лица и всей кожи. Джанет засмеялась и приобняла его. И все засмеялись. Тут Руфь поделилась чувствами со всеми. Когда, как ни сейчас? И пусть будет что будет... Она рассказала, что без ума от советской эстрады, но само выражение «без ума» странное, ведь песни, которые ей так полюбились, заставляют мыслить. Она прослушала всё от белорусских «Сябров», раскрывших ей живописную тишь Полесья, и «Весёлых ребят», говорящих сами за себя, до песен переломного времени. Оценила дискотечный темп «Миража» и любовные надежды «Комбинации», глубину «Технологии» и «Любэ», современность и особенный нрав Ларисы Черниковой и Светы. Полюбила Аллу Пугачёву, больше всего раннюю, но и ту, которой она была сейчас. – Джордж Буш – мелкий руководитель в эпоху Аллы Пугачёвой, – она перевела известную шутку на свой лад. – Советская эстрада – это целая история, это целая жизнь, понимаете? Выпускники смотрели на Руфь несколько странно. Заказали Сауэр, другие напитки, кофе, поспешили отойти попробовать поданные только что блюда. Им захотелось вернуться к другим темам. И всё-таки они её услышали. Они были поражены её немолчаливостью и искренностью. Тут «понесло» и других ребят. Меган оказалось поклонницей французского кино, и если б не экспрессия мисс Пэкстон, об этом, наверное, никто бы не узнал. Первым делом Меган любила, конечно же, «Леон» и «Амели». Нравились ей: «Эмилия Мюллер», «Муж парикмахерши», все части «Такси», комедии с Пьером Ришаром и Луи де Фюнесом. Французское кино она ценила за операторские умения, благолепную музыку, чудесную природу, юмор, уютные кафешки. Вскоре создалось впечатление, что за этот день ребята сдружились и наговорились намного больше, чем за все годы учёбы. Затем все разошлись по столикам, заказали коктейли, кофе, воду, притронулись к салатам и мясным блюдам. Позже те и другие друзья разошлись по скверам и улицам, но никому не хотелось так скоро покидать «Friends», каждый планировал вернуться. – Пойдёмте тоже, – Руфь пригласила Сашу и Монику пройтись по пятой авеню. – Руфь, я... Я бы с радостью, но Оливия зовёт меня к Пруду. Руфь неожиданно обняла Сашу, потрепала её по плечам, одарила улыбкой, и в таком настроении девушки не могли сразу разлучиться. Отправились на улицу все вместе. Однако в глубине Пруда Оливия и Саша пошли своей дорогой (как выяснилось позже по фото из соцсетей, они запечатлили друг друга на мосту Гэпстоу и наделали селфи до того, как это стало мейнстримом), Руфь и Моника – своей. Было чудовищно жарко. Жар, нависший над Руфь, над Моникой и над остальными жителями города, над сотней зданий от Уильямсберга до острова Рикерс и даже здесь, над зеленью, над водой, задерживал положенную календарём прохладу. Как будто кто-то поместил Манхэттен в гигантскую кухонную печь. – Дышать нечем, – пожаловалась Руфь. – Завтра первое сентября, – сказала Моника. – Но я бы на завтра не надеялась. Такая погода до октября продержится. Может, по мороженому? – Давай. Подруги купили по рожку белого мороженого, притрушенного шоколадом, и бутилизированную воду. Сели на скамейку, по-девичьи заболтали ногами. Моника увидела, что Руфь всё больше и больше хмурится и открывает рот, словно хочет что-то сказать. В её настроении появилось что-то такое настораживающее, чего раньше не было. – О чём ты думаешь? – спросила Моника. – Формулы перед глазами плывут. – Как это? – Думается о работе в выходной день. – По календарю была пятница, последний будний день, но начальство определило выходной: не в качестве подарка, а с тем, чтобы с осени запрячь сотрудников, что называется, по полной программе; и чтобы дать матерям возможность собрать детей в школу, единственный раз за долгое время. – А, ясно. Тоже бывает. – Вот смотрю на того художника, а поверх него вижу формулы с Q1 и Q2. Каждый небоскрёб каменных джунглей для меня – как лист либо с медвежьим, либо с бычьим трендом. – Ну, бычий тренд – это тебе не бычий цепень! – Фу. Мы же едим. – Прости, неудачная шутка. Но бычий тренд – это же хорошо! – Ну... да. Это путь наверх, – Руфь подняла руку, указательным пальцем проведя над крышей остановившегося на светофоре автобуса. – Ты просто заработалась. Знаешь, мы все видим какие-то рабочие моменты как бы поверх реальности. Наши мысли переплетаются с реальностью. И это супер, на самом деле. Это значит, что мы чем-то в жизни заняты, не бездельницы! – «Вроде не бездельники, и могли бы жить». – А? – Это я так... – Было бы грустно не видеть нифига кроме жрачки, сидения на унитазе и грязной постели. – Цинично и смешно. И уместно. Руфь доела мороженое. Аккуратно, как саморучно вышитый платок, сложила и выкинула обёртку из-под рожка. Жадно отпила несколько глотков. И вдруг схватилась за голову. Сделала жест, подобный тому, который будут называть фейспалмом, и с хрюком вдохнула загазованно-зелёный, насыщенный всем хорошим и плохим, воздух. – Тебе плохо?! – заволновалась Моника. – Нет. – А что тогда? Тебя что-то тревожит? О чём ещё ты думаешь? – Об определении эластичности спроса по цене. – Э-э... Нееет, не сейчас, иначе я тоже начну об этом думать. А я хочу освободить голову на сегодняшний день. – Ладно, это шутка. Две глупых шутки от нас двоих. – Ты со своим здоровьем не шути только. – Моё здоровье в последнее время не очень хорошее. «О боже! Что? Рак? Рак чего? Опухоль? Хотя бы доброкачественная? Переживаешь болезнь матери? Смерть матери?» – тревожным взглядом за мгновение спросила Моника. Ей стало стыдно, что она работала вместе с подругой и виделась с ней помимо работы, но не замечала, что у подруги беда. – Ты не волнуйся. Никто не пострадал, не умер. Я регулярно прохожу обследования, и ничего плохого у меня не обнаружено. Всё окей. Просто меня преследуют дурацкие сны. – Поделишься? Руфь пожала плечами. – Я вижу, что тебе нужно о них рассказать. Давай сейчас. – Это такая мистическая, непонятная хрень, если честно. – Всё как я люблю! Нет, ну правда. Ты ведь поэтому захотела со мной пройтись. – Я захотела с тобой пройтись, потому что ты моя подруга. Я только думала, с нами ещё Саша будет. – Саша сейчас с Оливией. Ну не томи! – Это не очень-то весёлые сны, чтобы рассказывать и слушать о них только ради любопытства. – Ладно, я не буду допытываться. Просто если это, как ты говоришь, мистическая, непонятная хрень, в ней лучше не застревать одной. Моника знала, как проходят такие разговоры. Человек берёт с собой лучшего друга или выбирает из коллектива кого-то не очень близкого, но и не врага. Далее ведёт друга на улицу или отводит в отдельную комнату, дабы излить душу. Потом, собственно, душу и изливает. Кощунственно определять длительность излияния души, однако что поделать, если её действительно возможно определить: от получаса до двух, если только у вас нет виски и время не детское; ну а если уже часов за десять вечера и в наличии виски или коньяк, то «сеанс» продлится до утра. Разговор начинается односторонне, с монолога, а дальше уж как получится. Если поддерживающая сторона говорит больше положенного, жалобы становятся всё плачевнее и всё более полны страданий, ведь поддержка ясно дала понять, что способна вынести столь тяжкий груз. На Руфь, бывало, накатывало, но чтоб становиться энергетическим вампиром – такого не бывало. В общем-то Моника привыкла к роли психолога. У неё были и другие подруги, знакомые, у которых время от времени случались траблы в личной жизни, неудачи в работе, ещё что-нибудь. Но до Руфи никто и никогда не делился с ней пронизывающими до костей, ужасающими сновидениями. Руфь была благодарна странному чувству, испытываемому к Монике. Её страна позволяла ей быть достаточно свободной, чтобы увлекаться девушками или сосредоточиться только на них и при этом не лишиться партбилета, не быть изгнанной с работы, осуждённой, сосланой бог знает куда, и, по правде говоря, некоторая бисексуальность у неё присутствовала, но в целом её тянуло к мужчинам. Тогда что помимо доверия она чувствовала, глядя на прекрасные руки, ноги, декольте Моники, наблюдая – помимо тревоги – нежность в её глазах? Может быть, это называлось романтической дружбой? Словом, как «броманс», только между женщинами. Шкодная мысль помогла Руфи спокойно рассказать об ужасном. – Я не знаю, с чего начать. Мне много чего снится. – Например? Что самое страшное? – Да всё страшное... Про пионера с жуткими глазами. Про хозяина отеля «Плаза» и мерзкого клоуна. Про бидон с чёрной желчью. Про игру Сандры. Про близняшек из «Сияния». – М? – простым междометие Моника попросила начать с чего-нибудь. – Наверное, уже кто-то вернулся в кафе... Если мы не торопимся, я расскажу.