Глава 21

Макото присел на диван рядом с Адачи, стараясь держать себя в руках. Перед тем, как принять окончательное решение, он должен был знать. — Вы убили председателя... — начал он. — Каково это было? — Я получил удовольствие. — Адачи расплылся в хищной ухмылке. — Икуцуки меня раздражал и избавиться от него было, несомненно, приятно. Кроме того... — в его глазах вспыхнула мрачная искра. — Отнимая чужую жизнь, ты ощущаешь контроль над собственной. Сегодня ты решаешь, кому жить, а кому умирать. Адачи небрежно опёрся рукой о спинку дивана, продолжая: — А тебе выпала возможность решить исход для всего человечества разом. О, только подумай об этом! Тебе даже не нужно думать о муках совести, если это то, что тебя волнует, ведь воспоминаний о содеянном не останется. — он заговорчески приподнял бровь. — Понял? Если хочешь поступить правильно, то убей этого парня. Макото нахмурился, но сохранял спокойный тон. — И это всё? — уточнил он. — Даже не будете аргументировать? — Хотел бы я припереть тебя к стенке и заставить принять верное решение, но, чую, Мотидзуки мне этого не позволит. — он раздражённо вздохнул. — А приводить аргументы и вовсе бессмысленно, ты их сам знаешь. — Думаете у нас нет и шанса против Никты? — спросил Макото, не показывая, как ему на самом деле важно услышать ответ. Адачи рассмеялся так, будто этот вопрос был самой нелепой вещью, которую он слышал. — Конечно, нет. — В его голосе звучала издёвка. — «Школьный отряд против бога» — это даже звучит абсурдно. Всё, что ждёт вас, это агония безысходности в ожидании своего конца. — он на миг замолчал, но потом, чуть помедлив, добавил. — И я… не хочу этого видеть. — Хотите скрыть страшную правду в тумане блаженного незнания? — Называй как хочешь. — безразлично ответил Адачи. — Ещё недавно я бы заплатил за то, чтобы увидеть мир в огне. Но сейчас… Сейчас бы я хотел забыть обо всех хороших вещах, чтобы мысль об их утрате не причиняла боль. Стать прежним, не думать о будущем. — он посмотрел на Макото, в его глазах читалась тоска. — Разве ты не хочешь того же самого? Макото собирался ответить, но их внезапно прервали. — Я лучше умру в агонии, чем проживу остатки своей жизни так! Они обернулись на голос. Мальчик, что, по всей видимости, уже давно подслушивал разговор, появился перед ними сжавши кулаки и нахмурив брови. — Горо?! — Думал, что вот так просто сможешь забыть обо всём? Включая своё обещание мне? — он повернулся к Макото. — Юки-сан, если тебе нужно моё мнение, то ты должен оставить Мотидзуки в живых. Адачи закатил глаза. — Неблагодарный, я забочусь в том числе о тебе. Ты почти не жил, так что почему бы не провести последние месяцы без страданий? — Что думаю об этом я ты спросить, конечно, забыл. — Горо скрестил руки на груди. — Если я не смогу добраться до сам-знаешь-кого, то моя жизнь не имеет значения. — Ты в любом случае не доберёшся до него, времени осталось слишком мало. Да и всё равно все умрут, так что имеет ли это хоть какое-то смысл теперь? Горо ответил не сразу, но его взгляд оставался твёрдым. — Даже если мне суждено умереть, я хочу сделать это на своих условиях — следуя намеченной цели и сражаясь до последнего вздоха на пути её достижения. Адачи фыркнул, глядя на мальчика с явным пренебрежением. — Ты в самом деле думал, что сможешь воплотить задуманное и что я буду помогать тебе? — спросил он пристроившись, голос его был пропитан насмешкой. — Тогда, я просто искал способ, чтобы выбраться из проклятого дома. И поняв, что причиной аномалии является нежелание глупого ребёнка его покидать, придумал предлог, который заставил бы тебя двигаться вперёд. Горо оторопело отшатнулся, часто моргая, но быстро пришёл в себя, как будто сказанное было тем, чего он ожидал. — Лжец! — воскликнул он. — Я знал, я всегда знал, что тебе нельзя верить! С этими словами он резко развернулся и выбежал из комнаты, оставив после себя ощущение напряжённого молчания. Макото смотрел ему вслед, чувствуя внутри неприятный осадок, который Адачи, похоже, полностью игнорировал, просто усмехнувшись на прощание, словно всё это для него было лишь забавной игрой.

***

Кен сидел на крыше, обхватив колени руками, глядя на проплывающие по закатному небу облака. Спокойствие было иллюзорным — внизу, внутри общежития, до сих пор слышались напряжённые голоса. Неудивительно, что через несколько минут к нему поднялся Акечи, что был серее свинца. Его взгляд его был отстранённым, как у человека, которому только что сказали нечто глубоко ранящее. Он сел рядом с Кеном, сохраняя молчание, и устремил взгляд на бледнеющее вечернее небо. — Чувствуешь себя преданным? Понимаю. — тихо сказал Кен, слабо усмехнувшись, и, немного помолчав, добавил. — Только не вздумай с ним кончать до того, как мы сразимся с Никтой. В этом бою нам могут потребоваться все силы Акечи повернул голову к нему, в его глазах мелькнула тень сомнения, и он спросил: — Ты думаешь, Юки примет решение сражаться? — в его голосе не было и намёка на надежду. Это был просто вопрос, брошенный в пустоту. Кен чуть подался вперёд, постаравшись придать своему голосу твёрдость, чтобы хоть немного приободрить его: — Да, я уверен в нём. — он крепче сжал колени. — Юки-сан вёл нас всё это время вперёд, был лидером. Он не станет отступать. Акечи, казалось, на секунду задумался, снова повернув взгляд к небу, где редкие звёзды уже начинали пробиваться сквозь темнеющую синеву. — Хотел бы я, чтобы у меня была такая же уверенность. — вздохнул он, явно не решаясь поверить. — Обычно я думаю о взрослых хуже и они имеют тенденцию эти подозрения оправдывать. Кен не знал, что ответить. Сам он не доверял многим взрослым, но сейчас ему казалось, что он знал Юки достаточно, чтобы верить в его решимость. За его спиной снова послышались шаги, и, обернувшись, Кен увидел Дзюмпея, который тоже забрался на крышу общежития и, небрежно усевшись рядом с ними, взглянул на обоих с лёгкой улыбкой. — Взрослые — это бывшие дети. — сказал он, давая понять, что всё слышал. — Адачи-сан не может поверить в кого-то сильнее, чем в себя, иначе это уязвит его гордость. А в сложившихся обстоятельствах он и в себя не верит. Дзюмпей вздохнул. — Я могу его понять, я был на его месте. Это то, что получается, когда дети растут без поддержки родителей. Кен внимательно слушал его, чувствуя, что Дзюмпей затронул нечто личное, то, чего обычно он избегал. О семье Дзюмпея он знал не так много, но слышал слухи, что его отец был алкоголиком, и догадывался, что общежитие стало для него своего рода убежищем. — Это толкает их на поиск признания, — продолжил Дзюмпей, и Кен поймал искру сверкнувшую в глазах Акечи. — Того, чего они не получили от родителей. Они хотят быть значимыми. Чтобы кто-то, хоть кто-то сказал: «Ты важен». Но при этом они не умеют полагаться на других, безразличие родителей показало им, что они не должны. Он на мгновение замолчал, словно размышляя о чём-то личном, а затем добавил, поднимая взгляд на небо: — Однако Макото помог оставить это в прошлом и научил полагаться на него. «Двое в гармонии превосходят одного совершенного» — так говорит Мицуру, хех? — Я думаю Адачи-сану нужно время, возможно подходящий человек, как и мне. Образ мышления меняется не сразу, а постепенно. И даже если он сказал, что никогда не собирался помогать тебе — я вижу, как он привязался к тебе за этот год. Он посмотрел на Горо, слегка приподняв бровь, и с доброй, но грустной улыбкой добавил: — Не отталкивай его, хорошо? Человека, ставшего близким, легко потерять. Акечи нахмурился, упрямо сжав губы, но в его взгляде промелькнуло что-то похожее на раздумье.

***

Даже не смотря на предписание ходить с костылём, Синдзиро испытал облегчение, вернувшись из больницы в общежитие. К боли он уже давно привык и это не было большой проблемой. На самом деле хуже боли была мысль о том, что он проведёт свои последние дни один в больнице. Если уж ему выпал шанс, то перед концом ему бы хотелось ещё немного побыть в обществе людей, которые ему не безразличны, с теми, кого он называл друзьями, даже если почти никогда не говорил этого вслух. Едва он вошёл в гостиную, его приветствовал радостный лай Коромару. Пёс подскочил к нему, и Синдзиро наклонился настолько, насколько мог позволить себе без риска потерять равновесие, чтобы погладить его. Прикосновение к тёплой шерсти было успокаивающим и дарило странное чувство того, что он по-настоящему был дома. Едва он поднялся, как его нос уловил приятный аромат с кухни — густой, тёплый запах готовящейся еды. Он на мгновение замер, с интересом принюхиваясь и пытаясь понять, что за блюда готовятся и, самое главное, кто их готовит. Доковыляв до кухни и открыв дверь, он застыл, увидев за плитой Ямагиси, которая готовила гёдзе. Услышав скрип двери она обернулась и чуть не выронила нож от неожиданности. — Ах, Арагаки-сэмпай, вы вернулись! — сбивчиво сказала она, её лицо озарила тёплая улыбка. — Как я рада! Синдзиро кивнул и взгляд его упёрся в тарелку, на которой лежала готовая партия гёдзе. Взяв палочки, он с недоверием подцепил ближайшую пельмешку, до сих пор не веря в происходящее. В его воспоминаниях всё ещё была свежа картина того, как Ямагиси жарила якисобу залив её таким количеством уксуса, что обои на кухне, непременно, должны были отклеиваться. Синдзиро задержал взгляд на гёдзе — золотистая корочка выглядела обещающе, начинка держала форму. Наконец, он всё таки откусил от него кусочек, а затем второй. Сочетание аромата чеснока, имбиря и мяса было удивительно гармоничным. Это, в самом деле, были хорошие гёдзе. — Неплохо... — Вам правда нравится? — неуверенно переспросила она. — Да. — ответил Синдзиро, кивнув. — Ты определённо продвинулась в готовке за время моего отсутствия. Ямагиси слегка покраснела и отвела взгляд. — Юки-кун и Юкари-тян очень помогли мне. — призналась она. — Раньше я боялась доводить свои начинания до конца, но с их помощью у меня всё получилось. Послышалось шипение выкипающей воды и Ямагиси спохватилась. — Ой, я отвлеклась! Она поспешила снять очередную партию с огня. Выкладывая гёдзе на тарелку, она продолжила: — Раньше я боялась будущего. Я всегда думала, что ничего хорошего меня там не ждёт. И если бы я всё ещё была прежней собой, то не думаю, что у меня бы хватило духу посмотреть в глаза страху... — она подняла глаза на Синдзиро, и в них блеснула решительность. — Но теперь, научившись у лидера, я готова бросить будущему вызов и сражаться до самого конца! Синдзиро поймал её взгляд и на мгновение почувствовал, что его сердце оттаяло, хотя он сам был не уверен, что именно в её словах задело его. У неё было мужество, которого он не ожидал, и даже не подозревал раньше. — Ты молодец. — сказал он, позволив себе едва заметную улыбку.

***

— Айгис, я бы хотел прогуляться по ТЦ «Павловнии». — начал Макото, подходя к ней после уроков. — Не согласишься составить мне компанию? — О. — она подняла голову, его предложение её явно озадачило. — Почему я? У тебя есть друзья… Настоящие друзья. Ты понимаешь о чём я. Такие друзья, подобием которых мне не стать... — И всё же, сегодня мне интересна именно твоя компания. — настаивал Макото. — Уже меньше, чем через неделю, всё решиться… Мне хотелось бы поговорить об этом с тобой. Она замолчала, словно анализируя его слова, а затем коротко кивнула. — Хорошо. — согласилась Айгис. — У меня нет других задач на сегодня в любом случае. Через полчаса они уже были в «Павловнии». Гирлянды из фонариков сказочно сияли, озаряя ёлки в праздничном убранстве, а бумажные снежинки кружили под потолком в свете серебристых звёзд. Нарядно одетые прохожие улыбались, неся в ярких пакетах подарки, что только что купили своим близким. Макото заметил, как Айгис осматривает всё это с выражением удивления, почти благоговения, словно видела подобное в первый раз. — Поразительно. — произнесла Айгис, разглядывая причудливые ёлочные игрушки. — Люди так стараются над украшениями, которые не пробудут на виду и пары недель. Их цель радовать глаз, но большую часть времени они проводят в коробках дожидаясь своего часа. А если они не вписываются в модные тренды, то они так и остаются лежать в коробке, забытые и ненужные, утратившие своё предназначение. Айгис сделалась грустной и Макото предложил им устроится на скамейке у фонтана. Её слова прозвучали с грустью, не свойственной машине. Макото предложил присесть на скамейку у фонтана, понимая, что они подошли к тому, что беспокоило её по-настоящему. — Зачем вы собираетесь сражаться, если знаете, что надежды нет? — спросила она, когда они сели. — Ты же сам хотел, чтобы я не навредила себе, понимая, что я не смогу ничего сделать... А теперь собираешься рискнуть всем, зная, что впереди только страдания. Макото задержал взгляд на прохожих, что даже не подозревали о мировой угрозе, слабо улыбнувшись. Он хотел ответить так, чтобы она поняла, что за его решимостью скрывалось нечто большее, чем желание сражаться. — Тогда, на мосту, я действительно переживал за тебя. Но одно дело — бояться, а другое — бездействовать. В команде мы поддерживаем друг друга. Это значит, что когда ты не можешь справиться, всегда найдётся кто-то, кто сможет, кто-то, кто найдёт свой подход. Вместе у нас больше возможностей. — И вам не страшно? — Страшно, — признался Макото. — Но даже несмотря на страх, нужно что-то делать. Пытаться. Сначала я не был уверен, но увидев, как другие разделяют эту позицию, понял, что это то, чего я хочу. Это заставляет чувствовать меня живым. — Живым… — Айгис смотрела вдаль, словно оценивая это слово. — Я даже не знаю каково это — быть живым. Я машина, я функционирую. Моя задача — защищать людей от Теней. Но теперь ясно, что я не могу их победить. Так какова же теперь моя цель? Я просто... не знаю. И никто мне не ответит... — Это так. — сказал Макото, понимая её смятение. — Смысл жизни или смерти нельзя просто так взять и изучить. Но за этот год я понял, что ты по настоящему живёшь, пока в тебе есть стремление к изменениям. — Ты думаешь, я тоже смогу измениться? — спросила Айгис, в её словах звучало сомнение, но так же и надежда. — Ты уже изменилась. — Макото улыбнулся. — И очень сильно. Разве не заметила? Ты даже говоришь как настоящий человек. Айгис задумалась, и её голос стал более уверенным. — Я поняла, какова моя нынешняя цель. Я машина с целью «жить». И новую команду отдаёт единственный пользователь — я. — Так и должно быть. — подбодрил её Макото. — Я загляну в глаза страху и выберу жизнь. — твёрдо сказала Айгис. — Это я себе обещаю. Не знаю, как это делается, но, наверное, это тоже часть жизни. Перед глазами Макото вспыхнула поразительная картина, скрытая от глаз остальных прохожих. Персона Айгис, Палладион, начала преображаться. Скульптура греческой богини, со скрытыми внутри механизмами, постепенно изменялась, уступая место всё более и более человечным чертам, пока перед ними не оказалась настоящая, грациозная и воинственная богиня. Макото наблюдал это превращение с трепетом в сердце. Наконец, он прокашлялся, привлекая внимание Айгис, и достал горшочек с небесно-синими фиалками, заранее приготовленный для неё. — Сегодня Рождество, и у меня есть подарок для тебя. — Но... — её голос сбился, двигатели зашумели заметно сильнее и, казалось, что теки в её жилах кровь, то она бы покраснела. — На Рождество подарки обычно дарят… возлюбленным. Макото ничего не ответил, лишь улыбнувшись. — В Древней Греции к фиалкам было особое отношение. — объяснил он. — Их называли «ион», они являлись символом Афин и ассоциировались с течением времени и обновлением жизни, как раннецветущие растения. Для нас же они являются символом искренности. Я надеюсь, ты примешь этот подарок. Айгис аккуратно взяла горшочек, её пальцы осторожно коснулись лепестков, и, казалось, даже механические суставы её пальцев двигались мягче, чем обычно. — Спасибо. Я буду заботиться о них. Думаю, у меня в комнате найдётся подходящее место. Знаешь... — она замялась. — В моей комнате никогда не было украшений. Там вообще мало что было и раньше я никогда не придавала этому значения. Но теперь... Раз меняюсь я, то вместе со мно й должна меняться и моя комната, правда? Макото кивнул, чувствуя гордость за неё. — Совершенно верно.