Часть 18. Решения и ошибки

      И Суйрен, и Джинши, и Басен, и Гаошунь, который ненадолго заскакивал в дом семьи Ка, были ко мне очень внимательны и по-своему равнодушны. Нет, я говорю не о той грубой равнодушности, которая может опошлить даже самое сокровенное. Вроде равнодушного ответа со стороны близкого человека на историю о чем-то глубоко важном или совместного просмотра фильма, на который один из вас не обращает внимания, даже не заявляя о своем нежелании его смотреть. Как-то внутренне начинаешь сомневаться и в человеке, и в ценности истории или фильма. Начинает казаться, что то, ценное тебе, на самом деле глупо и несуразно, даже глупо и пошло. Хотя делает его таким просто равнодушное молчание. Когда-то давно в детстве, еще в публичном доме, меня отвадили рассказывать о себе излишнее именно относительно молодые проститутки. Еще с детским восторгом и любознательностью — со слов Джоки — я пыталась рассказывать что-то им, но меня не слушали. В лучшем случае прямо говорили о своей незаинтересованности и скуке. Именно реакция, то, какими голосами это было сказано, отучили меня от наивности и болтливости.       Нет, эти люди в доме Ка были равнодушны в комфортном и удобном виде. Они не выделяли меня, не акцентировали внимания ни на событиях минувшей ночи, ни на моей роли гостя. Я не испытывала ни дискомфорта, ни чувства долга (хотя легкий стыд все же присутствовал). Наоборот, когда к вечеру я смогла уже встать и спуститься в кухню, Суйрен, спросив о моем самочувствии, попросила меня протереть полотенцем тарелки к ужину. Такая семейная и простая просьба, нетрудная, но дающая мне свой угол.       Я села за стол и принялась за работу. Суйрен тихо хлопотала на кухне, я протирала тарелки от разводов. Басен спал где-то в своей комнате, Джинши, который и сам только-только выздоровел, ненадолго ушел к себе передохнуть. Он все же сидел со мной почти до самого вечера, пока я спала.       Такая тихая и мирная обстановка, как будто у нас с дедушкой в квартире. Мой старик не готовил, он вообще легко забывал о еде, поэтому это была моя обязанность. Но мне нравилось, стоя за плитой, знать, что позади за кофейным столиком дедушка аккуратно сворачивает кульки с лекарствами для пациентов или подклеивает уже истрепанную, но до сих пор ценную книгу, привезенную из какой-нибудь командировки в молодости.       Если честно, то невольно я подумала, что в этом доме не ощущается присутствия господина Ка. Не в отношении вещей. Вещи-то как раз и говорили о его присутствии: все эти величественные портреты с брутальными выражениями лиц — типичное проявление мужского эго. Но и сама обстановка дома, в которой чувствовалась женская рука, и его жизнь, общение его жителей — во всем этом не виделось господина Ка.       Как будто когда-то давно кто-то завел определенный комфортный порядок, а остальные поддерживают его, несмотря на хозяина дома. Пожалуй, если бы он был чаще дома, если бы он намеревался подстроить его под себя, то во всем бы ощущалось какое-то давление и равнодушие дурное, небрежность, стремление придавить остальных.       Я с уважением посмотрела на Суйрен. Пожалуй, это ее заслуга. Она ныне хранительница очага, она выстраивает отношения между теми, кто постоянно находится в доме, а не ночует лишь в нем. Она сохраняет эту теплую обстановку, мебель, которую не могут перебить даже холодные взгляды с картин господина Ка. Она знает, кого и в какой момент подозвать и усадить, попросить о помощи или самой помочь. Сейчас она — ядро этого дома. Завтраки господина Ка и Гаошуня, относительная покладистость Джинши и пусть и ворчливая, но забота Басена — это все ее труд, как мне кажется.       — Ты задумалась, Маомао, — она хитро улыбнулась, указывая мне на то, что я уже слишком давно тру одну тарелку.       Я вздрогнула и ускорилась.       Когда я закончила с тарелками и перешла к приборам и сервизу, с верхнего этажа, зевая, спустился Джинши. Он был заспанным.Он подошел ко мне и, положив мне на макушку подбородок, повис. От смущения, неожиданности и дискомфорта из-за присутствия Суйрен я слишком явно вздрогнула и попыталась его отпихнуть, но Джинши не был бы Джинши, если бы не был слишком упертым. Я вздохнула.       От него еще шло тепло, да и пах он как-то по особенному, как может пахнуть только что проснувшийся человек. Приятный запах.       — Ты в порядке? Давай я закончу? — он опустился ниже, наши лица были на одном уровне, и стал смотреть на то, как я протираю ножи.       Я хотела и сама отказаться от его помощи, но меня опередила Суйрен:       — Господин Джинши, а подсобите мне. Нужно раскатать тесто, а у меня уже силы не те. А потом еще приглядите за бульоном, пока я режу мясо, — иногда мне кажется, что она специально просит его помочь, зная, что парень имеет тягу к готовке. Такая ненавязчивая помощь в наработке навыков для дела, которым, возможно, он однажды все же сможет заниматься.       Джинши довольный направился на кухню. Суйрен, пока он мыл руки, завязала ему волосы шнурком. Мы продолжили заниматься приготовлениями к ужину. Ни у кого не возникало мысли, что я могла бы уже пойти домой, даже у меня. Все как-то шло само собой, как будто так проходит каждый вечер.       Спустя десять минут внезапно щелкнул замок входной двери. Я, еще не успев понять ситуацию, увидела, как Джинши побледнел, испуганно обернулся, посмотрел на Суйрен, потом на меня и быстро подошел ко мне. Он встал передо мной так, что я не могла увидеть, кто же все же пришел.       Только спустя пару секунд я поняла, чего опасался Джинши: прихода отца. Он явно уже знал со слов Гаошуня или от отца и о нашей с ним встрече, и о его отношении ко мне. И он понимал, что ничем хорошим эта встреча не закончится.       Где-то слабо во мне шевелилась смешливая мысль, что как бы Джинши широк ни был, но скрыть меня в этой ситуации не выйдет.       Но неожиданно Джинши передо мной вздрогнул и удивленно воскликнул:       — Мама?       — А, здравствуй, родной, — от дверей раздался смущенный и неуверенный голос и шуршание пакетов. — Как твое самочувствие?       Я с любопытством хотела выглянуть, но мне не удавалось. Кто же эта женщина, о которой я больше слышала и догадывалась, чем видела?       Джинши быстро оглянулся на Суйрен, которая хитро, по-старчески улыбалась, на его лице читался укор, видимо, она знала о приходе гостьи. Джинши, наконец, освободил мне обзор, но не отошел, я почувствовала, как его рука легла на спинку стула.       Я увидела немного изможденную, со следами усталости на лице женщину примерно 45 лет. Было видно, что она испытывает неуверенность, но старается этого не показывать. Хотя осанка и движения выдавали в ней степенную, красивую некогда и уверенную в себе женщину, но чуть смущенный наклон головы и скромная одежда говорили о какой-то перемене в ее жизни. Мне смутно казалось, что где-то я ее уже видела. Но ни обстоятельств, ни черт ее лица в памяти откопать не могла.       — Все хорошо, мама, — было слышно, что Джинши рад ей, но все же какое-то волнение в голосе я чувствовала. — Это Маомао… я волнуюсь о ней.       Хотя фраза была забавной, но я была рада, что он поосторожничал и использовал другие слова для этой ситуации. Да, мы уже оба понимали, к чему пришли наши с ним отношения, но в слух сказать об этом тем более прилюдно и для меня, и для него было слишком смело.       Женщина сначала чуть усмехнулась такой формулировке сына, а потом всмотрелась в меня и улыбнулась скромнее и с каким-то смущенным, виноватым выражением лица.       — А мы уже знакомы с ней, — она нервно ухватилась за кончики волос, выпавшие из-за спины. — И я ей благодарна.       И тут меня как бревном по голове огрели. Я вспомнила. Это та самая женщина из парка. Пьяница, которая жаловалась на мужчин. Видимо, в моем взгляде промелькнуло какое-то понимающее выражение, потому что женщина отвела взгляд.       — Ну теперь понятно, в кого этот черт пошел смазливым личиком, — я решила увести разговор в сторону. Женщина и без этого чувствовала себя неуверенно. С моей стороны было бы и грубо, и жестоко говорить об обстоятельствах нашего знакомства.       Джинши хотел возмутиться, но в этот момент в дверь вошел Гаошунь с остатками пакетов.       — Где Басен?       — Спит, — Суйрен приняла покупки.       — Простите, он из-за меня вымотался, — мне было неловко в большей степени именно перед Басеном, который всю ночь провозился со мной и наблюдал и мою тошноту, и бред.       — Все хорошо, Сяомао.       — Сяомао? — женщина улыбнулась этому милому обращению и посмотрела на Гаошуня. — А ты до сих пор мечтаешь о милой дочери?       — Что поделать, госпожа А-Дуо, и моя жена, и моя дочь легко смогут повести за собой армию, сатана в юбке, — Гаошунь смущенно улыбнулся и потрепал меня по голове.       Значит, мать Джинши зовут А-Дуо. Ну если я верно понимаю ее жизненный путь, то родители буквально обрекли ее на такую судьбу уже одним именем.       — Через полчаса будем ужинать в саду, — Суйрен хлопнула в ладоши, — призывая нас покинуть ее территорию.       Мы перешли в гостиную. Я хотела постоять, потому что сесть мне оставалось только напротив А-Дуо, но Джинши почти силой заставил меня сесть. Он притащил мне с кухни кувшин с водой и требовательно протянул мне кружку.       — Она себя плохо чувствовала ночью, — Джинши, видимо, поймал на нас удивленный взгляд матери.       — У вас тоже слабое здоровье, как и у Джинши? — забавно, что она прыгала с «ты» на «вы», но я не имела ничего против.       — Нет, у меня просто ужасные родственники.       — Ну это я постараюсь решить в скором времени, — Джинши хрустнул пальцами. Если честно, то я была бы не против узнать о сломанном носе братца.       — А ваши родственники..?       — Она из семьи Ла.       По лицу А-Дуо я поняла, что она знала мою родню. И, видимо, опыт общения был не самым приятным.       Джинши, похоже, тоже заметил мимолетное озадаченное выражение лица у матери, из-за чего стал быстро рассказывать обо мне. Он не постыдился рассказать и о попытке самоубийства углем (хотя по лицу Гаошуня было видно, что об этом он не рассказывал или говорил редко), и о моей будущей профессии, и о том, как я приехала к нему, когда началось обострение, и о моей связи с господином Лоумэном, и о том, как я попала в общество семьи Ла. Он пытался обелить меня, боялся, что впечатление обо мне будет испорчено.       — Так ты внучка Лоумэна? — А-Дуо тепло улыбнулась.       — Не прямая, но да.       — Он не раз меня выручал.       Я не знала, что такого не пошлого можно было сказать на эту фразу. В таких беседах я была не сильна.       — Господин Джинши, подойдите, пожалуйста, — Суйрен крикнула из кухни.       Он ушел. Осталась я, А-Дуо и Гаошунь. Некоторое время мы неловко молчали. Но только я хотела завести какой-то вежливый, но бессмысленный разговор о погоде и кризисе, как А-Дуо заговорила:       — Сяомао, я хочу поговорить. Как любая мать, я ни на мгновение не могу подумать, что мой сын плохой человек, — про себя я невольно вспомнила свою мать, но промолчала. — И пусть я тебя знаю совсем немного, но если мой сын нашел в тебе то, что может сделать его счастливым, то я только рада, если ты будешь рядом с ним. Однако как некогда часть этой семьи, как женщина, как человек, который сбежал от своего сына и долго не участвовал в его воспитании, я хочу тебя спросить: ты уверена, что хочешь этого? Сейчас можно уйти и прожить свое без проблем и трудностей. Может случиться, что ты переживешь то же, что и я. Джинши очень похож на отца. По крайней мере больше, чем мне хотелось бы. Может, лучше уйти сейчас, чем потом однажды узнать об измене или почувствовать, как к тебе охладели, как твои усердия, чувства бьются о стену?.. До того, как ты отдашь всю себя браку и семье? — она опустила голову и сжалась в нечто жалкое и болезненное.       Я взяла кружку с водой со стола и спокойно отпила. Я понимала, о чем говорит эта женщина, но все же чувствовала невольно какую-то долю фальшивого драматизма, как у Джинши, когда ему хочется, чтобы на него обратили внимание или оценили его заботу.       — Я не собираюсь всю себя отдавать браку и семье, — я увидела, как Гаошунь и А-Дуо удивленно посмотрели на меня. Спокойствие Гаошуня вообще меня удивило, я бы на его месте испытывала дискомфорт от свидетельства такого разговора. — Я хочу стать фармакологом, достигнуть кое-чего в науке, посетить определенные места. Я не собираюсь отказываться от всего этого и бросать на алтарь семьи. Нет, семья — это важно, но я не рабыня, которая обязана всем жертвовать, лишь бы испытывать лишения и гордость с жалостью за себя из-за этого, — меня всегда раздражали такие женщины, которые сами оставляли у себя в жизни только семью, но при этом страдали от этого, считали весь мир виноватым из-за ограниченности их быта. — Но. Я верю Джинши. Даже если однажды я разочаруюсь, в нынешнем решении я уверена. Отказываться от него только из-за теории вероятности я не собираюсь. С тем же подходом я могу прямо сейчас принять цианид. Ну а что, все же умрем однажды!       — Сяомао, ты же не… — Гаошунь напряженно начал вставать.       — Не переживайте, у меня его нет. Да и я не собираюсь умирать пока.       А-Дуо удивленно посмотрела на Гаошуня, но тот лишь махнул рукой, говоря, что все ответы будут потом.       Нас позвала Суйрен. В саду за ужином о минувшем разговоре никто не упоминал. Джинши больше говорил, чем ел. Он рассказывал о многих историях из нашего с ним прошлого. Недавно разбуженный и зябнувший на вечернем ветре Басен был недоволен этим шумом и воспоминаниями о начале наших взаимоотношениях, поэтому все время косился на Джинши, надувшись. А-Дуо смотрела на сына с улыбкой, но какая-то задумчивость не покидала ее лица.       Гаошуня с нами не было. Господин Ка внезапно вызвал его к себе. Меня немного беспокоила вероятность его возвращения домой, но эти проблемы решать не мне. Защитники здесь найдутся. Ужин подошел к десерту. Но я — нелюбительница сладкого — просто пила чай.       Вышло так, что я одна сидела прямо напротив темной подъездной дорожки. Поэтому, наверное, только я и Суйрен, которая часто ходила, чтобы подлить чаю или передать кусок пирога, заметили, как вернулись Гаошунь и господин Ка. Мы встретились с ним взглядами. Издалека я не могла точно увидеть его лица, эмоций, намерений, но стоял он точно дольше, чем следовало бы для принятия решения о нашей наглости. Он явно заметил и А-Дуо, и меня, и оживленный разговор. Странно, такого за мной не водилось, но мне внезапно стало жаль этого мужчину. Он напомнил мне голодную собаку, стоящую перед прилавком или светлыми окнами дома. Хочется оказаться по ту сторону, но нельзя, невозможно.       Сожалел ли он о чем-то в этот момент, может какое-то другое чувство кипело в нем. Но я в любом случае была благодарна ему за его решение не подходить к нам. Его появление убило бы вечер.       Медленно, жалкий, как кукольный чёрт из детского спектакля, он побрел по дорожке в сторону дома.