Часть 12. Интермедия. Мама

      После того разговора с Гаошунем я не мог продолжать жить так, как прежде. Мне было бы стыдно перед ним, мне не хотелось, чтобы этот человек, который всегда был верен мне, всегда волновался обо мне, начал думать, что я пропащий человек. Под его спокойным и серьезным взглядом мне становилось неуютно, словно я кого-то очень сильно подвел.       Я перестал ходить в клубы и бары, чтобы повеселиться со своими «друзьями». Но теперь я не знал, что делать, куда двигаться. Где-то глубоко в душе, я все еще упрямился, гнулся от страха, не желал принять, что Гаошунь прав, что я виноват, что изменения нужны. Внешне, возможно, я и выглядел остепенившимся, но не внутри.       Если я признаю, что помогал выживать мать из дома, что ломал и крушил ее душу, которой она безвозмездно и искренне любила меня, то меня накроет вина. Она уже где-то во мне копошится, сталкивается с моим упрямством, и мне уже сейчас некомфортно от этого.       Как мне жить в доме отца, как мне смотреть на себя из прошлого, как мне смотреть на себя настоящего, который дозволил мне стать таким разгульным и равнодушным к чужим чувствам? И самое главное, что мне делать? Подавить в себе сомнения и просто продолжить делать все, чтобы забыть о том, какой я на самом деле, сколько боли я причинил другим людям? А если нет. Что тогда? Если я решусь окунуться в расплату за свои грехи, то что я должен делать?       И хочу ли я вернуть Маомао? Может, Гаошунь и прав, может, мое ущемленное эго просто не смогло вытерпеть, чтобы ему отказали. Может, мне просто было скучно и я решил поиграть во влюбленного. Был ли я когда-нибудь влюблен по-настоящему… Пожалуй, был. Самая первая девушка, когда мне было пятнадцать лет. Я любил ее так, что был готов провести с ней всю жизнь, мне казалось, что это оно — настоящее, о чем показывают в фильмах, книгах. Мне не хотелось ее касаться, я не думал даже о том, что однажды мы переспим или заведем детей. Она была моим платоническим идеалом. Даже когда отец осмеял ее при мне, выказывая все ее недостатки, я не изменил своим чувствам и намерениям.       Жалко, но такое чувствовал только я. Мой объект любви разорвал со мной, как я после узнал, после того, как мой отец заплатил ей какую-то несущественную, с точки зрения состоятельного человека, сумму. Продала наши чувства за медную монету.       Если бы мой отец решил подкупить Маомао и она согласилась бы, был бы я также разбит и расстроен, как тогда? Помнится, в тот раз я не разговаривал с отцом два месяца, хотя он и не заметил этого, тогда же я впервые напился настолько, что Гаошунь и Басен нашли меня спящим на навесе летнего кафе без документов и банковских карт.       Не делать ничего, не встречаться ни с кем было невыносимо. Я сразу же начинал копаться в себе, думать, все больше склонялся к принятию вины, что мне не нравилось. Поэтому в эти дни я довольно часто больше по рассеянности пытался готовить или просто крутился на кухне рядом с Суйрен, пока она не предлагала мне какую-нибуль несложную работу. Рядом с этой милой старушкой-няней, которая была со мной и матерью с первых дней в этом доме, мне странным образом было спокойнее. Я легко забывался и мог погрузиться в чистку овощей или раскатывание теста. Суйрен в ее летах было уже тяжеловато переносить посуду, или работать скалкой, или набирать в кастрюли воду, поэтому я постепенно привык замечать моменты, когда ей требовалась помощь. Она принимала ее просто с благодарной улыбкой, из-за чего работать с ней было приятно, у меня не было ощущения, будто я спас кому-нибудь жизнь, но было тепло от знания, что няне, которая, когда матери было тяжело, носила меня на руках и могла не спать ночами, если я болел, от моей подмоги легче.       Сегодня я снова был на кухне с Суйрен. Пока она резала овощи к супу с ребрышками, мне выпала задача тушить мясо и промывать рис. За мясом, я уже понял, что можно было особенно не следить, но промывать рис мне нравилось и самому. Было в этом нечто размеренное, вечное и меланхолическое. Мне нравилось наблюдать за тем, как вода в рисе с каждым разом становилась все прозрачнее. Если бы всякое можно было так легко очистить.       Неожиданно за спиной Суйрен уронила нож и охнула. Я испуганно повернулся, я боялся увидеть ее падающую, мне показалось, что ей стало плохо. Но Суйрен, приложив ладони ко рту, смотрела в сторону столовой. Напряженно, ожидая угрозы, от которой мне бы пришлось защищать старушку-няню, я проследил за ее взглядом и сам, чуть сдержал звук, который был близок к болезненному стону.       Вжав голову в плечи, и скромно сложив руки на животе, на пороге стояла мама. Она выглядела болезненной и уставшей, остро и неприятно конфликтовала с мамой из моей памяти. Тогда она была в красивых легких платьях, в которых раньше ходили в Европе девушки-аристократки, красиво и высоко убирала волосы и всегда казалось такой теплой. Если бы меня спросили, с каким цветом она у меня ассоциировалась, то ответом стал бы бежевый. Ближе к сливочному цвету или жемчужно-белому.       Ныне она стояла с небрежно затянутыми в хвост неаккуратно отросшими волосами в джинсах и слишком длинной, мешковатой рубашке. Словно в любой момент была готова вскочить на лошадь или полезть на дерево. Такой она была в Монголии и Черногории, когда мы ездили туда в мое детство. Она казалась такой негармоничной, чужой в обстановке родного дома.       — Мама? — я испуганно посмотрел на дверь и второй этаж. Если отец увидит ее здесь, то будет плохо.       — Гаошунь сказал, что его не будет до десяти вечера. Не волнуйся, — она поняла, почему я забеспокоился.       Я молчал, не зная, что говорить. Она ушла так давно, что казалась чужим человеком, с которым не можешь сразу найти общих тем для беседы. Молчание было тяготящим.       Резко со старческой суетливой проворностью Суйрен быстро подхватилась, что-то взволнованно бормоча и стала искать по шкафам сервиз. Для нее моя мама не стала чужой, она словно каждый день ждала этого момента. Наверное, только у Суйрен не было греха перед этой женщиной. Она все знала, все понимала. Я помню, как часто видел ее, обнимавшую заплаканную и бледную от горя голову мамы, когда отец уезжал на всю ночь.       — Джинши… как ты… не болеешь?       — Нет, все в порядке, — от растерянности я ответил бесстрастно и тут же увидел, как в глазах у мамы скапливаются слезы. Я ее обидел.       Наверное, она долго сомневалась, боялась прийти сюда. Отец говорил, что она уже несколько лет как спилась. Может, она все же надеялась, что я, увидев ее, подойду, обниму. Но я только равнодушно ответил ей.       Чувство вины во мне взвилось и взмолилось. Нет, Гаошунь был прав. Я виноват в том, что моя мама ушла, что она стала пить. Наверное, когда она поняла, что и я предал ее, это нанесло по ней последний удар. И сейчас, я вижу, что моя внешняя холодность, больно ранила эту милую и сильную женщину.       С щемящим сердцем я сделал робкий шаг, почему-то мне казалось, что если я пойду к ней, то мама просто развернется и убежит. Но она стояла, тяжело глотая и сдерживая слезы. Только руки еще плотнее прижала к телу так, что даже через мешковатую рубашку стало видно, насколько она худа, какая она маленькая в сравнении со мной.       Я подошел и робко обхватил ее руками. Я боялся к ней прижаться, боялся, что мне нельзя этого. Но мама прижалась ко мне, плечо намокло. Она все же плакала, я чувствовал, как она дрожит. Уже смелее я наклонил голову и прислонился к ее волосам. Как горько и хорошо. Насколько милосердно, насколько безгрешно и милостиво материнское сердце. Наверное, никто бы не смог вот так меня обнять после всего, что я совершил. А мама обняла. Словно и не уходила, словно я и не вырастал.       — Наверх, наверх, маленькая госпожа, наверх! — Суйрен причитала и ворковала, она немного подтолкнула меня подносом с чаем. — Мы с вашим сыном готовили, скоро дотушится мясо и сварится рис, я вам принесу. У меня такой помощник, что должно получиться очень вкусно.       От этого «маленькая госпожа» мне и самому захотелось расплакаться. Как давно я уже не слышал этого обращения. Так маму звала только Суйрен, которая уже тогда, когда мама вышла замуж в 19 лет, была уже преклонных лет. Ничего не поменялось. Для Суйрен точно. Она все года ждала ее, все года хранила для нее это «маленькая госпожа».       Мама быстро отпрянула от меня и, не поднимая головы, пошла к лестнице. Я двигался за ней. На втором этаже она робко остановилась, как неприкаянная, но Суйрен смело открыла дверь в комнату мамы.       — Я тут каждый день убиралась, ничего не меняла кроме постельного белья. Будьте спокойны, маленькая госпожа.       Старушка поставила поднос на стол, доковыляла до своей маленькой госпожи и легонька сжала ее ладони. Она светилась, смотря на женщину. Наверное, ей хотелось о многом поговорить, спросить, приласкать ее, но она почти тут же убежала на кухню, оставив нас наедине.       — Ты так вырос, выше нас уже, — она разорвала неловкое молчание, все еще не поднимая головы.       — Да, есть такое, — как многое хочется спросить или сказать, но я не знаю что.       Мама взяла чашку с подноса и нервно сжала ее в руках, не сделав глотка.       — Джинши, — она быстро глянула на меня и снова опустила глаза, — я пришла извиниться. Прости меня. Я просто… просто хочу, чтобы ты знал. Я ушла из этого дома, но не от тебя. Просто этого хотел твой отец. Дальше жить в одном доме вместе мы бы не смогли. Я не бросала тебя. Нет, бросила, но я ушла не потому что ненавижу тебя или не хотела тебя видеть. Я каждый день думала о тебе, думала, не болеешь ли ты, все ли у тебя получается. Мне хотелось прийти к тебе, но было стыдно. Понимаешь, я много стала пить. Я презирала сама себя. Мне не хотелось, чтобы ты видел меня такой. Прости меня, — она не поднимала головы.       Я молчал. Мне было стыдно. Я жалел себя, считал ее виноватой, временами даже ненавидел ее и винил в «несчастьях» отца. Но вот она, убитая нашими действиями женщина, которая просит при этом у меня прощение, которая волновалась обо мне все эти года. Я виноват. Виноват в своем равнодушие за все эти года. Конечно, я думал о ней, скучал, но до того разговора с Гаошунем я не задумывался над тем, насколько я мог ее погубить, насколько она разрушилась.       — Мама, — я зажмурился, мне хотелось плакать, дыхание перехватывало. — Я хочу извиниться перед тобой. Я пересказывал отцу все наши с тобой разговоры, я сдавал ему все твои промахи, я сочувствовал ему, а не тебе. Но я сейчас понимаю, насколько был неправ. Я… тебе не за что извиняться. Я сделал так, что твоя жизнь в этом доме стала еще более невыносимой, я причинил тебе боль, я виноват в том, что ты начала пить. Я долго боялся признать это, но Гаошунь и еще одна девушка показали мне, что саможаление и самообман приносят и мне, и окружающим одни несчастья.       Я взял лицо мамы в руки и поднял его. Она плакала, поджимая губы. Как я мог нанести удар по такому хрупкому, чувствительному человеку.       — Джинши, я не обижалась, не виню тебя. Я все понимаю, — она выдохнула, ее нижняя губа задрожала. Поверх моих рук осторожно опустились ее холодные. — Если что, то я теперь не пью. Я уже несколько недель держусь. Одна девушка с нелепыми веснушками в сквере невольно заставила меня одуматься. Если ты не против, то можно с тобой иногда видеться?       — Да, хоть каждый день. Мама, я не буду, как отец. Я хочу попытаться поменяться. Хотя я и не знаю, как мне это сделать, с чего хотя бы начать. Я не хочу ранить кого-нибудь так же, как тебя.       — У тебя все получится.       — Откуда такая уверенность? — я улыбнулся.       — Просто я верю в своего сына, — она притянула меня к себе и обняла смелее. Я прижался и прикрыл глаза. Как спокойно. Почему-то сейчас во мне утвердилась уверенность, что у меня, действительно, все получится. Она в меня верит. Она меня простила. Как будто оковы, которые несколько лет держали меня подле отца, разрушились.       В комнату постучала Суйрен, она принесла обед для нас двоих.