Часть 14. Две матери

      Вечер, на который притащил меня Лахан, не прошел для меня бесследно. Во-первых, мне пришлось несколько раз дать показания. Господина Ка более чем разозлила попытка покушения на него. Я не вникала в причины этой ситуации, но учитывая его характер и состояние, рано или поздно какая-нибудь мадам совершила бы попытку убить этого павлина.       Сам господин Ка вновь связался со мной и, будто забыв о нашей прошлой встрече в кофейне, с благодушной улыбкой предложил мне работать на него: просто проводить осмотры раз неделю. О заслугах моего дедушки и Басена он как-то быстро забыл, хотя у них и опыта было больше. Разумеется я отказалась: мне не интересно это было, да и господин Ка не нравился совсем как человек. Кроме того мы с Джинши вроде как только пришли к негласному (ну как мне кажется) соглашению, что отношений у нас быть не может. Не хотелось допускать возможность новых недопониманий из-за моих частых визитов в их дом.       Лахан из моей встречи с господином Ка смог извлечь пользу: нанятый журналист получил снимки, а потом наклепал статью о том, что у меня есть определенные связи с господином Ка. За новость ухватились другие писаки, сразу же выяснилось, что я нашла покусителя на жизнь этого великого мужчины, что я и до этого встречалась с ним (они даже взяли интервью у того бедного официанта, который не получил своих чаевых). В одно утро я случайно узнала, что выпустили несколько статей скандального характера, в которых откопали сведения и о том, что ко мне довольно долго прилипал Джинши. Сайты с неплохой репутацией трактовали это как возможность сотрудничества с семьей Ка (что было тоже громким заявлением, ведь уже все знали, что я принадлежу семье Ла и заявлялась в качестве наследницы); желтые же газетенки уже придумали любовный треугольник, в котором я трахаюсь и с Джинши, и с господином Ка.       Такой поворот меня не устроил. Если использование связи с Джинши в отношении деловых сотрудничеств я со скрипом еще терпеть могла, то любой романтический подтекст я хотела запихать и журналистам и Лахану в особенно глубокие места.       Я связалась с братцем в тот же день с требованием хотя бы немного контролировать прессу, грозясь в противном случае выйти из его игр. Он выслушал меня и сказал, что уже звонил в редакции, чтобы потребовать удаление новостей, в которых говорилось, что я прилипла к господину Ка, как крыса на тонущем корабле, из-за проблем в компаниях семьи Ла (то есть его больше ничего не смутило?). Однако ему ответили, что большинство статей такого характера уже находятся в процессе удаления из-за угроз. Похоже, бедных журналишек прессовали со всех сторон: и семья Ла, и семья Ка. Но я была только рада этому. Журналистам нужно иногда включать голову и возвращаться на бренную землю, где они могли бы вспомнить, что их плохо составленные статейки только позорят литературное ремесло.       После этого я стала следить за новостями тщательнее, а Лахан вытаскивать меня на свет чаще, требуя скандалов. Мне все больше не нравилась и ситуация, и моя роль, но я помнила угрозы братца. К тому же он, чувствуя мою ненадежность, из раза в раз приносил что-то ценное — откупался.       И вот через месяц план начал работать. На меня стали выходить люди, предлагающие сотрудничество, пособничество в получении компании. Как и требовал Лахан, я демонстрировала им свое недоверие, подозрение в проверке со стороны братца. Потом, когда они якобы меня убеждали, я «по секрету» говорила им о скором переходе под мое начало одного из филиалов. Ну а дальше, хотя Лахан говорил о лицемерии, намеках, давлении на ЭГО, я напрямую говорила, чтобы они, если хотят помогать мне, переходили в этот филиал, а заодно и друзей туда вели. Я не вела подсчет «единомышленников», но их было не мало. Возникали вопросы о том, насколько Лахан был все же хорошим начальником.       Дело сдвинулось. Началась подготовка документов о передаче мне филиала компании, что только усилило слухи и поток желающих примкнуть ко мне. На вечерах на меня перестали смотреть, как на довесок к Лахану, стали выражать намерение сблизиться. Среди «золотой молодежи» тоже начали появляться «друзья». Большую часть науськивали родители, чтобы держать меня в поле зрения и возможностей, если я буду иметь выгоду, заручиться знакомством (а может, и породниться с семьей Ла). Но тут часто мешал Джинши. Лахан даже временами злился на него, потому что он, хоть и укреплял слухи о связи с семьей Ка, одновременно лишал нас возможностью заручиться поддержкой других семей. Дело в том, что ко мне, когда я была при параде на вечеринках, подкатывали свои шары многие молодые люди. Многие даже пытались споить меня или подмешать мне наркоту, но я почти не пила и не ела на вечеринках, где цель была именно накидаться, повеселиться и провести громкую, скандальную и незабываемую ночь.       Всякий раз, когда около меня настойчиво начинало крутиться какое-нибудь пьяное чудовище, я замечала случайно неподалеку Джинши, если он был на том же мероприятии. А был он на них все чаще и чаще.       Он не подходил ко мне. Просто через время я случайно замечала, что потенциальный настойчивый кавалер громко выпивает вместе с Басеном и молодым представителем семьи Ка, или дрыхнет где-нибудь в сторонке, или обжимается с какой-то обдолбавшейся девушкой, с которой до этого разговаривал Джинши. Могу только предполагать, что спасал меня от ухажеров именно он. Что ж, благородно, особенно, если принять во внимание, что делал он это аккуратно, незаметно и не требовал ничего за это. Может, он и правда поменялся в лучшую сторону.       Но через несколько недель я стала уставать от такого темпа жизни. Не было ни дня, чтобы в нее не влезал чудаковатый очкарик, или мой братец, или какой-нибудь папарацци. Мне хотелось очутиться в месте, где тихо, где есть умный и спокойный человек, ненавидящий такую жизнь, в которую попала я. Таких людей было двое: дедушка и Джока. Но дедушку я не могла использовать как убежище, потому что мой дом уже давно перестал им быть. К тому же в тот день он отправился к господину Ка, потому что Басен отравился на вчерашней вечеринке, где мы вчера были с ним и Джинши. Оставалась Джока, к которой надо было идти в публичный дом.       Я имела определенные риски заслужить в статьях журналистов какую-нибудь нетрадиционную репутацию, так прямо отправляясь в публичный дом, но мне было немного все равно. Пусть с этим разбирается Лахан. Да и я думаю, что уже довольно скоро будет обнародована вся моя родословная, в том числе и со стороны матери. Пусть люди думают так, как им хочется думать.       Я взяла с собой в качестве гостинца для Джоки то самое мыло, которое мне удалось все же сделать. Большой прибыли я с него не получала, но пахло оно действительно приятно. Не химозой. Джока была большим ценителем настоящего. В людях, в вещах, в чувствах. Довольно странное качество для человека, который зарабатывает проституцией, но не мне об этом размышлять. В конце концов никто же не запрещает человеку с ампутированными ногами мечтать о пробежках по утрам.       Я пришла в публичный дом после обеда, ближе к вечеру. Довольно авантюрная идея, ведь к этому времени чаще всего клиенты начинали подходить за своими услугами. Джока как раз оказалась занята.       Хозяйка недовольно оглядела меня и посоветовала посидеть и подождать еще полчаса, потом у моей приятельницы было окно. Вообще хозяйка не ненавидела меня. Просто она предосторожно, готовая к любой неожиданности и неприятности к жизни, относилась ко всему. Лишь несколько вещей в жизни были способны изменить ее выражение лица. Я к этим вещам не относилась. Пусть она и не испытывала ненависти ко мне, но все же пару десятков лет назад я принесла ей достаточно неудобств: забеременевшая популярная проститутка, клиент которой в этот период куда-то запропастился, потом шумный ребенок, который злил всех — и гостей, и проституток, и родную мать — потом возвращение клиента, который стал докучать проститутке и ребенку. Мне кажется, что хозяйка тепло отзывалась о моем дедушке как раз из-за того, что он забрал меня к себе и избавил ее от всех этих проблем. И все же, когда мне потребовалась няня на момент длительного отсутствия старика, хозяйка-старуха попросила приглядеть именно Джоку. Меня любили, терпели всего несколько человек здесь, но старуха выбрала Джоку, потому что остальные кандидатки могли меня по глупости и заморить. Старуху надо было оценивать не по словам и мимике, а по поступкам.       Я села на общей кухне, куда обычно приходил стафф, чтобы сделать угощения для клиентов, или проститутки, чтобы перекусить. Сейчас сюда вряд ли кто-нибудь зашел бы, потому что все или готовились к клиентам или уже были в процессе работы с ними.       Со стороны лестницы послышались шаги. Я тяжело вздохнула, похоже придется пообщаться. Я надеялась остаться незамеченной, но, видимо, не судьба.       В свет кухни шагнула тонкая босая нога, за ней потянулся тонкий халат, а за ним и рука с зажженной сигаретой. Хозяйка немногим разрешала курить внутри заведения, чтобы запах не въедался. Только самые дорогие женщины могли позволять себе такую наглость. Одной из них была моя мать. Именно она и вошла в этот момент.       — О… — она удивилась, но не придала моему приходу особого значения.       Она спокойно прошла к холодильнику, откуда выудила пончик. Видимо, любовь к сладкому способствовала объединению моих родителей.       — А ты не стоишь на месте, — занятно, что она не относилась ко мне, как к дочери. Никаких вопросов о здоровье, делах и прочей чепухи. Очкастый дурак в этом плане больше был похож на родителя. — Читала в интернете, что ты очаровала младшенького из семьи Ка. Недурно. Учитывая его молодость, из него можно вытянуть даже больше, чем из его отца.       — С чего ты взяла, что я хочу что-то вытягивать?       — А зачем он тогда тебе?       — Мне он вообще не нужен. Это он ко мне прилип.       — Ну и дура. Из мужчин нужно вытягивать все, что можно. Вот, посмотри на нас с твоим отцом.       — Пф!       Как бы я ни была похожа на свою мать меркантильностью, прагматизмом, мне никогда не понять ее, не найти общий с ней язык. От одной мысли о том, чтобы использовать чувства другого человека и быть нечестной с ним, мне становилось мерзко.       — Ну и что ты фыркаешь? Если бы я не хотела побольше стрясти с твоего отца, то тебя бы не было.       — Из-за твоего же желания побольше стрясти госпожа Ка была несчастна. Ты разрушила семью.       — Не я виновата, что ее муж устал от жизни с ней.       — Как удобно.       — Чувства — это всегда мотивация к действиям. Просто если они обоюдные, то переходят в любовь, брак, детей и усталость. Если же односторонние, то одна сторона получает удовлетворение от самого чувства и самообмана, а другая сторона может получить определенную выгоду. Никто не будет виноватым. Так зачем занимать голову лишними и ненужными проблемами и сомнениями?       — Может, от того, что, когда выгода закончится, останется разбитый человек с недоверием к миру? — если бы я не думала так же, то не высказала тогда в ресторане Джинши всю правду. Я врач, который знает, что нужны и горькие лекарства.       — Только не говори, что ты волнуешься о чувствах сынка господина Ка, — мать посмотрела на меня с ухмылкой. — Как бы не оказалось, что ты сама боишься, что твоими чувствами воспользуются.       — Не неси ерунды.       Я встала. Эта попытка поговорить с матерью провалилась ровно так же, как и все предыдущие. Наши миры были далеки, как и взгляды на жизнь. Нам не понять друг друга.       Мать продолжала курить, временами откусывая от пончика. Я пошла к комнате Джоки. Разговаривать с матерью больше не хотелось. По какой-то причине я ощутила себя странно уязвимой. Если быть честной, то можно сказать, я именно сбежала от нее, сбежала от дальнейшего разговора.       Джока как раз вышла из комнаты, промакивая волосы полотенцем. Видимо, клиент ушел совсем недавно. Наверное, она хотела пойти на кухню, чтобы перекусить, но при виде меня отказалась от своих планов. Мы вошли в комнаты.       Вот с ней мне было как раз комфортно. Мы не обмолвились ни словом за все время, но оставались довольными. В таком же молчании я вручила ей мыло, по чуть дернувшимся углам рта я поняла, что оно пришлось ей по вкусу.       На кровати лежала раскрытая книга. Джока прославилась тем, что ее клиенты во время сеанса читали, а она подстраивалась под действия в книге. Хотя в этот раз клиент был какой-то уникальный, потому что это была философия Бентама.       — Ты выглядишь растерянной, смешанной, — это была ее первая фраза. Я и правда ощущала нечто подобное.       — Просто очень многое в последние недели происходит. Я начинаю уставать. Еще и с матерью столкнулась.       — И что же она сказала? — Джока не любила мою мать. Пожалуй, отчасти из-за ее воспитание я и испытываю к своей родительнице такое презрение.       — Предложила из Джинши вытягивать деньги, как она вытягивает их из его отца. Считает, что я испытываю к нему что-то.       — А ты не испытываешь? — Джока, облокотилась и спокойно смотрела на меня. Она не любила мужчин, жизнь в публичном доме извратила их в ее сознании. Но она не стремилась ни давить, ни поучать меня. Сейчас она просто спрашивала, без подтекста.       — Я? Нет. Он до сих пор на меня смотрит, как щенок. Но нет, — я помолчала. Никогда бы не подумала, что буду обсуждать с Джокой молодых людей. — Но знаешь, он изменился с того нашего конфликта. Я перестала ощущать давление с его стороны, но его присутствие рядом чувствуется. Например, на вечеринках он, мне кажется, старается следить, чтобы я не попала в передрягу. А еще он старается не попадаться мне на глаза и докучать, но при этом, когда Басен случайно услышал как-то на днях, что я забыла деньги и не позавтракала утром, Сяолань, которая в силу финансовых проблем не смогла бы купить мне такое, да и она не знала о том, что я была голодна, передала мне пакет из доставки. Она сама голодными глазами смотрела на него, явно голодная была (я с ней поделилась), точно бы не стала покупать что-то мне. Он странный. Любая девушка может стать его, но он терпеливо, зная, что я могу быть неблагодарной, издали пытается мне угодить. Я все чаще испытываю к нему уважение, — почему-то последние слова заставили покраснеть мои уши.       Джока помолчала. По ее лицу было трудно читать что-либо, поэтому я с определенным напряжением ждала ее слов.       — Знаешь, иногда уважение становится переломным моментом. Если бы меня не начали уважать некоторые клиенты, я не стала бы одной из лучших здесь. Не оглядывайся ни на кого, Маомао, я знаю тебя достаточно хорошо. Ты осторожна к другим, осторожна и боязлива к себе. Прекрати оглядываться на свою мать, господина Ка, своего отца, излишне бояться неравности. Равенства никогда не достичь, потому что чувства невозможно взвесить в граммах. Взрослые наломали своих ошибок, но это не значит, что ты унаследуешь их.       — Ты тоже хочешь сказать, что я что-то испытываю к нему, — я невольно испытала раздражение. Они выдумывают из моего чувства раздражения слишком много.       — Не потому ли ты так много думаешь, что пытаешься заглушить в себе то, что пугает?       — Не знаю, Джока. Но лучше не говори больше со мной о подобном.       С Джокой можно было прямо договориться о темах, которые не хотелось более поднимать. Она не обижалась. К ответу на ее вопросы я пока не готова, не хочу быть готовой. Взрослые, как и сказала Джока меня пугают. Господин Ка, который уничтожил свою жену. Та пьяная женщина в парке, которая отдала любви все и осталась за бортом. Мой отец, который покупает ответ на свою любовь. Гаошунь, семья которого продают любовь и свои чувства в качестве искупления за благодарность и любовь к хозяину. Девушка с вечеринки, которая из меркантильности интрижку использовала для убийства. Все эти взрослые словно обесценивали любовь, превращали ее в товар или инструмент, представляли миру как нечто кратковременное. Любовь — самый коварный из ядов. Сначала он приятен, не вызывает дискомфорта, даже улучшает состояние, а потом медленно начинает разрушать изнутри, ввести жизнь к несчастью, длительному и тягостному страданию со множеством побочных эффектов. Хочу ли я принять такой яд, антидот от которого не получится подобрать. Если честно, то нет.       Я вышла от Джоки в разбитом состоянии, в сомнениях. Я шла, размышляя о ее словах, о матери, о всех этих странных взрослых, но через время интуиция взбунтовалась. Я невольно оглянулась и поняла, что темный силуэт уже довольно долго идет за мной. Был бы дома дедушка, я бы позвонила ему, потому что время было уже позднее. Но сейчас я шла, размышляя, стоит ли мне заскочить в магазин, чтобы скинуть преследователя, или продолжать идти в надежде на совпадение маршрутов.       Но мужчина шел за мной по пятам. У своего дома я твердо встала, решив, что пока он не уйдет, я в дом не зайду. Незнакомец, увидев, что я остановилась и смотрю на него, замер, а потом с долей паники стал отворачиваться и думать, куда уйти. Я не специалист по поведению маньяков, но, мне кажется, что они или стараются сразу исчезнуть, или пытаются вести себя естественно. Здесь же была паника наравне с шпионами, которых застали в кабинете президента.       У меня было одно предположение, на свой страх и риск я решила его проверить.       — Джинши? Стоять! — я с напряжением смотрела на реакцию незнакомца.       Его плечи поникли и он обреченно повернулся ко мне. Да, это был Джинши. Озябший от предзимней погоды он мелко дрожал, губы тряслись.       — П-прости, — было видно, что он волнуется, не хотел, чтобы его узнали. — Прост-то господин Лоумэн у нас, он-н сказал, что ты пойдешь к знакомой. А уж-же поздно было. Я не хотел тебя т-т-тревожить. Я у-ухожу.       Я тяжело вздохнула. Гомес Аддамс китайского завода. Интересно, сколько он на холоде торчал, пока я была в публичном доме. Почему не взял машину Гаошуня?       — Стой, идем ко мне. Чай выпьешь, дождешься Гаошуня и домой. И больше не морозь зад. Моему дедушке и без вашей семейки есть чем заняться.       Джинши с сомнением кивнул и пошел за мной.