Глава тринадцатая, в ней вечный город рассказывает одну из своих историй

      Когда женщины зашли на кухню, за столом уже сидели Шен, Булгаков и мрачный чернокнижник в наушниках, имя которого Нова решила не узнавать. Пегги и Веспер сразу принялись за ужин, а Нова пошла к раковине. Прикосновение гадалки было ей неприятно — тёплые руки с неожиданно сильной хваткой оставили бы синяк, имей ловчая неосторожность дёрнуть ладонью во время "сеанса". Девушка обернулась на стол и, убедившись, что никто на неё не смотрит, выдавила на ладони средство для мытья посуды; руки она намылила до локтя, засучив рукава кардигана. Ей не давал покоя взгляд гадалки — каким-то насмешливым и спокойным он был для простой сумасшедшей, которая не видит границы между собственной фантазией и осязаемой реальностью.       Все стулья у обеденного стола были разные — какие-то купила Веспер, что-то жильцы привезли с собой при переезде. Голубое кресло, в которое села Нова, вовсе украли из приёмной грубого стоматолога, который раза в три завышал ценник для Других. У многих не было выбора — государственные стоматологии ставили магов в длинные листы ожидания, а частники боялись терять клиентов среди людей, потому что многие попросту брезговали садиться в то же кресло, что и Другие. Потёртый стул был частью проигрыша в пьяном споре, но молодой чернокнижник, которому пришлось лезть в узенькое окошко стоматологического кабинета, а затем магией уменьшать стул, все три месяца жизни в Гнезде хвастался собственной решительностью.       Сначала Нова хотела сесть рядом с Шеном, который копался вилкой в тарелке остывшей пасты, но страх показаться навязчивой приземлил её возле Михаил. Девушка отпила лимонад из стакана, скрестила ноги под креслом, чтобы ненароком не задеть ботинки чернокнижника под столом, и зачерпнула щедрую ложку пасты: «И вовсе я не думаю о тебе. Вон у меня какие макароны вкусные!».       Мелкие кусочки недоваренных «рисинок» забились между зубов. Нова с трудом проглотила грубые песчинки и покосилась на Веспер, которая уже пять минут что-то набирала на пищащих под пальцами кнопках мобильника; в сливочном соусе на её тарелке размокал кусочек вчерашнего чесночного хлеба. Ловчая надеялась, что из-за соуса паста станет мягче, но исправить грубость могли бы только минуты три в кипящей воде.       — Паста, значит?       Нова приподняла глаза на Шена и сглотнула, горло резанула сухая рисинка:       — Ничего не говори.       — Ладно.       Михаил посмотрел на Шена и усмехнулся:       — Плохо?       — Да.       Нова утопила ложку в пасте и откинулась на спинку стула:       — Оникс сказал, это аль денте!       Пегги, до того задумчиво крошившая в пасту кусочек хлеба, оживилась:       — Оникс любит кошки-мышки.       — Попробуй и скажи, — Шен обернулся к Веспер и слегка потрепал по плечу.       — Угу, — не отрывая взгляд от телефона, ведьма зачерпнула пару макаронин и отправила в рот, — не доварила.       Нова встала с кресла и взяла тарелку:       — Я не умею готовить, зачем просили? Кто будет сыр и печенье?       Все, кроме Булгакова и увлечённой телефоном Веспер, сказали «я».       Нова нашла в шкафу с закусками крекеры и пакет почерствевших крендельков; в холодильнике был контейнер наколотого пармезана. Несколько кусочков сыра ловчая уронила на пол, пока перекладывала еду на большую тарелку. Ей было стыдно, успокаивать себя вероятным освобождением от дежурства на кухне больше не получалось. Она не справилась даже с пастой, так какой шанс, что у неё получится завершить миссию?       Миссия, миссия, миссия. В последнюю неделю ловчая практически не думала о своих обязанностях: после инициации она целыми днями смотрела с Ониксом и Таллисом кино, ела много сладкого и постоянно спала. Заживающий на руке шрам давал ей небольшую передышку не только в шпионаже, но и работе над интересами сопротивления. Все в Гнезде были так милы, спрашивали о самочувствии, поздравляли. Подобный интерес и живое участие были Нове в новинку, но она, ругая себя за рассеянность и потерю бдительности скорее для порядка, нежели из искреннего желания, растворилась в этом тепле. А миссия… Это слово пахло гарью от свечных фитилей, постной кашей на завтрак, старыми книгами и тухнущими в мусорном ведре под раковиной куриными костями с остатками мяса. Нова поморщилась и ногой захлопнула дверцу шкафчика с мусоркой — Оникс опять забыл выбросить мусор. Миссия — не ведро. Спрятать и заткнуть нос не получится. Нужно бросить спортивные штаны в стирку и связаться с Ренато.       Когда девушка поставила на стол блюдо с сыром и крекерами, все оживились. Веспер отложила телефон и сгребла ладонью кучку крендельков, Булгаков же стащил с тарелки кусочек сыра, на который смотрела Нова. Он практически не чувствовал насыщения и вкуса от простой еды, но текстура ему нравилась. До обращения Михаил не выезжал из России и ни разу в жизни не пробовал итальянский пармезан, но твёрдый солёный кусочек напоминал ему какую-то сладость, название которой он давно забыл. Он любил сладкое. Однажды писатель рассказал Шену о том, как в Москве любил пить чай с сахаром и редкими в то время лимонами. Шен остался под приятным, как казалось вампиру, впечатлением, однако каждый, кто знал чернокнижника, посоветовал бы писателю посетить уроки нецензурного китайского.       Не выпуская из рта кусочек пармезана, Михаил налил в чашку с кофе кровь; изящная серебряная ложка громко билась о фарфор, замешивая напиток, ставший на пару тонов темнее. То ли от излишнего такта, то ли от отвращения все за столом отвернулись, когда писатель приподнял чашку ко рту. Все, кроме Пегги. На чашку с кровавым напитком она смотрела широко распахнутыми глазами.       Булгаков улыбнулся:       — Пегги, правильно?       Она кивнула, не отводя глаз от чашки.       — Вы гадаете?       — Угу.       — Мало кому дано.       — Многим.       — Вот как?       Мужчина двумя большими глотками опустошил маленькую чашку эспрессо. Его шею покрыла сеточка из тёмно-синих вен, белки глаз потемнели. Писатель аккуратно поставил чашку на стол и вытер рукой рот, на тыльной стороне ладони осталась пара тёмных капель. Блаженно улыбнувшись от ощущения разлившегося в горле тепла, вампир спросил:       — Можете сказать, что меня ждёт?       — Вампиры холодные. Не чувствую.       Булгаков расхохотался, прикрыв рот. Капельки скатились вниз и впитались в манжету на рукаве рубашки.       — Примус вместо головы, забыл! Так может кому-то ещё? Больно ваш дар любопытен, хотя мне, признаться, однажды уже гадали. Пообещали музей в квартире, Новодевичье и гипертонию. Зря только золотил цыганскую ручку.       Нова нахмурилась:       — Пас!       В кабинете Веспер Пегги несла несуразицу про путь, время и какого-то мальчика. Все в доме знали, что она ловчая, а про путь можно наплести кому угодно — простых судеб у Других не бывает. С мальчиком было сложнее, но Нова не стала об этом и рассуждать — гадалка называла мальчиками всех мужчин, которые были младше её хотя бы года на три, а учитывая специфику её «дара», им мог бы оказаться любой из её соседей. Оникс, Хорхе, Шен. Мысль о Шене была приятна, но всерьёз Нова её не рассматривала из-за отрицания самой возможности веры в слова гадалки. Однако в её сумасшествии и была проблема — сбрендившие фантазируют так искусно, что порой невозможно понять, действительно ли они говорят неправду. Кто угадает, насколько опасная для конспирации бредня слетит с её языка?       Булгаков едва посмотрел на мрачного молодого человека в наушниках, нахмурился и перевёл взгляд на хозяйку дома:       — Веспер?       Женщина сощурила глаза и сказала по-русски:       — Иди к чёрту!       — Ну тогда может–       — Шен хочет!       Чернокнижник нахмурился:       — Нет.       — Да ладно тебе, это не страшно, — Веспер подмигнула другу и сказала, понизив голос, — твоё любимое шарлатанство во всём великолепии.       — Мгфх, — Шен закатил глаза.       — Он согласен!       Маленькие бледные пальцы крепко вцепились в руку чернокнижника с крошками от крекера. Гадалка с невозможной для её хрупкого тела силой стащила Шена со стула и повела в центр комнаты под свет люстры. Бредя за Пегги, Шен споткнулся о ковёр и, нахмурившись, глянул через плечо в сторону стола, но Пегги не было дела до изящества своих манёвров. На её лице медленно растягивалась улыбка.       — Персики любишь?! Я тоже! Особенно в джеме. Мачеха никогда не готовила, — Пэгги скривилась и прошептала, привстав на цыпочки, чтобы быть ближе к лицу Шена, — у неё была аллергия. Жуткая! Всю раздувало. Ну и поделом.       Веспер спросила:       — Как ты узнала про персики?       — Аура. Такая, ну, — Пэгги хихикнула, — нежная. Персиково-розовая.       — Ты что же, ещё и ауры видишь?       Пэгги обернулась и, цокнув языком, посмотрела на Веспер:       — Никто не видит! Что за глупости?       Хозяйка убежища закатила глаза:       — Лаааадно…       — Она грушевое варила. Приторное такое! Меня чуть не тошнило, а она уплетала ложками. А один раз она вообще—       — Пегги, сосредоточься.       — Да-да-да, будущее мальчика, сейчас-сейчас, — гадалка приподняла свободную руку и начала быстро водить перед лицом Шена.       Сам же мальчик застыл, приоткрыв рот.       — О? Да, ага. Да-да-да… — женщина хлопнула глазами раз, другой, а затем резко опустила ладони, заставив чернокнижника вздрогнуть. — Всё прекрасно! А вы ели апельсиновое?       — Пегги, что прекрасно?       — Это личное.       — Шен?       Чернокнижник сделал шаг назад и что-то пробормотал.       — Он не против.       Пегги пожала плечами и вернулась к столу. Взяв с блюда с сыром сразу три крекера, она сказала:       — Оранжевый.       Все за столом ждали продолжения, но гадалка засунула крекеры в рот. Печенье захрустело на зубах в полной тишине.       — Впечатляюще, правда? — Веспер приподняла бровь и посмотрела на Булгакова.       Писатель не заметил иронии и медленно кивнул:       — Впечатляюще. И многим дано…       Пегги с важным видом хрустела печеньем и перебирала браслеты на пальцах; Булгаков быстро привстал, взял из стопки салфеток в центре стола несколько штук и вытащил из кармана пиджака короткий карандаш с красным грифелем. Черканув что-то непонятным размашистым почерком, он ухмыльнулся своим мыслям и кивнул.       Шен плюхнулся на стул напротив Новы. Девушка улыбнулась ему, но чернокнижник сложил руки на груди и опустил взгляд на свою тарелку. Нова была уверена, что воспринимать слова гадалки, к тому же столь свободные в трактовке, чернокнижник не станет. Он любил конкретику и не терпел недосказанность, а в словах Пегги не было ни грамма того, что можно было бы посчитать хоть сколько нибудь реальным фактом. Оранжевый. И что оранжевый? Тюльпаны и морковь оранжевые, как и персики с тиграми, светоотражающие жилеты и апельсины, закат и свечи из церковных лавок. Что такого после её слов себе надумал Шен?       Нова медленно двинула ногой под столом, надеясь наткнуться на ботинок Шена и отвлечь его внимание от раздумий над глупостями Пегги, но когда её носок её кеды уткнулся во что-то твёрдое, вздрогнула Веспер. Ловчая пробормотала извинения и опустила голову, нога снова спряталась под стул. Оранжевый. И что с того?       Пегги знала, что писатель забросит рассказ, не дойдя и до середины. Ему быстро надоест искать чудо там, где его нет, и салфетки с первыми заметками, а потом и черновики сгорят в камине маленькой квартирки с кучей ковров на окраинах Рима. Восторженная натура! Пегги стащила с тарелки чёрствый кренделёк и покачала головой — таким людям нужно быть осторожным, шарлатанов среди Других много.       Длинноволосый чернокнижник украдкой посмотрел на свою ладонь. Пегги ничего не видела по рукам, это было лишь представление для впечатлительных зрителей. Самой Пегги было достаточно прикосновения, но люди слишком привязались к образу недалёких простушек, которых Сатана пометил проказливым даром предвидеть. Роль дурочки ей нравилась. За две сотни лет, что она играла роль гадалки, Пегги успела перепробовать ипостаси и роковой красотки, и несносной грубиянки, и старомодной леди. В роли дурочки было приятней всего. Год из года мимо неё проходили кипы страстей и противоречий, но реакции на них никто не ждал. Она просто дурочка, дурочки не знают ответов.       Часы пробили восемь вечера. За спиной мрачного молодого человека с наушниками появилась детская головка с большим розовым бантом голове. Девочка приставила два указательных пальца к его затылку, изображая рожки, но парень даже не пошевелился. Где-то в коридоре по паркету заклацали собачьи когти; глухо, будто из колодца, послышалось хихиканье второй близняшки. Адриана стеснялась людей, поэтому никогда не заходила в комнаты, если там кто-то был, но Эдда любила подтрунивать над жильцами дома, когда–то бывшего госпиталем их отца. Здание позволило остаться только им, скрыв тёплым куполом от страшного «ничего», а остальных погибших выпроводило прочь. Оно не терпело убийц, пусть и убивавших с благой, в их собственных глазах, целью. Пегги погладила стену с шершавыми обоями и улыбнулась Эдде, повторившей за ней.       В коридоре зарычал Бруно, и через пару минут на кухню зашёл анимаморф с двумя тарелками в руках. Как и любой пёс, Бруно не любил кошек. Он охранял стеснительную Адриану, поэтому лишь скалился на большой чёрный хвост, стоя в дверном проёме. Предсказательница незаметно засунула в карман кусочек сыра, чтобы угостить его позже. Старший Бернатти тоже делал так, пока жена не видела.       В приоткрытое на проветривание окно донеслись звуки музыки из ресторанчика на другой стороне улицы; почти все обитатели убежища недовольно заворчали. Они верили, что такие мелочи имеют значение. Вера. Пегги покачала головой: когда-то главный хирург центрального военного госпиталя Италии верил, что Рим — вечный город, хранимый самим богом. Его наказал не бог. Простой бомбардировщик лет двадцати, окончивший короткую подготовку на американской военной базе, похоронил его самонадеянность под обломками из бетонных стен. Остались лишь воспоминания да парочка фотографий в уцелевшем кабинете возле перевязочных. Со временем пыль и извёстку смыли дожди и унёс ветер через зияющие в стенах дыры, боль утихла, растворилась во времени. А Рим всё так же стоял. Обтёсанный ветрами, омытый кровью, а вместе с тем разглаженный человеческой рукой и умытый дождями. Старый и новый, будто перерождённое на костях своих жертв чудовище. Вечный, но вместе с тем такой хрупкий и неустойчивый.       Она уедет завтра, не сказав никому куда. Пегги и сама не знала. Ей надоело сидеть в Европе, так что ближайшие лет десять можно провести южной Америке — она давно мечтала вернуться в Чили –, а если в Риме не произойдёт новой бойни, Пегги, а может уже Питрина, Изабелль или воображение знает кто ещё снова вернётся в город. Кошачий хвост угодил в чашку с кровью, и все, кроме длинноволосого чернокнижника, засмеялись. Такие молодые и беззаботные. Пегги улыбнулась и потянулась к новому крекеру — её древнюю душу щекотала идея, что лишь от них зависело, останется ли в мире хоть единое существо, способное поплакать над пеплом вечного города.