Глава 20. Пять кошмаров Руфи

Руфь соврала Леониду и Бронсону о том, что ей не снилось ничего страшного, но днями ранее рассказала обо всём Монике. Забавно: она всю жизнь ожидала, что однажды в связи с неудавшейся личной жизнью или с нагрузкой на работе её мозг начнёт выдавать всякие-разные ночные кошмары, но ей всегда снились условные радужные пони. Она видела бытовые ситуации, природу и волшебство, светлый, приятный сюрреализм. Кошмары стали мучить её с конца апреля – начала мая и промучили всё лето. – Я могу выделить пять основных сюжетов своих кошмаров, – сказала она Монике. – Это как тридцать шесть драматических ситуаций по Жоржу Польти. – Наверное. Только тридцать шесть кошмаров я бы не выдержала. После того, как Руфь стала видеть первый сюжет – терроризирующий её весной, она пообещала сделать всё для Господа и страны, дабы вернуть в свою жизнь спокойствие, не зная, какой ужас ждёт её впереди. Ей снился пионер. – Я хотела, чтобы он провалился туда, откуда пришёл, – произнесла Руфь. – Почему? Ты же любишь Советский союз. А пионеров – разве нет? – Пионеров очень люблю. Но не с такими лицами. Руфь повернула к Монике своё лицо, внезапно белое и болезненное. Она стала похожа на привидение, материализовавшееся вдруг в Центральном Парке; ещё немного – и под мяукающий рёв «Экто – 1» по её душу приедут охотники за привидениями. – У него разные глаза. – «Eyes» прозвучало как название яда, ощутимого на языке. Моника невольно «вытерла» язык о верхнюю губу. – Не гетерохромия. Цвет-то у глаз был один, вроде голубой, но они были на разном уровне. Расположены вот так, – Руфь поставила ребро правой ладони ниже ребра левой ладони, придержав сползшую с плеча сумочку. – Таких глаз не бывает у людей, разве что от какой-то генетической болезни. Да, он был пионером: в чистой рубашке, в красном галстуке. Но он смотрел на меня своими разными глазами и ухмылялся. Я никогда не видела, где он находился: фон выглядел расплывчатым тёмным пятном. А потом я увидела школу, в которой он учился. – Какую школу? – Обычную зарубежную, на четыре этажа. Там нет шкафчиков, есть только гардероб. Начальные классы учатся вместе со средней и старшей школой. Школа была пустой и убогой. Ни единой души: только я и он. Обычно ночью, но иногда утром, днём. – Бр-р! Стрёмно. Мне снилось когда-то такое про привидений и зомби. – Я бы хотела назвать этого парня зомби, но я думаю, что мне снился не зомби, а очень больной человек, которого какое-то зло использовало как инструмент. Поэтому он смотрел на меня злобно. На всех четырёх этажах школы были выбиты стёкла, как после ядерного взрыва. – Руфь помолчала, с ужасом подумав о фотографиях Припяти, так похожих на то, что ей снилось. – Всё поросло травой. Сухие травяные нити, как лианы, взбирались по разрушенной плитке. Этот мальчик шёл на разных ногах... ты не ослышалась... на разных ногах как ни в чём не бывало с рюкзаком за спиной. И без конца ухмылялся. Всегда резко при этом поворачиваясь. Я понимала, что это сон, пыталась проснуться, а пионер говорил: «Здравствуйте, тётя Руфь! Вы поможете мне родиться?» – Родиться? Ты акушерка ему что ли? – хохотнула Моника. – Прости, конечно. Руфь тоже улыбнулась. Должно же быть что-то весёлое среди кошмаров. «Акушерка». – У меня самой скоро день рождения, – сказала она мечтательно, словно кто-то мог осчастливить её в праздник. Ну, мама поздравит. Бекки тоже не считала зазорным поздравить няню. Сандра могла что-то нарисовать, слепить, соорудить. Моника приготовит подарок. Алрой тоже, как друг. Вообще-то список родных и близких был не так уж мал. – Да! Да! Подарок... – загадочно улыбнулась Моника. Через несколько дней она пополнила гардероб подруги серебристым платьем и вдобавок принесла зелёный и красный виноград, набор кофе и блестящую турку с крепкой длинной ручкой. Руфь подумала о своём кумире. Будь проклята чума двадцать первого века! Эта причина, не сильнее дружбы и любви, но сильнее расстояния от Британии до Америки и мезальянса между легендой и бизнесвумен «местного разряда», не позволяла им отметить день рождения вместе. Если бы это было возможно, он бы приобнял её и сказал: «Детка, у тебя только виноград? Я бы хотел подарить тебе плоды граната с собственноручно выращенного в раю гранатового дерева... Что? Чья задница сочинила бред, что я не в раю, а ангелы слушают только струнные инструменты?» Или так: «Мы празднуем днюхи. Для меня этого достаточно». Или: «Ты была интровертом на встрече выпускников, но расшевелила публику? Ты можешь создать крутую тусовку здесь и сейчас». На что она бы ответила: «С тобой? Да! Я приме́ряю костюм креветки». «Хей, нет! Тебе подойдут мои шахматные штаны и жёлтый пиджак. Ты будешь королевой!» Он бы произнёс «королева» многозначительно, с данью уважения, со смыслом, не бесцельно и кристально честно. А как иначе, если он – королевский лидер?! Ей бы очень захотелось обратиться к нему, назвав «любовь всей моей жизни», потому что он сам называл любовью всей жизни драгоценную Мэри Остин; и потому что когда ты не можешь жить без музыки человека, без его голоса, а потом и без него самого, когда перед глазами стоит его лицо, его широкие скулы, большие зубы (лишние резцы), тёмные глаза с мелькающими в них сотнями мыслей-проводников, его пышная причёска и короткая стрижка, его усы и бритое лицо, его многочисленные кошки, его взлёты и... падения? были ли падения?.. не так много падений... и при всём этом, скажем, не ходишь в грязной майке и нестиранных трусах, забивая на дочь, на мать и на весь мир, а, напротив, непрерывно крутишься в этом мире, наполняешь всё вокруг и разумно берёшь энергию, это можно назвать любовью; психологи и священники, правда, с этим не очень согласны, но да ладно. В любом случае чувство к Фредди Меркьюри казалось более реальным, чем романтическая и сексуальная любовь Алроя. Вялотекущие надежды на любовь Алроя окаменели. Оставшиеся от надежд печаль и досада играли хотя бы одну положительную роль: Руфь оставалась на плаву со своими кошмарами. Они изрядно измучили её, но не могли быть страшней невзаимности. Снилось и снилось... Ну да, снился какой-то сюрреалистический, гадкий пиздец, о котором настало время поведать близкой подруге. Но что из-за него, вешаться что ли? Во втором сне сыграли роль увиденные по телевизору фильмы. Сложно было представить крупный город без людей, и в реальности мозг точно бы не справился с этой задачей, но в ночи Руфь ясно увидела Нью-Йорк без людей. На Западе, пятьдесят девятой стрит стояла тишина. – Эй! Ау-у, где вы? – спросила Руфь. Её голос прокатился по ближайшим голосам и плюхнулся в Пруд. Её каблуки зацокали по асфальту, как в ужастике, когда каждый твой звук даёт понять мертвецам или призракам, что ты здесь. – Ау-у, есть кто-нибудь? – спросила Руфь, открыв двери отеля «Плаза». Её, как надобно, встретило убранство пятизвёздочного отеля. Многоярусные люстры. Серебро. Золото. Сияющее, блестящее, волнующее! Всё, чем хотелось любоваться и насыщаться. То, где можно было вдохновляться, творить, отдыхать, комфортно работать. На что не жалели много тысяч долларов. Роскошный сон ненадолго перестал быть страшным. «Поднимусь в любой номер, посмотрю из окна на парк» – подумала пленница сновидения, прошагала мимо пустого рецепшна, и, не успев подумать о том, как странно, что и здесь никого нет, столкнулась с рыжеволосым мужчиной средних лет, в пальто поверх делового костюма, в красном галстуке – прямо как у пионера из первого сна. – Извините, – сказала она. – Ничего страшного. Это я должен был смотреть, куда иду. – А вы?.. – Он был очаровательным богатым мужчиной. От случайного столкновения на теле осталось его тепло. – Дональд к вашим услугам. Я хозяин отеля. – О! Здорово. А не подскажете, как пройти в самый лучший номер? – Прямо по коридору и налево, – указал Дональд. – Не бойтесь. – Чего не бояться? Ах! Прямо на пути возник грязный бидон. Он был не столько страшным, сколько неприятным и непонятным. Что он делает в чистом, красивом отеле? Снаружи среди ржавчины кое-где поблёскивала сталь, один кусочек даже отражал шикарный холл, но в самом бидоне плавало что-то изжелто-бурое, как желчь, и чёрное, вязкое, как нефть. Руфь чуть не вырвало; она даже на миг поняла, что это сон, и ощутила, как в реальности её спящую не рвёт, но у неё во рту пенится слюна, как при начале эпилептического приступа. Она закашлялась, зафукала и зажала нос и пожалела, что наяву не может сделать того же. – Осторожно, не перелейте его! – предупредил Дональд, не поднимая рук, но сжав кулаки. – Если вы его перельёте, всё будет в этом дерьме. А женщины найдут ещё один повод подраться. – Какие женщины? – Которых вы увидите потом. – Дональд погрустнел, свесил голову. Волосы его теперь были не рыжими, а желтоватыми, чуть с сединой, линия мощных губ также опущена. – Которых вы увидите потом. Руфь обнаружила, что всё время была одета в белое платье. Не свадебное и не такое, в котором нужно держать лицо перед высоким обществом, а лёгкое, из света спокойной луны. Поднимаясь по лестнице, она увидела ночь, бьющую в окна. Тр-р! Бах! Руфь обернулась. Бидон сам по себе накренился и со всей силы бахнул об пол. Вонючая, липкая, бурая и чёрная жижа полилась из него, орошая полы и ступени. Дональд неподвижно стоял поодаль. Едва жижа тронула его, он исчез, как призрак. Руфи не хотелось знать, что это за зараза очерняет пол и оскверняет труд людей, которые строили это здание и которые трудятся здесь ежедневно. Она начала бояться и слышать собственное сердце, наблюдая, как пол заполняется чёрной жидкостью, вместо лунного света с улицы отражающего какие-то чужеродные, неприятных форм тени. Только бы эта жидкость не потекла против законов физики наверх. Но даже если не потечёт, как потом спускаться? Ждать, пока её уберёт какой-нибудь маг? Убрать самой? Найти, распотрошить старую простынь, связать верёвку или найти готовую верёвку и спуститься через окно? Благо, спуститься можно и невысоко. – А-а-а! – взвизгнула она, завидев на ресепшне клоуна. Кинговского клоуна Пеннивайза. Но страха в её душе было совсем немного и его перекрывала смелость. Руфь боялась стандартных вещей: кромешной тьмы (но не лунной ночи, даже посреди пустого грёзного города, и тем более не ночи с фонарями и гуляющими нью-йоркцами, хотя с некоторыми горожанами, в свете тревожных новостей, стоило быть осторожней), высоты, тараканов (кроме мультяшных из «Огги и кукарачи»), не всей воды, но глубоких водоёмов (у неё была батофобия), и на беду свою неосознанно могла представить посреди моря/ океана что-то мощное, посейдоновского масштаба, вызывающее цунами. Последнее вгоняло её в ледяной ужас. Также в детстве она боялась больниц: уколов, крови, стоматологов и всего такого. Во взрослой жизни она, как в анекдоте, боялась только цен на медицину, но, слава богу, хорошо зарабатывала и могла позволить себе качественное обследование, которое США без трудностей представляли своим гражданам. Смерть Фредди Меркьюри потрясла её и заставила чаще следить за собственным здоровьем, хотя – тьфу-тьфу-тьфу, Руфь стучала костяшками пальцев по подвернувшейся деревянной поверхности – в её справках каждый раз появлялись записи об отрицательных результатах на любые заболевания, по-другому и быть не могло, но обследования раз в полгода она не прекращала, бережёного бог бережёт. Короче, у неё был скудный список фобий. Грёбаный клоун, описанный грёбаным автором, который вставляет слово «грёбаный» по поводу и без повода курсивом, описывает туалетные подробности, в пособии для начинающих писателей вспоминает свою пукающую няню и свою вытертую плющом попу и всё это, как оказалось через три года, связал с миром Тёмной Башни, в список фобий не входил. Благодаря интересу к СССР Руфь даже полюбила клоунов! Её всегда больше всего интересовали гимнасты и жонглёры, их пластичность, выдержка, артистизм и самоотдача, а тут она как узнала про Юрия Никулина – семьянин, клоун, директор цирка на Цветном бульваре в столице РФСФР, актёр, один из знаменитой экранной троицы, фронтовик, две войны прошёл! – так и зауважала его, а вместе с ним остальных клоунов. Руфь понимала, что это переодетые и загримированные люди. Она знала, что некоторые страдают коулрофобией, но её это не касалось. Что касается тех же Бозо и Кларабеля, описанных как похожих на Пеннивайза, она была к ним в целом равнодушна, но не боялась. Рональд Макдональд? Спасибо за жир на боках, дорогой. Ежели некто специально напялил на себя белую бо́шку («skull») с рыжими волосами, несоразмерно большие синие штаны и жёлтую кофту с оранжевыми бубенцами, тоже без надобности крупные, и хочет её этим попугать, пусть найдёт какую-нибудь другую дуру для эксперимента, а ещё лучше пусть никого не трогает. – Привет, Руфь, – делано доброжелательно произнёс клоун. – Оу, ты не хочешь здороваться? – Добрый вечер, – спокойно ответила она, наблюдая за растёкшейся жижей. – Оу, не беспокойся, дорогая. Я всё сейчас уберу. С этими словами клоун выпрыгнул из-за ресепшна, как скейтер. Его бубенцы зазвенели в воздухе. Он приземлился на пол с мягким шлепком. Руфь инстинктивно отодвинулась. Их разделяло футов шесть, не больше, и Пэкстон поняла: это настоящий клоун. Не человек, переодетый в него, а настоящий клоун, настоящий Пеннивайз, убийца детей и иногда взрослых, пришедшая из космоса тварь с ВНЖ в канализации Дерри. Сегодня ночью он – в Нью-Йорке. Ему плевать, что она его не боится, он сделает так, чтобы она начала бояться. Она вроде бы спит, но ей всё равно не хочется, чтобы он осуществил свой план по запугиванию. Если она спит, если всё это нереально, значит, ей никто ничего не откусит, её не убьют, не протащат по канализации до Дерри, но страшный образ отнимет силы, и она не выспится, а для бизнес-леди не выспаться – это тоже своего рода смерть. Он улыбнулся, обнажив острые, ядрёного жёлтого цвета нечеловеческие зубы. У клоуна в руках, на которые были надеты белые перчатки, появились ведро и тряпка. Он наклонился, повернувшись задом в синем костюме к лицу Руфи, создав похабное впечатление, будто сейчас выпустит газы, и начал делать вид, что моет пол. На самом деле в ведре не было ни воды, ни средства для мытья, и тряпку клоун как следует не отжимал. Руфь вскрикнула, когда увидела, что, чем бы ни была чёрная жидкость раньше, желчью ли, нефтью ли, теперь является... – Кровь! Это же кровь! Там, где жижа усердиями Пеннивайза становилась тоньше, появлялись кровавые следы. – Если ты умная, – проговорил клоун, не поворачивая уродливой головы в сторону девушки, – приложи краденую кредитную карту на ресепшне и иди в номер. Иначе будет хуже, чем смерть. – Ага. Руфь обнаружила, что у неё в руках появилась сумочка. Оттуда она достала карту и покорно приложила к монитору на ресепшне, не понимая, что именно отображается на мониторе. – Почему это краденую? – сказала она с дерзостью, поднявшись, однако, поскорее и подальше от Пеннивайза. – Я сама зарабатываю не для того, чтоб какой-то паршивый клоун сомневался в моих финансовых способностях! Тебе до нормальных клоунов ещё расти и расти. Пеннивайз бросил ведро и тряпку и резко обернулся, показывая окровавленные белые перчатки и острые зубы. – Приятель, – рекомендовала смелая девушка, – ты бы попробовал «Масско Дентал» что ли. Улыбка у тебя не ахти. Пеннивайз злился, подскакивая на месте, как обезьяна, но не догонял её, и Руфь спокойно себе зашагала на второй этаж. Она только подумала о том, что ей было бы даже интересно остаться в этом сне чуточку дольше, посмотреть, что выкинет её мозг, как этот самый мозг – ну то есть по сюжету-то Пеннивайз – выкинул следующее. Из холла взмыли к потолку десятки воздушных шаров. Красные, зелёные, жёлтые, синие, оранжевые. Голубые, розовые, серебристые, золотые. Чёрные и белые. Прозрачные и из яркой, толстой резины. Они тёрлись друг о друга с действующим на нервы скрипом, а вверху... – Твою ж мать. Сейчас испортят причёску. Хочу зонт! Сон, сотвори мне зонт. Руфь ожидала, что у неё в руках появится зонтик, но по её воле этого не случилось. – Ну что за хренатень?! Тоже мне обслуживание! «Плаза» лучшая. «Плаза» лучшая. Руфи пришлось терпеть издевательства над её причёской, лицом и платьем, в то время как шары всех цветов, достигая потолка, не только повисали под ним, но и лопались и из них текла кровь. Мысли о том, что это действительно кровь, с запахом железа, а для женщины к тому же – с привычным раз в месяц запахом, сопровождались отвратительным хохотом Пеннивайза и звоном его бубенчиков. С головы до ног красная, Руфь поймала своё отражение во весь рост в одном из зеркал на втором этаже. «Теперь я кинговская Кэрри, – подумала она. – Надо бы освежиться». Сумки и карты у неё уже не было. «Ладно, не важно. Это были фантомные сумка и карта. Мои настоящие вещи дома, на месте». Номер её был большой и красивый, с элегантно застеленной кроватью, с цветами и мороженым. Всё было прекрасно кроме «маленькой» мелочи: в душе кто-то мылся. Оттуда шёл пар и слышалась музыка. Мужской голос противненько пел про людей, которые прыгают из окон, потому что у всех них депрессия, и про людей, которые прыгают из окон, потому что весело горит огонь, а им не подвластна огненная стихия. «Они упадууут, а их дома родные ждууут». «За тобой придёт смерть с косооой. Пока можешь, работай, гуляй, громчеее пой». Мелодией песня очень напоминала ту весёлую песенку, которую пел дядя Кевина из «Один дома – 2», но слова невидимый исполнитель подбирал всё более гадкие: ему нравилось петь о том, как кто-то умирает, и чем мучительнее была чья-то смерть, тем ему становилось веселее. Руфь уверенно открыла дверь, дабы посмотреть на такую наглость. Убрала липкую красную прядь с лица. В ванной, удерживаемый верёвочками, непонятно где крепившимися, мылся синий надувной клоун с красным носом. – Кыш отсюда, извращенка, а то сейчас как съем! – сказал он, и у него во рту надулись белые резиновые зубы. Руфь посчитала, что по закону сна даже такими зубами он сможет её укусить. Она прикрыла дверь в ванную и услышала стук в свою комнату. – Чаевые! Дайте чаевые! – хрипел кто-то голосом зомби. Стало неприятно находиться в номере. Хотелось выскользнуть из этого здания. Лучше настоящая «Плаза», а не эта злая фантомная копия с кровью и клоунами. – Чаевые! – Дверь распахнулась, и в номер действительно ввалился зомби. – Да ну тебя, – сказала Руфь. – Ну вас всех. Она больше не походила на Кэрри Уайт из произведения Кинга. Кровь с тела и одеяния исчезла. Лунное платье засветилось. Тонкая ткань его показалась вторым телом. Под платьем не было складывающего движения белья. Руфь, почувствовав себя ведьмой из известного русского произведения писателя, который, говорили, сидел на морфии, скользнула к окну, распахнула его и с визгом устремилась вниз, к Пруду. Под ней пронеслась не пустая, а полная людей, машин и огней жизнь. Люди её не заметили и не услышали. Над ней светила и лечила, как целебная мазь, луна. Подлетев к Пруду, девушка спикировала вниз так ловко, будто всегда занималась дайвингом или всегда была птицей. После стремительного горячего полёта вода заласкала её, как прохладные руки любовника, которого у неё не было и которого за навесом успешной жизни ей так не хватало. Лишь в этот момент страшный сон сменился эротическим. Коснувшись дна, Руфь вынырнула и тут же почувствовала, что вода уже не такая ласковая, а тягучая, чужеродная, тёмная. На секунду она испугалась, что ей довелось скупаться в той «нефти», оказавшейся кровью, но этого вещества на её теле не было. – А? Нью-Йорка кругом тоже не было. Был какой-то не то остров, не то полуостров, не то богом забытое пристанище, очерчённое высоким хвойным лесом и озерцом или речкой, куда сновидящую перенесло из Пруда. Здесь было довольно холодно: Руфь предположила, что в настоящей жизни она раскрылась, и что-то не давало ей проснуться, натянуть на себя одеяло. Она вышла из озера, наблюдая, как у костра водит хоровод много человек, одетых в национальные костюмы. – Пятнадцать, – сказала она, быстро сосчитав их. Она помахала людям. Они также приветствовали её. Все пятнадцать человек улыбались, размыкали руки лишь затем, чтобы угоститься и угостить гостью изысканными блюдами, возникающими тут же у них в руках. Никто из пятнадцати людей не был ни Копперфильдом, ни Гудини, но они из ниоткуда материализовывали музыкальные инструменты и играли на них. Руфь сразу поняла, кто они, и призналась: – Я знаю, что вы – республики. – Оу, конечно, знаешь, – сказал ей противный голос Пеннивайза. Руфь тревожно осмотрелась. Взглянула на небо. С луны, как это было в экранизации «Оно», к ней обращалось лицо клоуна: – Конечно, знаешь. Очень хорошо. Ты умная, ты всегда была умной, Руфь, мне бы не удалось прибить тебя к клубу Неудачников с надеждой съесть вместе с ними. Но, я подумал, – клоун заложил белую, с лунным оттенком, перчатку за лунно-рыжие клочки волос на лунно-белой лысой голове, – тебе будет интересно взглянуть, чем всё закончится. – Ты достал меня! Клоун сделал печальную гримасу и заплакал, как в цирке, широкими водяными линиями искусственных слёз. Брызнув с луны полукругом, словно какой-то паранормальный дождь, они распугали республики. Те завизжали и бросились врассыпную. Сам разрыв Руфь не испугал: она, в конце концов, знала о распаде СССР, для неё это было не таинством, не гипотезой политаналитика, а состоявшимся фактом. Её поразила метафорично показанная боль всех народов, которая отразилась и на ней. Луна, заражённая Пеннивайзом, как дерево – спорыньей и ботритисом, угрожающе висела над частью лесного тёмного мира, ограниченного подсознанием Руфи и информацией, транслируемой в её сонную голову непонятным мистическим образом. Тринадцать человек исчезли. Осталось две женщины. «Те самые, – подумала Руфь, – которых я должна была увидеть». Большой силы воли стоило ей не подать виду, что именно ей снилось, когда Леонид заговорил о реслинге. Всё было! Эпизод в эпизод! И реслинг между двумя сёстрами, и громогласный голос ведущего, и страшная боль в голове одной из сестёр – метафоричная Чернобыльская катастрофа, и обвинения сестёр в бедах друг друга. Человек, живущий до катастрофы, не мог понять всего, что говорил такой сон, но Руфь поняла почти всё: страны разъединились, и отношения между республиками стали натянутыми, а то, что некоторых деталей не может понять даже она (например, что такое «ноги»), означает только то, что человечество не остановилось в кознях, ненависти, боях, зомбической злобе. Руфь ахнула, закричала и зарыдала – настоящими, а не цирковыми слезами, во сне и наяву, согнулась пополам, ощущая, как рёбра сдавливают органы в середине туловища, когда звёзды снова упали на землю, месяц снова раскололся, а обе девушки пали. – Но если каждый начнёт драться, падут все! – прокричала она раз. Другой. И третий. – Падут все! Падут все! Все! Все! Все! – Конечно, – грустно отозвался Дональд, возникший рядом с безжизненными телами девушек. Боже! Они обе были красивыми, сильными, добрыми женщинами. Какое дерьмо заставило их участвовать в «реслинге» не на жизнь, а на смерть? В угоду какого зла кто-то добрый обязан стать злым и пойти друг против друга? Руфь хотела и не хотела знать обо всём, что произойдёт в будущем. Слишком страшно было столкнуться с точными датами и конкретными именами в скоплении новых человеческих ошибок, но ещё более страшным было ничего не предпринимать. Руфь ценила домашний уют, но это не означало, что она была готова сидеть на попе ровно. – Вы можете что-нибудь сделать? – взмолилась Руфь. – Всё, что в моих силах. Но действовать должен не только я. – Каждый человек должен хорошо поступить. Я понимаю, – Руфь провела двумя пальцами по подбородку. Всякий раз, когда она хотела посмотреть, что же случится дальше, воскреснут ли, помирятся ли девушки, сон насмешливо обрывался. Она хотела получить подсказку: что именно ей делать. Во сне подсказка не приходила, но наяву, в который раз пересматривая «Мисс Конгениальность», Руфь зацепилась за лейтмотив конкурса красоты – мир во всём мире. В фильме идею мира, идею борьбы с преступлением и защиты красивых, умных, добрых женщин несли полицейская под прикрытием (конечно, её любимая Сандра Баллок) и очаровательные, талантливые конкурсантки. А чем она, экономистка, хуже? Алрой говорил, она похожа на Мишель Пфайффер и Кэмерон Диаз? Может быть. А может быть, и нет. В любом случае у неё во всех смыслах есть лицо, есть внутренний стержень, да и внешнее развитие, у неё есть мысли, увлечения, планы, мечты, мировоззрение. Слава богу, у большей части человечества есть всё то же самое, не все зазомбированны тем или иным сволочным отношением к ближнему. А значит, большинство людей могут быть добры, отдавать добро другим людям и глобально изменить мир к лучшему. Раз. Два. И три. Всё гениальное просто! Фразу «Хочешь изменить мир – начни с себя» нужно всего-то расширить до этакого «бизнес-плана», в котором ты будешь влиять и на себя, и на других. «Мисс Конгениальность» давала понять, что даже там, где не обойтись без пистолета и полицейского значка, в дело вступает и побеждает красота – души и тела. Некоторое время мисс Пэкстон была благодарна странноватым, мистическим снам. Ей было интересно разгадывать их, а если никаких догадок/ отгадок не находилось, размышлять и всё время приходить к новым выводам, которые несли её вперёд, как паровоз – поленья, кинутые в паровой котёл. Но в каждом сне были элементы ужасов и читались социально неблагоприятные вещи, бьющие по психике и отнимающие силы. По будням эти сны не давали выспаться перед работой, по выходным – вклинивались в святые святых: в отношения с дочерью, с матерью и отчимом (золотой человек, маме повезло), с немногочисленными, но столь важными друзьями! Больше всего сил отнимал пионер с жуткими глазами. В скором времени – впрочем, почти через два месяца после откровенного разговора Руфи с Моникой, как будто уже в другом измерении – вышел ремейк старого ужастика «Тринадцать привидений». Будучи в том состоянии, когда фильмами ужасов хочется лечиться, перебивая другие боли и страхи, Руфь проглотила этот ремейк. Алрой Спанджен был ближе, чем когда-либо и по крупицам вытаскивал её из вселенной, живущей по принципу «Напугай всех» вместо «Мира во всём мире»; из вселенной, куда Руфь провалилась, будто девочка, наступившая на хлеб; из реальности, в которой она добровольно расшатывала психику и под предлогом любви к винограду потянулась к красному вину; из реальности, где ей хотелось бояться, потому что большинство добрых фильмов, книг и событий легко доводили её до слёз, пережить которые было значительно труднее жуткого вида изрезанной Сердитой Принцессы, серокожего Шакала (Знака Зимы в Аду) с клеткой на голове, коричневого Молота со свирепым взглядом и прошитого пулями мёртвого серийного убийцы Джагернаута. А Первенец, отмечала Руфь, со своей ухмылкой напоминал пионера из её сна, и стрела, торчащая из его лба, почти так же страшна, как разноуровневые, больные глаза. «Мама!..» – говорила Сандра и обнимала мать с остекленевшим взглядом. А Руфь, движениями ленивца, наконец решившего спуститься с ветки, обнимала Сандру в ответ и бросала взгляд на пустую полку, на которой раньше стояла её сменная обувь – лакированные чёрные туфельки, и плакала: «Они были совсем новые! Мои туфельки!» Алрой, на всякий пожарный перевернув её запасные тапочки подошвой вверх, дабы убедиться, что правильно помнит размер ноги (тридцать девятый), заказал в элитном магазине и поставил на ту же полку бежевые туфли-лодочки, похожие на советские. В то же время мать с Моникой купили для Руфи новые демисезонные сапоги, то есть они принесли ей добрые слова поддержки, а сапоги – так, в придачу, чтобы была лишняя пара. Когда она рассмеялась и поблагодарила «Ах-ах, спасибо большое. Если меня задарят сотней парой обуви, я буду похожа на Кэрри Бредшоу», не отославшись к Кэрри Уайт и другим ужастикам, когда лицо её вмиг посвежело, Алрой облегчённо вздохнул: вот он, момент, когда эта женщина станет прежней. «Хорошо, что так скоро. Хорошо, что так скоро». В день летнего солнцестояния, посреди череды кошмаров, ничего кошмарного Руфь не видела. Почти спокойный, приятный благодаря молодому человеку, сон повторялся в разных вариациях до августа. Ей приснилось, как она выходит из метро, причём изначально находится не на станции, а у самого выхода, перед ступенями наружу. По входу нельзя понять, чьё это метро – американское, а может, русское, украинское или дальневосточное, названия станций нет, других пассажиров нет. Международная люминисцентная «М» – яркая красная точка в серо-зелёном мире тёмного, ночного, неясного леса, при этом куда более величественного, чем «опушка», на которой выясняли отношения республики. (Был бы Руфи известен фэндом, она бы сравнила происходящее между республиками с «Хеталией», но «Хеталия» стала известна только через семь лет). Воображение не рисовало ничего, что было бы позади, но спина чувствовала, что за ней тоже простирается лес. Справа на чёрном фоне всегда располагалась чёрная дверь, перед которой у Руфи не было страха. Она просто знала, что входить в чёрные двери небезопасно, даже если теоретически за ней тебя ожидают бабочки на фоне яркого солнца. Когда она смотрела на дверь, появлялся проводник – чарующий, сексуальный парень, блондин или брюнет, похожий на исполнителя проходных ролей в телесериалах и не похожий на Алроя. Проводник спрашивал: – Мы войдём в чёрную дверь? – Нет, – всегда отвечала Руфь. Он молчаливо соглашался с её решением. Они шли рядом или взявшись за руки по тёмному лесу. Лес светлел. Становился серым, сизым, оранжево-розовым и ярко-зелёным. Темнота сменялась рассветом и полднем. Илистая, грязная дорога, идущая посреди леса, сменялась твёрдой землёй и благолепными освежающими фонтанами. В конце сна всегда был водопад. С августа – месяца изменений в природе, в быту, в политике, на работе, во всём – продолжились кошмары. Пионер возникал не раз и не единственный терроризировал сновидицу. А погибшие сёстры/ подруги не единственные травмировали её. – Экологические проблемы до добра не доводят, – рассудила Моника, одинаково усердно думая об обоих снах подруги. – Я про твоего пионера. А кто, интересно, женщины, которые дрались? – Бывшие республики Советского союза. Это было понятно по национальной одежде и национальным блюдам тех людей и по тому, что их было пятнадцать. – Интересно. То есть они водили хоровод – это типа как Союз был целой страной, а когда их кинуло врассыпную, Союз распался? – Да. – Тогда я не понимаю... Ты же сама разгадала значение сна. – Но не всё. – Для чего тебе моё мнение? Просто нужны свободные уши? Руфь нахмурилась. Обиделась сама на себя. Взглянула на небо. Стоял такой чудесный день, да, сильно жаркий, но так и должно было быть: лето законно прощалось с горожанами. К чему портить этот день – встречу выпускников, еду, шампанское, мороженое, наконец, Центральный Парк – повестью о страшных снах? Да, ей нужны были «свободные уши», и ей стало очень стыдно перед Моникой. – Извини, я не хотела тебя использовать. Руфь встала, поправила платье. – Постой, – Моника восхищённо провела по ткани: – Какое всё-таки платье у тебя красивое! – Мы вернёмся в кафе. – Потом! Зеленью хочу подышать. – Я не хочу, чтобы ты слушала меня из вежливости. Нельзя грузить человека такими вещами. – А я хочу погрузиться. Мы ещё успеем наболтаться с нашими друзьями. Садись, – Моника буквально силой усадила Руфь на скамейку, будто это была не скамеечка напротив ларька с мороженым и беговой дорожкой, а скамья подсудимых. – Ну, чё там дальше? – резво спросила она. – Вампиры? Оборотни? Зомби? Ведьмы? Пионер вырос и стал ведьмаком? – Нет, – засмеялась Руфь, однако вместе со смехом даже в жару у неё по спине пробежал холодок. Вампиры и оборотни ей, слава богу, не снились. В одном из снов ей привиделась собственная квартира. Она была одна: Бекки с Сандрой ушли как раз на прогулку в парк. Руфь увидела следы босых грязных ног, ведущих в комнату Сандры. Испугалась, но, как зачарованная, пошла по следам. В детской играл знакомый больной мальчик. Он был юнее, чем обычно, лет четырёх-пяти, а вёл себя и того младше. Руфь вздрагивала всякий раз, когда он трогал вещи Сандры. Она была напугана, но ещё больше – возмущена. Он возьмёт куклу, а она ему: – Что ты делаешь? Он осмотрит куклу, вертя своими разными глазами, пропищит «А блятик слядил зя зеной с зилёным беноклем!», возьмётся за конструктор, а Руфь сразу: – Положи на место. – А тепель смятли ты! – воскликнул пионер. Говорил он по-русски, а Руфь слышала сразу два языка, один поверх другого. Он взял в ручонки цветные пластмассовые круги и давай неспешно нанизывать пирамиду: внизу – самый большой фиолетовый круг, затем – всё меньше и меньше, розовый, жёлтый, зелёный, красный, синий, самый маленький салатовый и оранжевый конус. Не успел он поднести конус к пирамиде, как та с грохотом рухнула. Руфь вновь обратила внимание на ноги пионера, разной длины и формы, одна из них непомерно длиннее другой, практически кость, а не нога. «Боже! Да она чернобыльская!» – подумала Руфь, не представляя, насколько права. Существо попыталось собрать пирамиду заново, но бросило эту затею и спросило чужим голосом: – Тебе нравится то, что я делаю? Разве не красиво то, что я делаю? – Мамочки! – Этот голос произвёл то впечатление, которое не получилось произвести у Пеннивайза – напугать до смерти. Мисс Пэкстон не покидало чувство, что больной мальчик был только жертвой, а им управляло нечто более сильное, что-то жестокое и опасное. – Я чего-то боюсь, – сказала Руфь Монике. – Не во сне, а в реальности. Я не подаю виду, что мне страшно. Мне хочется верить, что всё будет хорошо. Но я вспомнила кое-что, что произошло у нас на работе восемь лет назад. – Восемь лет назад ты даже кофе не подавала. И меня там тоже не было. – Да, мы там тогда не работали, но другие люди работали и знают... Я вспомнила, потому что темнокожий муж Джанет – Том. Темнокожего мужчину, который чуть не погиб зимой, тоже звали Томасом. Двадцать шестого января заминировали грузовик в нашем подземном гараже. Томас мог погибнуть, потому что как раз направлялся к своему авто, но передумал. – Родился в рубашке. – Он-то да. Но больше тысячи людей тогда ранило! – Да, кстати... Я читала об этой истории в газете. Ну что поделать, если мы живём в Америке! – Если это намёк на мой любимый СССР, он тоже не был оплотом надёжности. – Ну что поделать, если мы живём на земле! – перефразировала себя Моника, позволив улыбку. – Думаешь, повторится что-то плохое? И твои кошмары приблизят беду? Рут, родная, это магическое мышление. Твой мозг замечает негативные изменения в реале, фиксирует их и преображает в кошмары, а потом – хопа! – какой-нибудь грузовик опять окажется заминированным или с неисправными тормозами, кирпич на голову прохожему упадёт («Булгаков» – вспомнила Руфь фамилию писателя, который создал роман про Сатану, Мастера и Маргариту – ведьму, на которую она походила в первом своём сне), а ты, такая, скажешь: «Ой-ой-ой. Да ведь я это видела, я это предчувствовала». Так ты думаешь? Она говорила эмоционально, но не насмешливо, как могло бы показаться. – Наверное, так. Ну что ж, если у меня магическое мышление, мой мозг компенсирует напряг на работе с помощью магии. – Твой мозг тебя насилует, – не согласилась Моника. И цинично добавила: – Без презерватива и без смазки. – Моника! – Да он в наушниках, – сказала Моника о молодом желтокожем бегуне в дредах, который не услышал её, но всё же ей самой стало неловко от своих слов. Она переждала, прежде чем спросить, повертев, как зелье – ступой, воздух растопыренными пальцами: – А вот эти вот кошмарики – это всё или есть ещё что-то, что мучило твою голову?.. О-о-о! Подруги повернули головы. Навстречу им шли радостные и солнечные Оливия и Саша. – Ах, вот вы где! – воскликнула Оливия. – Мы вас ждём. Без вас будет скучно, – сказала Саша. – Так что не вздумайте уединяться вдали от нас до вечера. – Мы вернёмся через... – Моника посмотрела на часы. – А скоро. Постараемся скоро. – Ты ведь вернёшься? – спросила озорница Саша у Руфи. – Да, конечно, – улыбнулась та. Подруги ненадолго попрощались. Руфь посмотрела в сторону уходящих однокурсниц, в сторону кафе и рассказала про сны по мотивам «Сияния». Раз за разом Руфь оказывалась то в гостинице «Плаза», где до неё больше не докапывался Пеннивайз, то в отеле «Оверлук» из «Сияния», где не было ни сходящего с ума Джека Торренса, ни его пугливой жены, ни их сына со сверхъестественными способностями, ни негра-повара, ни жуткой толстой старухи. Реки крови не сочились из стен. Её сводило с ума одиночество среди убранных невидимыми горничными этажей, лабиринт запутанного разума. – Есть здесь кто-нибудь? Хоть кто-нибудь?! – закричала она на третий свой сон, пришедший на среду двадцать девятого августа. Невидимый беззлобный голос как из рупора ответил, что какая-то музыкальная группа снимала здесь клип в лучших из лучших номеров, а дальше начал нести откровенный бред. Вроде: «Я не могу назвать тебе группу, потому что у писательницы, для которой ты являешься персонажем, могут быть неприятности. Большие неприятности, если она скажет, что слушает их». – Что это за бред? – так и спросила Руфь, расставив «руки в боки». Королевишна пустынного «Оверлука». – Я живой человек! Как я могу быть персонажем чьей-то книги? – Мир многогранен, – ответил голос. Руфь вздрогнула, когда у её лица неожиданно прожужжали и исчезли в никуда две пчелы. – Иногда возможен слом четвёртой стены. Тебя ввели в книгу ради мира во всём мире, ради того, чтобы тобой прониклись и тебя не ненавидели. Чтобы ты любила и была счастлива. Руфь хмыкнула: – Я – счастлива?! Про меня не может писать женщина. Про меня пишет какой-то старый извращенец, которому приятно поиздеваться надо мной, вот и всё. – Поиздеваться? Разве твоя дочь, мать с отчимом, друзья, и работа плохи? – Нет. Они – никогда. Я имею в виду... Я не могу быть с Алроем, и мне больно. – Прости писательнице сублимацию. Руфь совсем не поняла про сублимацию, но задумалась о другом: – Что такого в том, чтобы слушать какую-то группу? Я слушаю советскую музыку, и мне ничего не угрожает. Если кто-то кому-то угрожает из-за музыки, кто он такой, кем возомнил себя?! – Писательнице никто не угрожает, но она всё равно боится. Люди говорят добрые слова и совершают добрые поступки. («Как Фредди Меркьюри» – подумала Руфь). Люди хотят мира и счастья на земле. («Как конкурсантки в "Мисс Конгениальность"»). Писательница солидарна с ними, желает того же самого и пишет об этом. У вас с ней одинаковые цели. Но добро наказуемо злом. Она переживает, что кто-нибудь постарается устроить ей ад вместо жизни, если она взболтнёт лишнего. По́лно об этом! Ты должна кое-что увидеть... Ты должна пройти через это... Твоё настоящее случилось двадцать три года назад. Тут появились близняшки из «Сияния». Они возникли посреди коридора напротив Руфи. Их кукольные лица были светлы, но не бледны. От коричневых, уложенных волнами волос пахло детским шампунем. Белую вышивку и белые бантики на голубых платьицах словно только что обласкало, согрело солнце. Казалось, и в конце коридора их троих (четверых, включая неизвестного глаголящего) ожидали тепло солнца и родной город! Всё было настолько хорошо, что... «Всё это добром не кончится, жди беды» – только-только вспомнила Руфь фразу Зелёного из «Тайны третьей планеты», когда одна из неподвижно стоящих близняшек закричала от неведомой дикой боли, покосилась и упала. Руфь вскрикнула, округлила глаза – и вслед за первой упала вторая девочка. Эта сцена так напоминала гибель девушек-республик! Не считая того, что никакой ссоры, никакой драки не случилось. Они просто спокойно стояли и вдруг упали, после чего так и не поднялись. Больше Руфь ничего не снилось. Больше ни ей, ни Монике никакие трактовки сна на ум не шли. «До чего же на поверхности лежал ответ» – будут думать они потом. – Мне голову печёт, – пожаловалась Моника и, как мурашкой, почесала волосы. – Мне тоже. – Ладно, пойдём наконец-то в кафе, а то тебе тоже напечёт и от жары ещё что-нибудь почудится. – Мне легче от того, что я рассказала тебе обо всём. Моника покачала головой: мол, всегда к твоим услугам, подруга, но ещё что-нибудь в этом роде – и тебе понадоблюсь уже не я, профессиональный психолог или психиатр, а лучше взять отпуск. – Пойдём к кондиционеру. Слово «кондиционер» волшебно подействовало на Руфь. Она полетела в кафе, как на крыльях, и вновь присоединилась к однокурсникам, без стеснения и зажатости общаясь с ними на самые разные темы. В кафе «Друзья», унося слушателей в особенный мир небесного светила, нежности, страсти, современности и ощущения полноты жизни, играла песня «Summer son», «Texas». Встреча выпускников, однако, осталась в прошлом и теперь сама стала сном. Недолгий летний день сменился первобытным ужасом пробуждения в непонятном месте. У Руфи быстро забилось сердце, подскочило давление и заболела голова. Она подпрыгнула не на своей, но на знакомой с некоторых пор кровати, не у себя квартире, а в хижине, и, увидев перед собой двух очень разных парней, не сразу вспомнив, кто они, протянула: – Мне приснился такой жу-уткий сон... Как будто я была с друзьями в кафе на пятьдесят девятой стрит, а потом меня перенесло в параллельный мир... к советскому юноше и ирландцу с «Титаника». – Это был не сон, – сказал «советский юноша». – Но не волнуйся. Сейчас ты в полной безопасности в нашем Нигде. – В вашем Нигде?! – подпрыгнула Руфь, осмотрелась и протёрла глаза: – О боже... Святой Самсон, унеси нафиг этот сон. Как же я хочу домой! – Я тоже. – И я.