Глава одиннадцатая, в ней слишком много размышляют о морщинах

      Комната Шена была единственной во всём убежище, где вместо душевой стояла ванная. Когда они заезжали в пахнущую свежей краской и полиролью для паркета квартиру, Веспер сама отдала ему ключи от первой у лестницы комнаты в восточном крыле. Иногда Шен думал, что она специально купила ванну после его шутки о том, что он последует за ней лишь при условии отдельной ванной. Шен подозревал, что ведьма восприняла угрозу всерьёз, поэтому, избегая неловкого объяснения шутливости собственных слов, он нёс статус единственного обладателя керамической ванны с подголовником и вычурными позолоченными ножками с благодарностью и достоинством.       Шен любил неспешность и тишину. Разумеется, он мог бы обойтись хоть душем, хоть общим санузлом, но в том бы не было удовольствия, лишь механическая необходимость каждый день очищаться от пыли и пота. Шум воды успокаивал нервы, неспешность приводила в порядок мысли. Шену нравилось сидеть в ванной, пока вода не становилась холодной, а кожа на пальцах не скукоживалась от морщинок. В детстве он любил хвастаться бабушке и дедушке, что после ванны из-за сморщенных ладошек походил на них. Сейчас же Шен забыл их лица, родинки и морщинки и не мог понять, обретает ли его тронутое возрастом лицо знакомые черты. Ему оставалось лишь вспоминать силуэты и улыбаться в ответ забытым словам, чувствам и голосам.       Перед ванной чернокнижник собрал волосы в пучок, чтобы не липли к шее, и взял с собой книжку, как и каждый день до этого. И, как и каждый день до этого, она не пригодилась. Книжка лежала на крышке унитаза, обиженно отвернувшись к двери. Обложка и корешок были потёрты, название полностью исчезло и затерялось где-то внутри. Шен и сам не мог его вспомнить. Что-то наверняка «умное», но не слишком, иначе было бы невмоготу читать.       Он лежал, прикрыв глаза; рука свисала с бортика ванной. Когда-то там могла бы быть сигарета. В последние недели курить ему хотелось нестерпимо. Шен порывался несколько раз зайти в табачные магазинчики на окраинах, где не было камер слежения, а в подсобках не висели выцветшие от времени ориентировки с его лицом, но всякий раз останавливал себя рациональным и твёрдым «нет». Казалось, тяга к курению вернулась из-за стресса, но в жизни Союза Сожжения наконец-то появилась надежда, так что и беспокойство должно было смениться воодушевлением, но… На смену беспокойству пришло лишь сомнение. Сомнение нельзя было понять или почувствовать, оно гудело по всему телу, готовое в любой момент сковать мышцы, обхватить корень языка, затолкать слова внутрь. Шен не знал с чем оно связано, но понимал, что его причина сомнений в нём самом.       На сомнения об окружающем и происходящем времени у него не было. Шен постоянно был на ногах, занимаясь делами Союза Сожжения и убежищ. Два дня его не было в Риме — он ездил за город и помогал обустраивать руническую защиту в убежище другой противостоящей Магистериуму группы и пытался найти контакт революционной ячейки «Чёрная звезда».       Многим казалось, что Веспер была слишком кровожадна и амбициозна, но когда в последний раз Шену удавалось напасть на след «звезды», их главой была Лена. Во время «Чёрного сентября» Лена была его соратницей, которая координировала группы протестующих в соседнем квартале, из-за чего смогла избежать тюрьмы и пыток. Ещё в то время она пренебрегала людьми и обещала уничтожить каждого, кто имел отношения, либо бизнес с ними. Продаёшь людям зелень — предатель, показываешь дорогу — предатель, платишь налоги — … Лене нравилось считать себя избранной в своём даре, особенной, а особенные не подчиняются испуганной своре без способностей, они их подавляют.       После пары кружек пива Лена любила рассуждать о мести. Всем в сообществе казалось правильным получить хотя бы банальное извинение за века гонений и унижений, но эта женщина никогда не останавливалась на простом «прости». Ей хотелось крови, боли и полного подчинения. Кровь за кровь, зуб за зуб, женщина за ведьму, мужчина за мага. Лене нравились истории о том, как после второй мировой француженок брили наголо за связи с немцами. «Горизонтальное сотрудничество», так они это называли. Лена же сравнивала сотрудничающих с «обычными» беспородными шавками, которые забыли свою силу и природу и, имея возможность обоссать сапог мучителя, лишь жмутся к нему поближе.       Подобно Лене, зоологией Шен не увлекался. Ему казалось правильным избегать жертв любыми способами, тогда как она не щадила никого. Шен и сам когда-то был таким. В молодости жизнь ценишь мало, особенно когда не терял близких, но в тот самый сентябрь Шен лишился всех, ради кого жил. В заточении он не позволял мучителям слышать его мольбы, но по ночам, лёжа в темноте на холодном полу, он умолял бога, в которого никогда не верил, о смерти. Пусть долгой и мучительной, но смерти.       Шли дни, недели, месяцы, но долгожданного облегчения ноющей, пожирающей внутренности, боли не было. Рана на сердце покрывалась коркой, гноила, воспалялась и заново начинала кровить. Ей не было конца и облегчения и с каждым приступом душевной боли Шен понимал, что в разрушениях нет ответа. Смерть не возрождает жизнь, разрушения и чужая боль не исцеляет твою.       Крошечные группки выживших сплотились, когда по подпольным сетям пронеслась новость о его возвращении на свободу, но прежний Шен так и не появился. Не было объяснений, напутствий и лозунгов, он просто ушёл. С кем-то из своих соратников он продолжал поддерживать связь, но большинство ушли в глубокое подполье за Леной, которая решила сплотить потерянных революционеров. Так на месте былой решимости выросла мстительная одержимость.       По коридору прошла Стефани. Она шаркала по паркету тапочками и громко ругала Оникса — ушастый что-то разбил на кухне и спрятался из страха получить. Шен закатил глаза — наверняка заныкался в комнате Новы. Шаги отдалились, замерли в паре метров от его спальни. На выдохе Стефани закричала: «Нова! Немедленно открой или я сейчас дверь сломаю!». Спустя несколько громких ударов по двери в ответ на угрозы травницы в коридоре послышалось бормотание, затем голоса утихли — наверняка обе зашли в комнату.       Когда руки чернокнижника покрылись мурашками от холода, а пальцы, сморщившись, и впрямь стали похожи на руки старика, Шен вытянул пробку из слива и открыл кран. Зеркало над раковиной и тёмно-синяя плитка на стенах за пару минут покрылась капельками испарившейся горячей воды; запахло шампунем с ароматом арганового марокканского масла. Так утверждала этикетка, и Шен ей верил.       Вытеревшись насухо, чернокнижник надел спортивные брюки и майку и почистил зубы, слишком поздно вспомнив о том, что собирался выпить перед сном травяной чай. Он аккуратно побрил шею, маленькими ножничками подровнял торчащие над губой усы — своеволия бороды Шен не терпел. Он так и не притронулся к книжке, оставив её лежать на крышке унитаза вместе с халатом и яркой упаковкой с изображением тигра. Он не собирался использовать маску. Это было… Это было, вот и всё, что Шен мог себе сказать. Мультяшный тигр улыбался, непонятные иероглифы что-то обещали, а в уголке упаковки переливались посеребрённые звёздочки. Шен никогда не делал маски. Юйлань любила. Могла часами обмазываться то глиной, но тониками с кремами. Она называла это особой наукой, не позволяла брату над собой подтрунивать и обещала в старости доказать глупость его мальчишеской любви к мылу и жёстким губкам. «Не глупи! Мыло сушит кожу, хотя бы крем используй. Сейчас гладко, а потом? Стой, упрямый! В тридцать стариком будешь!».       Шен надорвал упаковку, срезав тигриные уши; из пакета пахло то ли цветами, то ли детским кремом. Чернокнижник поднёс пакетик к глазам и заглянул внутрь — кусок белой материи подплыл к краю упаковки и чуть не вывалился на пол. Шен выругался, на лету поймав маску; на раковину и стену упали густые капли сыворотки.       Залезая на глаза и рот, на лбу маска топорщилась, а на кожу подбородка и вовсе не прилипала из-за щетины. Из-за липкости и окутывающего кожу холода Шен думал о щупальцах осьминога и раз в пару секунд поправлял ткань. И из-за этого Оникс так переживал?       Шен жалел, что рассказал Нове о договоре с ушастым. Когда тот пришёл с просьбой о помощи, чернокнижник и не думал у него что-то просить, но Оникс несколько раз повторил о неприятии долгов в их отношениях и даже разок зашипел, стоило Шену в третий раз отказаться от оплаты. Пришлось выбрать самое очевидное, лишь бы анимаморф перестал играть в неудобное для двоих благородство. Связь долгом была бы мучительна для них двоих, так что Шен напустил грозного вида и выдвинул условия — никаких больше шуток и подначек.       И вот теперь у него была склизкая маска. Маска и невыполнимые условия. Разве станет Оникс молчать? Ну может месяц или два. Хорошо бы, чтобы все три — в последнее время шутки Оникса начали его раздражать. Всё из-за Новы, Шен это признавал.       Раньше возраст не казался ему проблемой, лишь числом, которое нельзя ни умножить, ни разделить. Рядом же с Новой эта цифра становилась мерилом чего-то, что признать и назвать было уже сложнее, поэтому и четвёрка, и идущая за ней единица казались большим недостатком. Не то чтобы Шен думал об этом часто, всего раз или два в неделю, когда она особо внимательно слушала его глупые предложения на собраниях, улыбалась забавным колкостям в пикировках с ушастым или стояла рядом, едва ощутимо касаясь плечом ткани пальто. Но уже этого ему хватало, чтобы бояться собственных желаний, которые гудели где-то в подсознании и пытались вклиниться где-то между мыслями о работе, миссии Союза Сожжения, стирке, еде и сне для нормального функционирования. Она заставляла его чувствовать вещи, от которых он отказался долгие годы назад, и это… делало уязвимым.       Рисунок с тигром некрасиво расплылся по лицу, напоминая кляксу; пропитанная сывороткой ткань липла к ещё влажным волосам надо лбом. Смешно, даже очаровательно. Подцепив маску пальцами на носу, Шен скомкал ткань и выбросил в мусорное ведро под раковиной.       Он умылся и насухо вытер лицо. Лицо в зеркале не изменилось, но в голове Шена возникли лозунги с рекламных плакатов со средствами от морщин. Чернокнижник усмехнулся и пригладил бороду:       — Глупо.       Когда Шен вышел из ванны, день близился к полночи; в приоткрытое окно вместе с холодным ветром протискивались звуки музыки из ресторанчика внизу. Едва заметно покачивая головой ей в такт, чернокнижник включил лампу на комоде. Оранжево-жёлтой лампочки едва хватало, чтобы освятить стену и пол примерно в метре от неё, но большего Шену и не требовалось. Пощупав кончики свисавших на плечи прядей, он взял с комода гребешок, в котором не хватало пары зубчиков, и вытащил из-под кровати небольшой потрёпанный блокнот в коричневом переплёте.       Густые волосы сохли долго и начинали путаться сразу же, стоило выйти из ванны, поэтому Шен, сунув блокнот подмышку, пошёл к окну, расчёсываясь на ходу. Он сел на подоконник и посмотрел на мостовую: у ресторана курили ночные официантки, в окно книжного магазина глазел хозяйский кот с флюоресцентным ошейником, по бугристой брусчатке в гору ехал велосипедист в пластиковом плаще. Ничего нового.       Шен прошёлся гребнем по виску; подмятые зубчиками волосы зашуршали. Жизнь с длинными волосами казалась чернокнижнику не такой сложной, как для многих это выглядело со стороны. По непонятной причине ему завидовали и просили рецепты снадобий, которыми он пользовался, на что Шен лишь закатывал глаза — всё равно никто не верил, что он использует один и тот же шампунь из супермаркета. Гребень застрял на кончиках волос, и мужчина обхватил всю прядь рукой, разом вычёсывая все кончики. Секутся они что ли? Этого Шен не знал, но где-то слышал, что такое может быть.       Когда с изрядно ступавшимися кончиками было покончено, Шен быстро прошёлся ладонью по всей длине, вытянул мёртвые волоски и скатал маленький чёрный шарик. Ему было лень идти к мусорному ведру в ванной, поэтому мужчина положил шарик из волос на пятно света от фонаря на подоконнике, чтобы не забыть выбросить перед сном, и опустил рядом гребень.       На улице загремело, где-то вдалеке сверкнула молния; к курящим официанткам вышел новенький бариста и отпил что-то из крошечной белой чашки. Его Шен раньше не видел. Так уж и ничего нового? Чернокнижник откинулся на стену и скрестил руки на груди. Если так подумать, к бариста можно прибавить пасту по новому рецепту Стефани, свежий шрам от неудачно срекошетившего заклинания и холодные щупальца на лице.       Кот в книжном спрыгнул витрины у окна, когда мимо проехал грузовик; через полминуты в глубине магазина в свете фонарей сверкнули два больших глаза. Шен улыбнулся и достал из выемки между подоконником и рамой карандаш. С минуту помедлив, сверху страницы он вывел дату и написал: «Тигры похожи на осьминогов». А что дальше? Нужно было написать об итогах поездки и ложиться спать, но в голову лезли мысли о Нове. Шен постучал ластиком на кончике карандаша по пустой странице. Писать о ней он не станет — казалось невозможным описать то, что он чувствовал. Неопределённость, настороженность, интерес? Эти слова явно не подходили, а подбирать дальше было попросту страшно.       Шен отложил дневник и выпрямился, усидеть на месте было тяжело. Мысли в голове скакали, как обмазанный мятным маслом клубок шерсти в лапах Оникса. Чернокнижник улыбнулся — он вспоминал, как на днях застал Нову скрюченной у лестницы. Она была похожа на ребёнка, который так и не нашёл место для укрытия во время игры в прятки. Озадаченный, но в то же время уверенный в своей победе маленький человек.       Шен встал и сгрёб ладонью шарик волос с подоконника, сходил в ванную к мусорному ведру. Он продолжал думать о тиграх и жёлтых глазах, шлёпая голыми пятками по паркету назад к окну. Когда ноги коснулись шершавой поверхности ковра, чернокнижник вздрогнул, слева в большом зеркале у комода мелькнул его силуэт. Немного сгорбленные расслабленные плечи, разбросанные по плечам седые пряди, мятые домашние брюки. Морщины.       Шен выпрямился и тряхнул головой. Отвернувшись, он подошёл к окну и раскрыл дневник. В свете фонарей фраза про тигров и осьминогов выглядела загадочно, но от того не менее глупой. Ровной линией Шен перечеркнул её и ниже написал пару предложений о поездке: «Закончили с убежищем за городом. Надеюсь, не придётся ездить снова, там сейчас слишком много жильцов и все постоянно лезут с советами. Следов Лены и группы не нашёл. Вероятно, они уже не в Риме».       Закончив, Шен засунул карандаш на место и отнёс гребень на комод, щёлкнул выключателем лампы. У кровати он нагнулся и положил блокнот под едва заметную «слепую» руну. Круглый контур на мгновение загорелся, стоило руне признать знакомую энергию; когда Шен вытащил руку из-под кровати, коричневая обложка стала прозрачной.       Ровно в полночь Шен забрался под прохладное одеяло и, поёжившись, натянул его до самого подбородка. Уже проваливаясь в сон, Шен снова думал о Нове.