Глава девятая, в ней Шен нервничает и ест канноли

      От новой зубной пасты у Стефани щипало дёсны. Тёплый травяной чай будто лезвием проходился по истерзанным слизистым, и Стефани, десятью разными способами на пяти известных ей языках обругав Колгейт, обещавший бережный уход за чувствительными зубами, вылила чай в раковину. И ведь предъявить им нечего, про дёсны-то нет и слова.       На столешницу запрыгнул чёрный кот. По обыкновению строгая с проказами Оникса Стефани лишь покачала головой и пригрозила пальцем. В последние несколько недель анимаморф ходил понурый, не поднимая ни глаз, ни ушей, ни хвоста. Его не интересовали даже воздушные шарики на полу и бумажные ленты, свисавшие с потолка — комнату украсили для вечеринки в честь инициации Новы, которая должна была вот-вот начаться в Ватикане. Стефани почесала голову Оникса, скорее от привычки, нежели кошачьего задора боднувшего ладонь в ответ, и открыла холодильник — к возвращению ловчей она собиралась испечь её любимое печенье с шоколадной крошкой.       Сливочное масло, шоколадка и яйцо. Ей не нужны были весы, чтобы отмерить сто грамм масла и двести грамм муки — с годами руки ведьмы начали чувствовать момент, когда нужно опустить нож или приподнять носик бумажного пакета. С сахаром было сложнее и проще одновременно — госпожа повар всегда добавляла его по настроению.       Оникс зевнул и переступил с лапки на лапку, лениво наблюдая за соседкой. Когда Стефани зашуршала упаковкой сливочного масла, он, наконец, приподнял уши.       — Будешь? — травница поддела ножом небольшой кусочек и показала Ониксу.       Кот поочерёдно моргнул сначала зелёным, а затем голубым глазом, но не сдвинулся с места.       — Больше не дам, — Стефани взяла маленькую мисочку для соуса и, проведя ножиком по бортику, оставила на дне кусочек масла, — Хорхе и так ругается, что я тебя балую, а ты переедаешь, маешься с животом, а потом его растения подъедаешь.       Оникс тяжело вздохнул и закатил глаза — ответить ему было нечего. Не только потому, что говорить в теле кота он не мог, но и потому, что травница была права.       Стефани поставила мисочку перед Ониксом и плюхнула остатки масла из пачки в пластиковую тарелку. Кот аккуратно присел и медленно, чтобы ощутить все оттенки вкуса, что прятались в крошечном кусочке, облизнул угощение. Стефани улыбнулась — она никогда не спрашивала о самочувствии и не давала советов, она готовила еду.       Пока масло в миске плавилось в микроволновке, пришёл Шен. Растрёпанный и помятый после сна, он хмуро поздоровался со Стефани и заварил зелёный чай с жасмином. Яркий цветочный запах наполнил комнату, и Оникс, уже расправившийся с едой, несколько раз натужно чихнул. Не от сильного желания напакостить чернокнижнику, а лишь выказывая ему привычный уровень утреннего дружелюбия. Шен лишь закатил глаза, отвечая обыденным уровнем расположения Ониксу, и сел за стол.       Взбив венчиком растопленное масло с яйцом и сахаром, Стефани вскрыла шоколадку. Сто грамм сладкого счастья сразу начали плавиться от тепла пальцев. Привычным движением травница отломила полоску и откусила больше половины. Двенадцатью граммами меньше или больше — ну и кто заметит?       Часы в коридоре пробили девять утра. Будто не веря, Шен, за пять минут сделавший из чашки лишь глоток или два, перепроверил время по часам, висящим над телевизором. В то утро он был нервным. Дробя ножом на разделочной доске шоколадку в мелкую крошку, Стефани то и дело поглядывала на чернокнижника. Практически не моргая, Шен рассматривал стикер с надписью «Амато», налепленный на обложке тонкой чёрной папки, которую утром на столе оставила Веспер. Общая информация и копии фальшивых документов, ничего интересного или важного; Хорхе, у которого была единственная копия ключа от двери, должен был занести её в кабинет Веспер.       Раскрошенный шоколад отправился к взбитому с сахаром и яйцом маслу, и Стефани, пробежав пальцами по спинке занятого умыванием Оникса, открыла кухонный шкафчик над его головой. Мука, разрыхлитель, пакетик ванилина… Соль! Выругавшись себе под нос, травница переложила пакет с мукой в левую руку, а правую запустила на верхнюю полку шкафа. Маленький пакетик кетчупа из Макдональдса упал вниз, ударив анимаморфа по носу. Оникс подскочил и обиженно посмотрел на Стефани.       — Извини, ушастик. Давай выброшу.       Поддев пакетик соуса лапкой, кот пододвинул кетчуп к краю столешницы, где травница подцепила его пальцами и по пути к кухонному островку кинула в мусорное ведро, чуть не уронив туда ещё и муку.       Когда немного нужного количества муки оказалось в миске Стефани всё перемешала и всыпала ещё — достаточно, чтобы тесто было не липким, но и не тугим — и плюхнула на получившуюся горку немного ванилина, соли и разрыхлителя. Оникс внимательно за ней следил, и травница, хоть и была свободна от предрассудков и влияния чужого мнения, тщательнее обычного вымыла руки, прежде чем начать замешивать тесто — ей было приятно внимание к своему труду. Сначала одна, а затем и другая рука опустились в стеклянную чашу. Не нежничая, но и не переустердствуя, ведьма принялась сминать-разминать тёплую массу. Проходя между пальцев, тесто немного плавилось и, образуя единую бежевую консистенцию в коричневую крапинку, начинало дарить помещению запах из смеси ванили и шоколада.       Шен тяжело вздохнул и поднял чашку с блюдца, но так и не донёс до рта. Длинные пальцы замерли у ободка. Стефани покосилась на тарелку, накрытую бело-красным полотенцем в клетку — там лежала трубочка канноли, которую она припрятала для себя, пока накрывала завтрак для Веспер; сама Стефани не любила завтракать рано утром второпях. С возрастом начинаешь иначе ценить время и мгновения, которые дарит тебе вечность, госпожа с иссякаемым запасом радушия.       Стефани родилась в семье стыдящихся своего происхождения и способностей магов. И мать, и отец всю жизнь стремились доказать соседям, знакомым, коллегам, да и просто прохожим, что они безобидны и не претендуют на величие, которое в самых тёмных фантазиях религиозного сообщества могла дать им магия. Они отказывались от амбиций и собственных желаний в угоду общественному мнению, за серой и безыдейной жизнью пряча личности. Привить подобную «благодетель» дочери они не смогли: Стефани не смущало то, что она Другая, но, глядя на родителей, девочка видела лишь страх и скованность собственными переживаниями, а не спокойную и степенную жизнь. Законсервированные временем, её родители, подобно мухе в паутине, зависли в одной точке и не стремились выбраться.       Стефани до ужаса пугала перспектива так и остаться лишь Другой, не имея за собой никаких иных достижений, поэтому когда ей было пятнадцать, девочка сбежала из дома. Перебираясь от друзей к знакомым и обратно, она хваталась за любую возможность жить. В шестнадцать она не спала сутками и едва ли могла сварить яйца, не выпарив из кастрюли всю воду. Лишь в двадцать три поняла, что не каждый парень заслуживает внимание, а пасту нужно забрасывать в кипящую воду, а никак не холодную. В сорок один узнала, что не всему стоит говорить «да», а пиццу можно испечь самой. Все те годы, предшествующие её новому рождению после отхода от дел, она бежала, хватаясь то за мечту, то за то, что она громко называла миссией или предназначением. Спасение Других, рисование, культ вечной жизни, вязание плюшевых вагин, йога, походы в кафе с экспресс-свиданиями после работы. Стефани казалось правильным браться за первое же подвернувшееся предложение, ведь именно такая жизнь в книгах умных и многое сделавших людей выставлялась полноценной и правильной, не то что у этих вот всяких! Годы шли, а сил и радости у травницы оставалось всё меньше: вязание бесило, после йоги выскакивал шейный позвонок, а в делах за права Других она вовсе никогда не видела перспектив, хотя и боялась в этом самой себе признаться. Было страшно остановиться, но продолжение этой беготни выглядело вовсе невыносимым.       И Стефани остановилась. Удалила номера кошмарных бывших, продала дорогие наборы кистей и холсты, уволилась из аптеки римской подпольной клиники для Других, купила кофеварку и кулинарные мешки на распродаже. Жизнь остановилась, но стала ясной и простой, как и то, что фарфалле — это не только бабочки, но и макароны.       С каждым годом Стефани понимала, что молодость и энергия, которую она даёт, переоценена. Когда тебе двадцать, тридцать, сорок, ты всё пыжишься, стараясь сохранить то, что люди принимают за достоинство. Ты ненавидишь, презираешь, хочешь, влюбляешься, — Стефани кинула взгляд в сторону Шена, звякнувшего блюдцем, — но стыдишься в этом признаться, таская за пазухой груз, который в реальности не смог бы с места сдвинуть и танк. После шестидесяти лет сеньорита Стефания Карризи перестала отказывать себе в удовольствии быть грубой и прямолинейной, а в шестьдесят три даже научилась не скрывать нежных чувств. Выходило это, правда, иногда не слишком понятно для окружающих, ведь женщина не тратила впустую слов. Стефани готовила.       Замешав тесто, травница собрала массу в неровный шарик и вымыла руки. Влажными руками она взяла полотенце, которым было накрыто канноли, и вытерла руки, а саму тарелку с пирожным отнесла на стол и поставила перед Шеном. Тот вздрогнул, будто по принуждение вынырнул из глубокого сна, и удивлённо посмотрел сначала на тарелку, а потом на саму Стефани. Шен любил канноли.       — Спасибо? — как всегда, будто спрашивая, а не утверждая, поблагодарил чернокнижник.       Стефани важно кивнула и взяла папку со стола. Сопровождаемая внимательным взглядом Шена, она дошла до шкафчика с посудой у холодильника и, привстав на цыпочки, закинула ту наверх. Имя сеньориты Амато, в ту минуту входившей в зал для проведения процедуры инициации, покрылось пылью.       Опытная в вопросах жизни Стефани не смотрела на остальных высокомерно, подобно мудрецам из детских книжек, чьи виски тронуты сединами, а души покрыты льдом. Её собственный путь изначально был пропитан чужеродным её разуму и телу ритмом и страхом, что шёл не от сердца, а разума. Потеряв время и найдя собственный путь и успокоение так поздно, она пыталась помочь остальным обрести гармонию здесь и сейчас, даже если для этого нужно пожертвовать вкусным пирожным и смыть с пальцев пыль.       Разогретая до ста восьмидесяти градусов духовка гудела, раскаляя свои металлические внутренности, а Стефани, отрывая маленькие кусочки теста, катала из него шарики между пальцев. Они не всегда получались одинаковыми — некоторые норовили то ли спародировать юлу, то ли вовсе превратиться в овал. Травница не злилась. Приплюснув торчащие из некоторых шариков хвостики, она складывала их на пергаментную бумагу. Не слишком близко, но не далеко — чтобы печенья не слиплись, но и не пришлось брать второй противень.       Оникс уже дремал на столешнице, когда Шен доел канноли и залпом допил остатки чая. Дел у чернокнижника не было, поэтому он вымыл свою чашку, блюдце из-под пирожного и кучу тарелок, которая лишь росла со вчерашнего вечера в раковине. Когда Стефани поставила в духовку печенье, слишком весёлый для унылого четверга диктор из бубнящего круглые сутки радио сообщил, что в Риме сейчас прекрасные плюс пятнадцать, а время — обворожительная половина десятого. Скоро должна вернуться Нова.