Часть 10. Интермедия. Искренность

      Когда Маомао на протяжении нескольких недель отказывалась давать мне свои контакты и в принципе не хотела никаким образом взаимодействовать со мной, я почему-то забыл о многих местах, людях, с которыми раньше мог проводить пустые вечера. У меня не возникало в них потребности, я просто даже не думал о том, что нужно позвонить кому-то, чтобы весело провести день. Я стал готовить, читать книги о медицине, растениях, стал искать людей, которые бы смогли достать что-то редкое и ценное, чуть позже полез в изучение юридических основ, потом стал на Басене репетировать навыки первой помощи, стал думать, куда можно отвести Маомао, что ей может понравиться, что ее может удивить. Каждый вечер я был чем-то занят и ждал только повода применить новый навык или знание при ней.       Да, она меня удивила. Она стала первой девушкой, которую не прельстили мои предложения, которая не захотела подстраиваться под меня. В моей жизни было уже много девушек, я был настолько клишированно обучен обхождению с ними, что заинтересовать очередную из них или тем более переспать — эти действия, события перестали быть чем-то особенным. Те, кто не прельщался на мою внешность, с наигранной скромностью соглашались, узнавая, какими деньгами я располагаю. Достаточно было одного широкого жеста, чтобы жадность в женщине побеждала ее нравственность. Бывало и так, что я просто от скуки или привычки начинал завлекать девушку, а потом раздумывал и уходил, почти ничего не сказав. Стрелять сигареты, когда забываешь дома пачку, и то сложнее, чем манипулировать жадным женским сердцем.       Но не Маомао. Даже сейчас! Я не запоминал ничего о девушках, с которыми провел один вечер или ночь, но ее я запомнил в мелких подробностях. Я даже не думал о том, что выпивал с кем-то вчера. Но Маомао я помню даже сейчас, спустя несколько недель после нашего раздора с ней. Уже зажил даже мой палец, уже было много других девушек и друзей, но всякий вечер я невольно возвращаюсь мыслями к ней.       Злюсь, сожалею, ненавижу, обижаюсь, сомневаюсь, метаюсь, скучаю — и все это из-за воспоминаний о нашей последней встрече в ресторане. Я не сомневался в своей правоте, я сделал все для нее, она должна была быть благодарной мне, хотя бы изобразить благодарность, хотя бы проявить заинтересованность. Неужели она не понимает, что я сделал для нее больше, чем для кого-либо? Но вместо этого она сидела с равнодушным и кислым лицом, считая, что так и должно быть.       Я никогда не заботился ни о подарках девушкам, ни о месте, куда их веду. Даже трахнуть я мог их где-нибудь у черного входа или в туалете, если мне было лень идти в отель. Но для Маомао я постарался сделать все так, чтобы это соответствовало ее вкусам. И никакой благодарности!       Отец все же был прав.       Но если он прав, если его образ жизни верен, если не стоит никого впускать в себя, если верить можно только себе и нескольким друзьям, то почему мне сейчас так плохо! Я вернулся к той жизни, которую вел до встречи с Маомао. Я сижу в одном из излюбленных клубов, где меня, как и моего отца, знает весь стафф, рядом со мной старые приятели, с которыми я раньше часто кутил, передо мной батарея бутылок с алкоголем, на меня вешается какая-то девушка, для соблазнения которой я даже ничего не сделал — все, как в старые времена, все, как отец считает правильным. Но почему же мне тошно! Тошно от этих людей, от этой девушки, которая, кажется, еще чуть-чуть и начнет меня сама раздевать, от того, что я пьян.       Настолько тошно и некомфортно, что я даже позвонил Гаошуню, чтобы он забрал меня отсюда. Обычно я даже не помнил, как он меня находил и забирал под утро откуда-нибудь вусмерть пьяным, сейчас же я сам связался с ним. Мне не хотелось ехать на такси, быть вновь среди чужих людей. Я хотел, чтобы приехал Гаошунь или Басен, забрал меня. Может, тогда это неприятное ощущение неправильности само исчезнет. Может, я и правда за эту пару месяцев, которые провел с Маомао, просто отвык от этих бессознательных вечеров? Может, если бы я смог ее забыть и перестать злиться на нее, то я смог бы вновь веселиться с друзьями, которые сейчас так беззаботно переодевают официанта в женские шмотки, хозяйка которых уже давно лежит задницей кверху где-то под столом.       Как пусто, как мерзко и липко от этой пустоты. Я опустошил уже несколько бутылок со стола, но чувства наполненности не нашел. Чего мне не хватает из тех времен, когда все это веселило меня и казалось главной из радостей? Когда я был горд и доволен фактом, что провожу дни, как мой отец. Когда я пытался убедить себя, что отец прав. Почему-то я чувствую себя обманутым.       Через пятнадцать минут, когда девушка, претендовавшая на меня, отчаялась расстегнуть мои брюки и уснула, уткнувшись лицом в мой пах, в нашу клубную комнату постучали. Пришел Гаошунь, это мог быть только он, никто кроме меня не хотел уйти отсюда раньше утра, здесь еще было много способов развлечься.       Небрежно столкнув с себя девушку и отпихнув пьяного друга, который поволочился в мою сторону с идиотской улыбкой и куревом, я, вытерев руку о диван, чуть шатаясь, двинулся к двери, в которую заглядывал Гаошунь. За дверью я привычно оперся на него — хотя, скорее, повис на его руке, он был выше меня — и прикрыл глаза, требуя, чтобы он тащил меня дальше сам. Невольно я впервые вспомнил в такой ситуации привычную из детства картину: родители сидят в беседке у съемного дома в Монголии, пьют чай, едят местные сладости, а я, Басен, Барёу и Маамэй играем в саду. За мной и Басеном по пятам ходит Гаошунь. Мы самые младшие, поэтому часто спотыкаемся, падаем, устаем. Особенно я. Я недавно перенес очередную болезнь, из-за которой к нам даже приехал господин Луомен, поэтому особенно слаб. Настолько, что уступаю даже Басену. Я часто оступаюсь и путаюсь в ногах, но ни разу не падаю, потому что каждый раз, когда мое тело с ужасом начинало стремиться к земле, перед ним оказывалась широкая и сильная рука Гаошуня, подхватывающая меня и аккуратно ставящая назад. И сейчас, спустя пару десятков лет его рука точно так же держит меня. Только ноги заплетаются от пьянства.       Когда я в следующий раз открываю глаза, вокруг меня сырая ночь, в свете фонарей у дороги блестит мокрый асфальт, редкая машина проезжает мимо нас. Гаошунь пригибается и сажает меня на задние сидения. Я, как кукла, послушно откидываю голову на подголовник, расслабив конечности, одними глазами слежу, как этот старый товарищ обходит машину, чтобы сесть на водительское место. Если честно, то мне немного даже стыдно: он уже в летах, а из-за моего каприза вынужден был проснуться ночью и ехать сюда. И все безропотно. Все из-за вечной благодарности, передающейся в их поколениях, как же противно отец любит кичиться этим фактом. Никто из этой семьи из-за этой благодарности, связавшей их по рукам и ногам чувством долга, не стал тем, кем хотел.       Гаошунь сел, оглянулся на меня, чтобы проверить, и завел машину. Я перевел взгляд на улицы за окном. Ночь была прекрасной, дышалось легко, но мне щемило грудь от какой-то неясной тоски. Словно грудная клетка под вакуумом пустоты хотела вдавиться, смяться внутрь. И все из-за Маомао! Я не сомневался ни на миг!       За окном поплыли знакомые улицы. На несколько секунд я с мучением пытался вспомнить, почему я их настолько хорошо знаю, а потом понял: там живет Маомао.       — Гаошунь, стой! Тормози! — да сколько я еще буду страдать из-за этой холодной и неблагодарной стервы! Я обязан высказать ей все, о чем думал в эти недели, и забыть ее. Вновь начать радоваться своим вечерам с друзьями и девушками.       — К чему вам это, господин Джинши? — Гаошунь посмотрел в зеркало заднего вида.       — Останови, черт тебя дери! — я на ходу открыл дверь, демонстрируя свое намерение выйти любым способом.       Гаошунь был вынужден остановить машину. Я, цепко хватаясь руками за дверь, вышел, все больше распаляясь от мыслей, что именно я ей сейчас скажу.       — Куда вы, господин? — Гаошунь рысью оббежал машину и встал передо мной.       — К ней, к этой самовлюбленной, мелкой..! — но договорить свою напыщенную браваду мне не дал Гаошунь.       — Вы к ней не пойдете.       — Пф, ты что ли меня остановишь?       — Да, я пообещал Маомао, что вы ее больше не побеспокоите.       — Я тебе приказываю уйти с дороги! — сказал уверенно, а про себя со стыдом подумал, что сам легко пользуюсь чувством долга Гаошуня. — Она оскорбила меня!       — И чем же она вас оскорбила? — взгляд Гаошуня показался мне очень тяжелым, но я списал это на игру теней.       — Все ей не так! То видите ли иметь знакомство со мной не хочет, то ей моя еда не нравится, то она не хочет быть моим врачом, то ебало кислое скорчит, когда ее на свидание зовешь! Что она еще хочет? Чтобы я ей свинью трюфелями напичкал и на стол ей подал? — я распалился еще сильнее, настолько, что после объяснения с Маомао захотел вернуться в клуб к друзьям.       — А вы не задумывались, что она просто ничего не хочет? Что она спокойно жила, ни в чем не нуждалась, пока вы не влезли в ее быт?       — Да она просто цену себе набивает! Выискалась шлюха! Со мной каждая девушка мечтает переспать, а она из себя что-то корчит! И красивее видели и покладистее, а она выдумала пальцы гнуть! — я уже чувствовал, как ненавижу ее. Я верил каждому своему слову, которые спонтанно всплывали в опьяневшем уму.       — А чего вы тогда уже вторую неделю сам не свой? — Гаошунь сощурился. — Не говорите про Маомао так. Это вы вбили себе в голову, что между вами что-то есть, что она вас тоже любит. Вы должны быть благодарны ей: любая другая на ее месте продолжила бы тянуть из вас деньги, Маомао же с самого начала вам говорила только правду. Во всех вопросах, ситуациях она не лгала вам: разве она не говорила вам, что не любит вас, что не хочет, чтобы вы проявляли к ней внимание, что ей не нравится из-за вашей яркости выходить из тени?       — Ну говорила и что?! Подумаешь, мало ли что ей не нравится, можно было бы хотя бы притвориться вежливой и благодарной.       — И из вежливости и благодарности лечь под вас, когда вы ее пьяным пытались повалить? — только теперь я заметил, что Гаошунь действительно злится, мне не казалось. — Вы думаете, что она только из-за факта вашего существования должна стараться быть вам приятной и удобной?! Не спорю, Маомао есть чему поучиться во взаимодействии с людьми, но в отличие от вас она обучена самому важному — уважению! Вы, как и ваш отец, видите в женщине только вещь, предмет, который почему-то должен быть вам удобен и благодарен, — я с удивлением вытаращил глаза, слушая его слова о своем благодетеле. — Вы считаете, что к женщинам не нужно уважение, что они вам обязаны всем, что они легко перенесут все ваши выходки и забудут вас, как вы забываете каждую из них после совместной ночи. Но это не так! У них, как у вас, есть чувства, переживания, гордость, собственное мнение, которые, как бы это странно ни звучало для вас, надо уважать! Вы правда считаете, что если бы принудили Маомао к сексу, наплевав на ее желания и чувства, она после этого с радостью согласилась на отношения с вами? Или, может, вы честно посмотрите на себя со стороны и ответите на один вопрос: а не пытались ли вы все это время получить ее взаимность только из-за ущемленной гордости? Может, она не давала вам все это время покоя только из-за того, что ее не удалось вам подкупить? Тогда не вдвойне ли неуважительно, жестоко с вашей стороны было все это время влезать в ее жизнь, пытаться влюбить ее в себя, чтобы потом бросить, достигнув цели. Если вы отдаете и принимаете любовь, то будьте готовы нести за нее ответственность! Нельзя просто так растоптать то, что вы посеяли. Даже если любовь не взаимна, нужно с уважением и вниманием сообщить об этом другому человеку. Нельзя! Никто не давал вам права топтать чужие чувства и надежды. — Гаошунь тяжело перевел дух. — Да, это я, моя семья, ваш отец виноваты в том, что вы выросли таким, что вы не умеете ценить людей, которые появляются в вашей жизни, что вы легкомысленны. Мы, которые покрывали вашего отца и игнорировали, не уважали чувства вашей матери.       — Она сама виновата, — я зло выплюнул эти слова и закашлялся, у меня всегда вставал ком в горле при ее упоминании.       — Молодой господин, — Гаошунь почти сдавленно произнес это, — Джинши, ты же сам в это не веришь. Ты, как и твой отец, погряз в саможалении. Пытаешься сделать весь мир вокруг виноватым, лишь бы не признавать, что виноват сам, что оступился.       — Я не виноват! — я схватил Гаошуня за грудки и прижал его к машине, мне казалось, что я способен ударить его в этот момент.       — Виноваты, молодой господин, как и я, моя семья и ваш отец, — он без страха смотрел мне в глаза. — Ваш отец виноват в изменах и равнодушии к этой бедной женщине, которая отдала все, что имела, ради любви к нему и вам. Моя семья виновата в покрывательстве его измен. Я виноват в том, что ни разу не попытался вразумить его и сам возил в тот публичный дом. Вы виноваты в том, что докладывали отцу, когда ваша мама пыталась прочитать его переписки с любовницами, или когда пересказывали ему ее слова осуждения или обиды, зная, что это рассорит их еще больше, эту боль она доверяла вам, как единственному близкому, хоть и маленькому, человеку, или когда она с горя напивалась, или когда вы выбрали не ее, а отца, давно внушившему вам, что виновата во всем мать. Вы всегда знали, что не прав он, вам всегда было жаль мать, но где-то очень глубоко внутри. Вам было лестно, что отец замечает вас, делает вас особенным взамен на нелюбовь к матери. Вы были ребенком, вас можно понять.       Я встал спиной к Гаошуню. Мне было гадко из-за того, что я знал, что он прав. Я старательно отворачивался от этого знания уже не один год, потому что чувство вины глодало меня, вгрызалось так безжалостно, что я не знал, у кого искать спасения от него.       — Молодой господин, вы жалеете себя из-за страха оказаться виноватым в произошедшем. Вы жалеете себя, потому что, выбрав отца, лишились важного, вы пили, подражали отцу в разгуле только из желания забить в себе это чувство сожаления и вины. Вам проще выставить себя жертвой в случившемся, так проще переносить события прошлого. Но ваш отец жалеет себя потому что действительно считает, что не он виновник всего случившегося, что его жена виновата в том, что он не может быть с теми, кого он якобы любит. Ваш отец запутался, ошибся, но не вы. Вы знаете правду, — Гаошунь положил мне руку на плечо. — Молодой господин, если вы все это понимаете, то, может, настала пора меняться? Учиться уважать? Чтобы не повторить ошибок отца?       Я опустил голову. Мне очень хотелось скинуть руку Гаошуня. Из вредности из строптивой попытки не признавать все его слова, отрицать до последнего. То, от чего я так долго бегал, Гаошунь развернул передо мной, то в чем я себя винил так долго. Я винил всех вокруг, лишь бы избежать самобичевания, я пытался обмануть себя, убедив себя, что то, как живет мой отец и есть норма. Потому что иначе, если я приму все, как есть на самом деле, не смогу уйти от одной правды: я виноват тоже, во многом. И продолжаю ошибаться. Мне страшно посмотреть себе в глаза, чтобы выйти из этого порочного круга.       — Гаошунь, — я избегал его взгляда, — поехали домой.