Глава 13. Батрак

      Над землей как будто поднимался пар: наступавший зной на глазах высушивал ночную росу. Ни облачка не было видно в густо-голубом небе, которое, как и земля под ним, словно раскалилось и уже не могло остыть. Наверное, тем, кто работал здесь на полях, приходилось не легче, чем кочегарам в котельных пароходов.       Пожалуй, именно этого хотели бы для сильных мира сего социалисты: чтобы те буквально добывали кусок хлеба в поте лица, осознали наконец, что это значит. Что ж, сейчас Томас и сам для себя этого желал: чтобы ему позволили честно заработать хотя бы на кусок хлеба. А еще он был парадоксально счастлив уже тем, что мог свободно идти по проселочной дороге, оглядываясь кругом, останавливаться, глядеть на небо, слушать незнакомых ему птиц, наблюдать за крупными, причудливо окрашенными бабочками, различать вдали ни на что непохожий силуэт — неужели кенгуру? — и ощущать себя, как прежде, живым и свободным. Утро заставляло забыть и о своей вине, и об одиночестве.       Мистер Ферт разрешил Томасу в поисках работы посещать только по одной ферме в день. Томас про себя сначала возмущался, но с первого раза понял, что распоряжение Ферта совершенно разумно. Шел он долго, а фермы ему все не попадалось. Больные вены на отвыкших от нагрузок ногах вздулись, так что пришлось сесть на горячую землю, на чахлую от зноя траву. Хорошо, что вчера не отправился: вряд ли дошел бы, слишком разнылась после сна в сидячем положении спина.       Бедная мисс Эллиот… Этот негодяй напугал ее, да еще они некстати попались на глаза миссис Клуни. Кто знает, что устроит эта беспринципная особа. Томас бы не поручился, кто может больше навредить беззащитной девушке: похотливый мерзавец, облеченный властью, или мстительная ревнивица. Отвратительнее всего было собственное бессилие. Тогда, в ночи, попадись ему этот, как бишь его, Чемберс — Томас избил бы его, не раздумывая. Но теперь такой поступок с его стороны лишь повредил бы мисс Эллиот, дав новую пищу сплетникам. Однако смириться и спокойно наблюдать, как губят эту девушку, Томас тоже не мог. Хватит того, сколько раз он закрывал глаза, умывал руки, уверял себя и других, что все будет хорошо, когда строился «Горделивый».       В очередной раз погрузиться в тягостные воспоминания помешал новый звук, который он различил сквозь птичий щебет — звук с детства знакомый и всегда вызывавший странное, смешное умиление. Блеяли овцы. «Значит, ферма поблизости? По крайней мере, я смогу хотя бы расспросить пастуха».       Томас встал и пошел на звук. Пришлось взобраться на холм и снова спуститься, прежде чем показалась изгородь с воротами. За ней, точно, паслось целое стадо, посреди которого гарцевал всадник. Томас, приблизившись, окликнул его. Это отказался совсем молодой парень. Он не слезал с коня, а овцы блеяли все чаще, так что приходилось сильно напрягать горло.       — Есть ли у вас на ферме работа?       — Она всегда есть. А вы землемер? Или скотину лечите? Наша вроде не болеет, — парень глядел недоверчиво, справедливо недоумевая, что еще человек вроде Томаса может делать на ферме.       — Я инженер. Могу столярничать. Когда-то разводил пчел.       Парень подумал, спрыгнул с коня и отворил ворота.       — Подите по этой дороге дальше. Отец как сейчас у овчарни. Спросите у него.       Овчарню Томас вправду скоро увидел: длинное дощатое строение, возле которого толпились несколько человек, что-то обсуждая. На него обернулись все, но он сразу понял, что главный здесь — тот, что в середине: человек примерно его роста, но старше, говоривший весомо, так, что все слушали. Томас, не теряя времени, пояснил, что ему нужно.       — Работу, значит, ищете? — протянул человек в середине. — Я вас где-то видел уже. Инженер… Вы тот ссыльный, с «Горделивого»?       Невольно опустив глаза, Томас ответил:       — Да.       Следующего вопроса он никак не ожидал.       — Работа-то у нас найдется, а потянете со своей спиной?       На секунду Томас задумался. А ведь пожалуй, постоянные отказы в городе тоже могли быть связаны именно с этим. Фотографии расправы над ним попали во многие газеты — об этом стыдно даже думать — и вряд ли кто хотел брать на работу человека, который, может быть, болен и не способен тяжело трудиться. Но он надеялся выдержать: выхода все равно не было.       — Думаю, потяну.       Здесь требовалась помощь в том, чтобы частично разобрать старую крышу овчарни и положить новую. Ну что ж, работа понятная, да и от него требовалась скорее физическая помощь. Что ж, ему всегда нравился подобный труд, да и то, что он снова разделял с кем-то работу, бодрило, воодушевляло. Как будто на несколько часов он вернулся в прежнюю жизнь. Когда, уставший, он опустился все же на траву, на душе было так легко, что он запел — как привык, не сорванным голосом, а одними губами зашептал:

— Там, где струи мне речные

Колыбельную поют,

И кувшинки золотые,

Как краса твоя, цветут…

      И тут же замолчал, опомнившись.       Одна из его ран все-таки начала кровоточить, и Элспет, дочь фермера, сделала ему перевязку. Белокурая, крепкая, с открытым лицом и прямым взглядом, она чем-то напоминала мисс Эллиот. Такая же простая и ясная красота, которой так подходили запах хлеба и сельский пейзаж. Как-то там мисс Эллиот, кто поддержит ее после этой ужасной ночи? Ведь она, такая колючая, никого к себе не подпускающая — все-таки лишь молодая женщина, одинокая и уязвимая, которой, кажется, всегда несладко жилось. Что за негодяй ее отец!       Томас сам на себя удивился. Почему-то он мог еще осуждать других — Чемберса, миссис Клуни, отца мисс Эллиот — это при том, что знал за собой. Да и разве позволительно ли ему сейчас думать о мисс Эллиот? Он как будто на миг почувствовать себя предавшим Флоренс и Миртл. И тут же тоска по ним, обычно глухо тлевшая, как ножом ударила в сердце. Может, поэтому он не остался на ужин, хотя ему предлагали, только выпил кружку молока, а пару ломтей хлеба с сыром завернул в тряпицу и сунул в карман куртки - и зашагал в обратный путь.       Томас надеялся прийти домой до темноты и рухнуть на кровать: отвыкнув от тяжелой работы, за день устал. И земля вокруг, кажется, тоже устала. С вечерней прохладой точно испарина выступила кругом, точно все вокруг хотело прерывисто вздохнуть в изнеможении. Даже закат здесь был безжалостно ярок, не то, что в его родной Скендии. Так и вспомнилаась прохладная нежность розовато-лиловых красок, заливавших горизонт над зелеными холмами. Но он мог видеть землю - хотя бы такую, а многие из-за него теперь не могли. Да и не виновата она, что такой стала.       Ему часто приходилось остнавливаться, переводить дух; пару раз он присаживался отдохнуть подольше, тогда и расправился с бутербродами. Добрался все-таки уже затемно; купаться было опасно, разводить огонь не хватало сил, да и смысла уже не было. Едва раздевшись, Томас вытянулся и уснул.       Проспал он на сей раз непривычно долго. Когда продрал глаза, кажется, солнце давно встало, хотя точнее сказать он не мог бы. Надо установить хоть какие-то солнечные часы. Тело ломило, но он заставил себя подняться.       Мысли о мисс Эллиот все-таки не давали покоя; хотелось узнать, все ли у нее в порядке, но Томас понимал: если пойдет к ней домой, снова попадется на глаза миссис Клуни. Не стоит давать той новый повод для ревности, пусть совершенно необоснованной, и сплетен. Так что он решился навестить ее в школе.       Идти туда было не так далеко, но зайти внутрь Томас все же не решился. Мало ли, что подумают - зачем он ее ищет - да и ей самой он не смог бы объяснить, зачем пришел. Потоптавшись вокруг здания школы, уловив голос мисс Эллиот, объяснявший ученикам что-то по истории, Томас отправился восвояси.

***

      На следующий день, отдохнув, он снова покинул город — на этот раз в поисках другой фермы. Там требовалась помощь в том, чтобы собрать груши, и работы оказалось так много, что он задержался и на следующий день тоже. Так и приноровился: день-два помогал в окрестных фермах, а заодно понемногу присматривался, что и как там делается, а день отлеживался. Чем-то это напоминало годы, когда он был подмастерьем на верфи, вот только тогда у него был всего один выходной, а вечерами он еще посещал технические курсы. Но в те годы он будто и не замечал усталости, и не только потому, что здоровье не подводило. В то время он едва начинал прикасаться к тому, чем восторгался с детства — созданию прекрасных кораблей, одновременно грациозных и могучих; и все было впереди, все надежды, все сияющие вершины. Называйте это как угодно, можно, как тот проклятый судья, непомерными амбициями, гордыней — пусть так, но Томас чувствовал, что ничего греховного, порочного в его мечтах не было. Разве грешно создавать красоту?       И вновь подступали мысли о верфи, о родителях и дяде, о жене с дочерью… Но и здесь был человек, которому требовалась его помощь. И вот он улучил день, когда снова смог дойти до школы. По звуку голоса мисс Эллиот нашел окно ее класса, распахнутое из-за жары, отступил в сторону и дождался, покуда прозвенит звонок и она отпустит учеников, подошедших к ней с вопросами. Только тогда постучал по раме. Мисс Эллиот обернулась и быстро подошла. Томас заметил, что лицо у нее встревоженное.       — Что вы тут делаете?       — Хотел спросить, как у вас дела. Я некстати?       Она кивнула.       — Если можно, идите к себе. Занятия заканчиваются в три, потом я зайду к вам. Кое-что случилось, что касается и вас, и я не знаю, как с этим быть.       Томас хотел уточнить, что же такое произошло, но она замахала руками:       — Идите, идите, не нужно, чтобы вас видели!       Оставалось только в самом деле уйти к себе и дожидаться ее.