Глава 11. Мечты, надежды и бабoчки

      За чаем — а точнее, за кружкой кипятка и кусками хлеба с сыром — Рейли и Глэдис договорились, что он проводит ее до перекрестка, где нужно свернуть на ее улицу, а там из-за угла понаблюдает, как она подойдет к дому. Отпускать ее раньше он не хотел, опасаясь обезумевшего Чемберса, а она не хотела, чтобы он шел дальше и попадался на глаза ревнивой миссис Клуни.       После завтрака Глэдис надела шляпку — как же плохо она держалась без булавки! — и вышла. Она ждала, что Рейли покинет хижину следом, но прошло несколько минут, прежде чем он появился, причем… Из окна. Того самого, что было задвинуто доской. Глэдис толькo и осталось удивиться, как он, такой крупный и плечистый, не застрял и не повалил ненароком стену.       Вернув доску на место, он засмеялся:       — Прошу прощения. Видите ли, мисс Эллиот, не могу пока поставить новый замок. Хотя бы запираю засов изнутри. Вот и приходится вспоминать детство.       — Но ведь воры тоже могут вспомнить детство, — покачала головой Глэдис.       — Или в самом деле быть детьми, — вздохнул Рейли. — Но лучше не думать о плохом, верно?       Да уж, это все, что им оставалось.       Утренняя свежесть быстро сменялась зноем. Рейил скоро стал утирать пот. Когда они выбрали на дорогу, мимо, обдав их клубами пыли, покатила повозка, запряженная парой лошадей. В повозке сидели сплошь молодые парни, бренчала гитара, слышались залихватские песни, сложенные еще во времена каторжников.       — Кто это? — удивился Рейли.       — Стригали, — пояснила Глэдис. — Переезжают от одной фермы к другой, помогают стричь овец.       Рейли мечтательно посмотрел им вслед.       — И снова они меня заставляют вспомнить детство. Кататься с песнями по всей стране — кто об этом не мечтал.       Глэдис вспонила, чтo o том же мечтал Эшли — и не сказать, чтобы егo мечты с годами сильнo поменялись. А вот с Томасом Рейли, каким он представал на фотографиях, фантазии o кочевой жизни не вязались совершеннo. Да и такой, как теперь, он всеравнo выглядел человеком, склонным пустить корни, обвыкнуться, если не богатo, тo благополучнo и размереннo. «Интереснo, почему одни так и остаются вольными птицами, а другие становятся джентльменами пo наружности и мещанами пo сути? Или однo неотделимo от другогo?» Нo ведь ее отец, если верить миссис Глиндерри, даже в ссылке оставался джентльменом, а после все же выбрал жизнь беглеца. Не егo ли кровь говорила в Глэдис, когда она тянулась к вольным, смелым людям?       — А еще я мечтал о том, чтобы всегда было лето, — Рейли снова засмеялся, на сей раз горько, — и вот я здесь. А о чем мечтали вы, мисс Эллиот?       Она ответила не сразу. Едва ли ее детские мечты можно было назвать светлыми. Но с другой стороны, она была в это не виновата, а значит, и стыдится ей нечего.       — Я мечтала отомстить всем, кто обижал меня и мать. Кто попрекал нас куском хлеба или требовал всленской благодарности за каждую жалкую подачку, кто считал себя вправе оскорблять нас только потому, что был богаче… — Глэдис остановила себя, чтобы не дать волю злым слезам. Горечь нарастала с каждым словом. Она покосилась на Рейли: тот, задумчиво потирая подбородок, выглядел опечаленным. — Извините, что спрашиваю, но как же ваш отец? Почему он допускал это?       Глэдис зло усмехнулась: пусть поступок отца был ей понятен, даже завораживал смелостью, но последствия для матери и для нее самой она простить ему не могла.       — Отец бросил мать, когда ей пузо на глаза лезло.       — Боже мой! — Рейли, кажется, был совершенно обескуражен. — Извините, пожалуйста, я не знал. Мне очень жаль.       Похоже, он привык повторять эти слова всякий раз, когда сталкивался с чем-то, неприятно его удивлявшим или непонятным. Он так привык прятаться за приличия, за поведение, которое от него ожидают… Кажется, в последнем слове на суде он сказал примерно то же, что сейчас услышала от него Глэдис. Осталось ли у него в душе хоть что-то, кроме привычки соблюдать приличия?       Рейли, видимо, смутно понял, почему она молчит.       — Мисс Эллиот, я понимаю, что не могу сказать вам ничего, кроме самых банальных и бесполезных фраз. К сожалению, люди еще не изобрели слова, способные утешать по-настоящему. Вот, к примеру, если я скажу вам, что не стоит терять надежду, что однажды вы будете так счастливы, что позабудете все прошлые горести, это ведь тоже будет банально, правда?       Тут нельзя было с ним не согласиться.       — Пожалуй. Но еще я удивлюсь, что вы умудряетесь сохранять оптимизм. Уж извините, если бестактна.       Рейли медленно покачал головой.       — Нет, ваше удивление вполне понятно. Наверное, я не имею права теперь быть оптимистом. Да и раньше стоило больше думать о том, что может случиться плохого… Но понимаете, мне все равно кажется, что рано опускать руки. Я еще могу что-то сделать. Например, вчера мистер Ферт разрешил мне обходить окрестные фермы и искать работу там, только отчитываться потом. А у вас вся жизнь впереди. Да, вам может встретиться еще немало негодяев, но у вас есть ум, воля, и вы делаете такое полезное дело…       Глэдис едва не закатила глаза.       — Которое меня не оградит от негодяев и не вознаградит. Но мы с вами заболтались и зашли слишком далеко, в самом буквальном смысле.       И верно, они подошли к самому дому миссис Хайли. Что особенно скверно, миссис Клуни была в саду и во все глаза смотрела на них.       — Извините, — пробормотал Рейли, стараясь не глядеть в сторону миссис Клуни. Но им ничего не оставалось, как дойти до калитки и попрощаться.       Миссис Хайди тоже успела заметить их в окно. Вообще хозяйка была заметно встревожена, но когда Глэдис рассказала ей, что ночевала в доме Куинси, а на обратном пути встретила мистера Рейли, миссис Хайди как будто поверила. Глэдис ушла к себе, там наконец смогла переодеться и легла. После прикрытых тонким одеялом досок в хижине Рейли собственная кровать ей показалась очень мягкой.       «Что теперь будет?» Покуда Глэдис была рядом с Рейли, у нее получалось не думать о том, что принесет ей поступок с Брэнуэллом Чемберсом, но теперь, оставшись наедине с собой, она погрузилась в невеселые мысли. Неизвестность мучила. Может, разумный человек просто держался бы от нее подальше… Но такой и не стал бы при свидетелях гнаться за ней. Что ж ей делать?       Ясно, что нельзя ни в чем официально обвинить его. Он повернет дело так, что она и окажется виновата. Он может начать мстить ей и за то, что она дала отпор. Если бы представить, как, чтобы заранее быть готовой… «Может, и вправду лучше было поддаться?»       Рейли возмутила сама мысль об этом, но что он может понимать? Он никогда не был бедным и беззащитным, не понимал, какую цену порой приходится платить всего лишь за спокойную жизнь. Просто потому что тех, кто сильнее, удержать от издевательств над слабыми может разве что совесть, а ее-то чаще всего у них нет. Зато есть твердое убеждение, что все их желания должны исполняться по щелчку пальцев. Иначе они впадают в ярость. Сильно ли Чемберс отличается от Спайсера?       Глэдис закрыла глаза, тяжело вздохнула. Сползла с кровати, достала из чемодана несчастную кукла Томасину. Долго рассматривала изуродованное лицо куклы: расколотое и склеенное, оно казалось покрытым множеством шрамов. «У Рейли на спине хоть не видит никто». Хотя кукла, конечно, не страдает от осознание своего уродства. Не переживает, что оказалась бесполезной, когда самого родного человека, единственного, кто тебя по-настоящему любил, избивали ногами. В глубине души Глэдис понимала, что никогда не простит себе, что не бросилась на Спайсера, что убежала, оставив мать с ним. Может, потому она и дичилась потом своей матери: просто стыдно было каждый раз, когда та ее обнимала или ласково обращалась. Неразумно, но что поделать, над мыслями и чувствами никто не властен.       Как же хочется, чтобы в ее жизни не было ни Спайсера, ни Чемберса, как хочется уехать далеко-далеко и стереть себе память, стать другим человеком, начать новую жизнь. Хочется быть такой же беззаботной, неунывающей, несгибаемой, как Эшли, смеяться в лицо бедам и легко оставлять прошлое за порогом. Может быть, Эшли потому и не пишет, что забыл о ней? Ведь она осталась в прошлом, да еще обидела его — зачем о ней помнить? И наверное, так правильно. Но она так совсем не может.       И отдаться Чемберсу для нее значило бы не просто унизиться, подчинившись насильнику, но и изменить Эшли, которого Глэдис, наверное, все еще не разлюбила до конца. Предать не только себя — о, к этому она привыкла — но и другого человека, дорогого ей так же, как была дорога мать. «Нет, пусть тогда я была ребенком, но теперь у меня нет и этого оправдания. Значит, я не имею больше прав так поступать». Стало быть, она поступила правильно, и сожалеть не о чем.       На душе полегчало — хотя понятно, что временно — и Глэдис поняла, что проголодалась. Неизвестно, как выживал на хлебе и воде Рейли, крепкий мужчина наверняка с хорошим аппетитом, но ей самой требовался завтрак посущественнее. Она вышла и попросила миссис Хайди сварить ей пару яиц.       Тут обе заметили почтальона, который, проходя мимо, что-то бросил в их почтовый ящик.       — Я посмотрю, — Глэдис поднялась и быстро вышла. Пусть ей снова стало не пол себе когда пришлось переступить порог, но не могла же она теперь до конца жизни сидеть дома. Любой страх можно преодолеть.       В ящике оказался простой конверт из грубой серой бумаги. Обратного адреса не было, как адресат значилась именно она, причем писавший явно изменил почерк. Глэдис, сглотнув — от волнения запершило в горле — разорвала конверт. Оттуда выпал лист бумаги с приколотой к нему большой золотистой бабочкой. У Глэдис невольно задрожали пальцы: бабочка была приколота шляпной булавкой.