N.14 Метеоритный дождь.

Making up problems that don’t exist

Why do I let myself dream like this

We’re floating away, my body’s in space

We are going home

Cavetown — Meteor Shower

01.08.1935 Англия, Лондон, приют Вула.       Лето вызывало больше проблем, чем радости — с каждым годом Марта убеждалась в этом всё сильнее. В полностью закрытых хлопковых платьях было жарко — только рукава закатывай да пот платком утирай со лба, а летнюю форму им выдать не изволили — бюджета, видите ли, нет. Он, видимо, есть только на директорский виски.       Толпа детей в душном холле столпилась как сардины в бочке. Недовольно пыхтели заспанные худощавые лица, обладатели которых ещё не успели проснуться до конца даже после завтрака: жидкой овсянки без соли.       И ведь почему-то именно её ставят всегда делать объявления! Хотя, конечно ясно, почему — Дорис станет возникать и сделает всё спустя рукава, да так, что дети, скорее всего, вообще не поймут, о чём идёт речь, потому что её высокомерное бормотание под нос ясно только ей самой, Барбара будет мяться и нервничать, раздражающе теребя край фартука, ещё и заикаться от волнения, а Агнес… В её случае Марта сама не знала, в чём проблема — либо миссис Коул считает её уже немощной старухой (на себя бы посмотрела!) и не доверяет ей, либо это уважение и нежелание заставлять её делать лишнюю работу. Хотя она была не уверена, что слова “миссис Коул” и “уважение” можно поставить в одно предложение. Марта прокашлялась. — В этом году благодаря нашему уважаемому спонсору, мистеру Мэнсону, мы вновь едем в поездку на ферму мистера Арчера. Едут дети исключительно старше семи, но младше одиннадцати лет включительно, — Марта сказала это настолько равнодушно, насколько вообще позволялось, но громко и чётко, чтобы услышали все. На словах про возраст в толпе послышались разочарованные перешёптывания.       Ближе к стенам в тени стояли мальчишки — совсем юные, лет четырнадцати, которые с апатичными глазами и горько-злыми усмешками наблюдали за толпой малышни. С их лиц уже почти не оттиралась копоть, а глаза смотрели с совершенно взрослой усталостью. И это ведь дети. Дети, круглый год пашущие на заводах в респираторах; дети, вынужденные вместо чтения книжек и игр с друзьями в футбол работать, лишь бы достать лишние деньги и скопить хоть что-то до выпуска из приюта, дабы не встретить смерть на холодной улице; дети, которые уже совсем не дети.       Рядом с ними всегда крутились дети слегка помладше, лет одиннадцати-двенадцати, которые просто мечтали стать такими же. Которые смотрели на тех с блестящими глазами, наверняка искренне думая, что это — лучшее, кем они могут в своей жизни стать. И самое ужасное, что по факту так и есть — это явно лучше, чем быть помощником трубочиста и лазать в дымоходы, рискуя застрять да задохнуться от копоти и золы.       И что же, после всего того, что она здесь каждый день видит, ей сейчас нужно похвалить “прещедрейшего” мистера Мэнсона, который финансирует эти поездки? Да хоть бы раз этот уважаемый спонсор сюда приехал для начала! Если бы ему действительно было не наплевать на этих детей, он бы пристроил хоть кого-то из них в место поприличнее или в конце концов усыновил кого-нибудь. Но он появлялся в приюте лишь раз, по словам Агнес, года четыре назад — ещё даже до того, как Марта сюда устроилась.       Хотя, конечно, это было невозможно. Подобные господа не опускаются до низов — они лишь кидают подачки оттуда, сверху. Это её женский мозг выдумывает зазря негативную окраску. Марта вдруг задумалась на момент — будь она в браке с богатым мужчиной с самого начала, стала бы она искренне волноваться о судьбе каких-то незнакомых сирот, которых в Британии тысячи, если не миллионы? Естественно, нет. Впрочем, мысль эта улетела так же быстро, как и пришла к ней.       Ещё и ехать придётся одной, а на руках у неё детей тридцать будет. Марта подозревала, отчего сложился такой расклад: после случая с обрядом миссис Коул её не то что открыто недолюбливает — просто избегает. А тут такая возможность — отослать белую ворону подальше, чтоб глаза не мозолила. А может, миссис Коул одолела паранойя и она боится, что Марта кому-то из девочек всё разболтает? Вряд ли, конечно — их мнение ничего не изменило бы, даже будь оно у них. Детей любят многие, но наличие куска хлеба в кармане любят больше.       Дети проснулись сразу же, оживились, затрепетали, словно листики, потревоженные ветром. Кто-то выглядел счастливо, кто-то наоборот, грустно и печально. Младшие жаловались друг другу на то, что их не берут, но только тихо. Думают, их не слышно. Но слышно было всегда, просто их никто не слушал. Марта не знала, к кому или к чему относилась эта мысль. Она просто снова вздохнула. Дай Бог ей сил проверить чемоданы самых маленьких и выдержать две недели вдали от цивилизации.

***

      Вещи были собраны и давно покоились на дне чемоданов. В их случае, буквально на их дне — даже всеми их пожитками едва ли заполнишь приличный чемодан. Даже если едут они на целых две недели.       Пылинки в утреннем солнце кружились в вальсе от переполоха активнее обычного. Гарри, как заведённый, проверял каждые пять минут чемодан. Словно ему действительно было что забывать. Мельтешение перед глазами раздражало, но Том ничего не говорил, позволяя ему носиться от чемодана к окну и обратно. — Успокойся. Это всего лишь приютская поездка, — Том закатил глаза, поудобнее устроившись в глубине своей кровати. Скоро им предстоит кучу времени трястись в автобусе, и неизвестно, когда удастся вновь посидеть на чём-то ну хоть сколько-то мягком. — Всего лишь?! — Гарри встрепенулся так, словно Том сказал нечто совсем непозволительное. Присев на корточки, он вновь осматривал свои жалко выглядевшие пожитки. — Это же вне города, ещё и бесплатно! И никакого смога. И там наверное есть лес, точно! Там есть лес, Том? — Ты леса никогда не видел? — он скептично осмотрел Гарри сверху до низу. — Нет, — Гарри на миг запнулся, а после быстро перевёл взгляд на содержимое чемодана.       Чёрт. Том не хотел сейчас его как-то задеть. Это незнакомое чувство досады, возникающее каждый раз, стоит Тому ненамеренно сделать что-то не так по отношению к Гарри, начинало уже порядком нервировать. — Там есть лес, — всё же сказал Том после непродолжительного молчания, — широколиственный.       Гарри вмиг отвернулся от своего этого чёртового чемодана, и Том почувствовал урчание собственного самодовольства. Как приятно, когда тебя действительно слушают. Было бы славно, смотри на него Гарри всё время. Всегда. — А ты там был? — спросил Гарри с излишним энтузиазмом, вставая на ноги. — Расскажи, как там? — Темно, — Том проследил, как Гарри присел рядом с ним, и продолжил, — из-за деревьев. Они солнце загораживают. Потом всё сам увидишь. — Все выходим во двор, живо! — громогласно рявкнула миссис Коул, стоя, как Том мог судить по громкости звука, на их этаже. Какой же у неё был противный голос, словно мел скрипит по доске. Или гвоздь по стеклу, всё одно.       Не сказать, что Том поездке был совсем не рад: у него имелись свои планы на неё. Не совсем даже планы, скорее сладостное ощущение появления новых возможностей. Мало того, что на ферме следить за ними будут в разы меньше, так ещё и как раз там находится пещера, которую Тому очень хотелось показать Гарри. Возможно, ему просто немного хотелось похвастаться. Но даже это не самое главное: раз контроля за ними будет гораздо меньше, они с Гарри наконец смогут попрактиковаться в магии! Тóму просто жизненно необходимо понять, как Гарри влияет на его силу, а для этого, естественно, придётся провести не один опыт. В приюте это делать на постоянной основе слишком рискованно, но вот на какой-нибудь полянке на опушке, подальше от вездесущих глаз простаков и ещё дальше — от покрытых дымкой опьянения глаз миссис Коул… то, что нужно.       Внешне Том оставался абсолютно спокойным, даже безразличным. Он подхватил лёгкий, кирпичного оттенка чемодан и кивнул Гарри на скрипящую дверь в коридор — петли он так и не смазал.       Коридор вёл словно прямиком в ад к кипящим котлам, не иначе — всюду какое-то суетное движение идиотов, которые не додумались включить мозги и собраться сразу после завтрака; крики, оры не то воспитательниц, не то самих детей, смех, ругань, стук ботинок, шуршание ткани и разговоры: множество бесполезных слов, на которые они ещё и воздух тратят. Благо, что к десяти утра жара ещё не успела разыграться, было не так душно, почти по-утреннему прохладно.       Во дворе столпотворение не прекратилось, сконцентрировавшись у маленькой приютской калитки, словно если они не будут пытаться, как пронырливые муравьи под ногами, первыми пролезть в автобус, то уедут без них. Двор большой, повезло, что не придётся в эту минуту испытывать нежелательный физический контакт — можно было не смешиваться с толпой. Автобус уже стоял перед приютом. Гарри вставал на носочки, пытаясь рассмотреть их тюрьму на колёсиках на ближайшие несколько часов, но, судя по выражению его лица, попытки успехом не увенчались. Толпа была не слишком большая, это просто Гарри был на полголовы ниже большинства. Бегающий чёрный одуванчик. Странное сравнение, как Тому самому показалось.       Это был одноэтажный, порядком обносившийся, но всё ещё выглядящий на удивление прилично, автобус приглушенного зелёного цвета. Корпус блестел на солнце глянцем, но грязь снизу выдавала с потрохами. Едва ли за этот транспорт заплатили так уж много. Хмурый водитель глядел на них сквозь мутное стекло, явно ненавидя каждый час своего рабочего дня. — Вставайте по парам, по двое заходим в автобус, — миссис Коул, в коем-то веке в чём-то кроме своего пиджака — в светло-голубой блузе, скрестила руки и глядела так, словно все они уже успели в чём-то провиниться, — и не дай Бог кто-то из вас что-то вытворит — мигом вылетите и отправитесь в молитвенник, — она было закончила, но вдруг снова затараторила, словно перебив саму себя, — нет, Стаббс, со своими дружками ты не сядешь! Вставай с кем-то из девочек… с Бенсон, например. Пошевеливайся!       Не в силах ответить своей привычной реакцией — агрессией — старшему и имеющему над ним власть, Билли немо, как рыба, открывал и закрывал рот пару долгих секунд, а после, насупившись, поплёлся к неловко переминающейся с ноги на ногу Эми. Том ухмыльнулся краешком губ — наличие у Стаббса неудобств было прекрасным дополнением к его хорошему настроению. Не то чтобы это человеческое воплощение мыши доставляло неудобства — просто Стаббс в любом случае предпочтёт сидеть с кем-то из своих.       Том быстро схватил Гарри за руку и встал в общую очередь ближе к концу. Чем дальше они сядут от Стаббса, тем лучше — уж явно спокойнее. Следившая за “очередью” миссис Коул проводила их недобрым взглядом прямо до входа в автобус, прожигая взглядом спины. Очень хотелось ответить на её недовольный взгляд, но себе дороже вытворять нечто подобное: не знаешь, чем закончится неоправданный риск. Право поехать на эту чёртову ферму у него явно отнимут. Не такая уж большая потеря… Возможно, Том просто не хотел признавать, что не хочет оставаться в приюте без Гарри.       Будь Том главным — на законодательном уровне запретил бы сажать так много детей в один автобус. Дети не кричали, но их голоса слились в один нескончаемый гул перешёптываний между собой. Гарри молчал, вперив взгляд в собственные колени. Сел он у окна — Тому было всё равно, где сидеть.       Стаббс посматривал на него злыми глазами из-за спины. Бугай занял место у прохода, причём словно специально сел туда, откуда Тома будет прекрасно видно. Бенсон мышью сидела рядом, вперив глаза в собственные колени. Почувствовав взгляд Тома, она едва заметно дрогнула и сжалась будто ещё сильнее. Он усмехнулся — жалкое создание.       Автобус тронулся. Ехать предстояло долго, по меньшей мере часа четыре. Могло бы быть больше, но приют находился не так далеко от пригорода.       За окном замелькали смутно знакомые дома Ист-Энда: обветшалые фасады, несколько выбитых окон и желтоватый оттенок на когда-то выкрашенных белым карнизах; каждый дом, даже такие, каких Том ни разу не видел, казался ему знакомым. Возможно, оттого что все они мало чем отличались в своей убогости и обветшалости.       Словно огромные призраки, они нависали над грязными трубами заводов и небольшими, похожими на вены, канавами. Дома эти не были построены для богачей и привередливой публики: они изначально были созданы убогими для убогих. Публика тут тоже не менялась: у стен, привалившись к ним спиной, сидели кое-где то ли пьяницы, то ли бездомные; с ними соседствовали подозрительные девушки с возмутительно короткими платьями-майками, не прикрывающими даже чулок, чаще находившиеся поближе к убогим бордельным вывескам, надписи на которых Том даже не пытался прочесть; о, и естественно, народец, который Том ненавидел больше всего: чумазые помощники трубочистов и чистильщики обуви. Мальчишки в растянутых донельзя штанах, держащихся на едва ли носибельных потрёпанных подтяжках, все испачканные сажей и копотью или просто пылью. Грязные, маленькие даже на фоне валяющихся у стен бродяг, жалкие…       Вот то, какую судьбу пророчили Тому, не слишком сильному физически и вытянутому, словно струнка. Вот почему он так их ненавидел.       Тем не менее уничтожить их было, к огромному сожалению Тома, тоже нельзя — как и нельзя убрать муравьёв из экосистемы. “Экосистема”… Том увидел это слово недавно в одном из научных журналов, пару страниц которого ему посчастливилось украсть у кого-то из старших — оно очень ему нравилось, потому что применимо было вообще ко всему. Даже Ист-Энд с его заводами, без которых не выживет ни одна страна, был своего рода экосистемой. Под таким углом для Тома это всё обретало какой-то смысл, предназначение. По крайней мере, пока он сам не окажется на улице.       Только сейчас он заметил, что Гарри буквально прилип к окну. Нещадно палящее сегодня солнце играло время от времени возникающими лучами на стоящих колом лохматых волосах, уже достающих Гарри до середины шеи. Почти каре! Тóму вдруг вспомнилось, что надо бы его прилично подстричь… в других людях он сразу замечает такие детали — насколько прилична стрижка, насколько аккуратно отглажена одежда и как себя человек держит, и уже на основании этого делал выводы. Судя по длине, резать их надо было ещё месяца два назад. И почему Том этого не замечал?..       Он взял чужую отросшую прядь между пальцев, аккуратно покрутив её. Текстура чужих волос уже была ему знакома — солома тёмно-каштанового цвета. Слегка вьются от влажности, но сейчас из-за сухости воздуха совсем прямые. Гарри даже не обернулся. — Что ты там высматриваешь? — тихо спросил Том. Неприятно кольнуло отсутствие внимания к своей персоне.       Гарри вздрогнул и обернулся, кажется, против своего желания. Том замер. Автобус тряхнуло — видимо, наехали на ямку в асфальте.       Том словно смотрел на ходячее воплощение милосердной девы Марии, будь она мальчиком-сиротой. В чужих глазах если не жалость, то очень глубокое сострадание — Том никогда не видел разницы, но почему-то отметил её сейчас. Над левой бровью пролегла печальная складочка, словно Гарри сейчас был обременён весом грехов целого мира. В трясущемся гудящем школьном автобусе это смотрелось… странно.       Он смотрел так в окно, на улицу, на парад людского мусора. На этих людей. На этих чёртовых муравьёв.       Гарри был странным. Том не мог объяснить, как этот человек мог так ему нравиться и отвращать его одновременно. — Ты их жалеешь? — шёпот вышел уже настойчивее, агрессивнее, злее. Том всегда злился, когда не понимал чего-то. — И что, если да? — Гарри в ответ тоже шептал, только совсем тихо и почти зло, ощетинившись, как всегда делал, когда они начинали спорить о вопросах морали. — Их так много… Эти люди не заслужили такого: лежать на улице вот так. — А мы заслужили? — Том закатил глаза. — Кто-нибудь из них жалеет нас? Да они бы нас обобрали при первой возможности и не посмотрели бы на то, что мы сироты… — А тебе нужна их жалость? — Гарри приблизился ещё ближе к лицу Тома. Чужое дыхание чувствовалось на лице, словно Тому угрожали. Поттер, кажется, поняв, что вышло всё как-то слишком агрессивно, отодвинулся. Тоже, впрочем, весьма резко.       Тома как водой окатило. В груди будто сердце лопнуло, разорвалось — как у вора, которого поймали с поличным. Холодные осколки впились в грудину.       Два упрямых зелёных глаза смотрели гневно, исподлобья. Будто Том не понимает чего-то очень очевидного. Попытка манипуляции пресечена и рассекречена, и Том сам не знает, что с этим делать, потому что такого раньше никогда не случалось. Уйти и подумать в одиночестве не выйдет — куда уйдёшь из движущегося автобуса? Дилемма.       Больше Тому ответить было нечего. Он замолчал до конца поездки, словно изначально был немой статуей.       Полки́ бедных зданий сменились сначала маленькими заводами, а потом пригородными полями, в которых, как штыки на пустыре, кое-где стояли крошечные домики. За огромными гектарами золотисто-зелёной травы, словно выкрашенные в зелёный огромные заборы, темнели на горизонте деревья.       Том не понимал, что находили в этом поэты вроде Джона Китса. Куски земли с травой, да и только. Но Гарри снова прилип к окну, во все глаза глядя на эти пустые природные ландшафты. Узник английских чуланов…

***

      Дорога без малого заняла где-то четыре с половиной часа — хоть где-то Гарри пригодился навык отсчитывать время без часов.       Стоило им выехать на просёлочные дороги, шатать стало так, словно в автобусе началось персональное землетрясение. Ну, может, Гарри слегка преувеличивает… Но шатало всё равно сильно. Ушедший в молчанку Том успел налететь на него пару раз плечом и локтем. Было больно, но Гарри ничего не сказал — а смысл? И вообще, раз Том решил устроить игру в молчанку, пусть она будет обоюдной тогда.       Ещё один минус такой поездки — ужасная жара. Гарри слышал, как жаловались друг другу дети впереди и позади них. Дышать действительно было почти больно, настолько горячим был воздух, даже с приоткрытыми окнами, из которых чуть прохладный воздух дул Гарри куда-то в область лба.       Попытки не вылететь на пол и не расплавиться компенсировались наиприятнейшими вещами: виды снаружи были до того красивы, что Гарри вообще смотреть куда-то кроме окна не хотелось. Начались поля уже желтеющей пшеницы, и это золотисто-зелёное полотно перекатывалось волнами от ветра, переливаясь под солнцем; острыми пиками чернел то ли лес, то ли перелесок на горизонте, и Гарри, казалось, видел, как качаются верхушки самых высоких деревьев; на ясном небе появились редкие облака, отбрасывающие тени на поле. Странно это смотрелось: вот вроде светит солнце, а тень такая, словно оно уже загорожено. — Смотрите, смотрите! Мы подъезжаем! — Гарри вздрогнул от резкого мальчишеского крика. С другой стороны кто-то высунулся из открытого окна. Гарри мог разглядеть вытянутую руку через мутное стекло. — А ну залезь обратно! — Марта схватила нарушителя порядка и вернула на место отпихивающегося черноволосого мальчишку. Ему точно всыпят розог, но он, кажется, совсем об этом не думал.       Первое, что Гарри почувствовал, как вышел из автобуса, разминая затёкшие ноги, — уколы травы на лодыжках. Раньше такой хаотично растущей и яркой от солнца травы он не видел: в саду тёти Петуньи газон всегда был идеально ровным его собственными усилиями. А здесь трава была везде: она росла на дороге и высилась вокруг бревенчатого забора. Какие-то мелкие мошки плясали от травинки к травинке.       Гарри поднял взгляд: за деревянным забором из-за пышных крон деревьев выглядывал невысокий кирпичный дом, а из его крыши торчал, как кол, дымоход. Дальше виднелся амбар — небольшое, но высокое деревянное здание. Пахло странно: нагретым сеном и чем-то ещё не слишком приятным. И духотой, которая усиливала раза в четыре все вышеперечисленные ароматы.       Гарри огляделся: пейзаж был мирный и какой-то протяжный, безграничный. Облака ползли по небосклону. Вокруг — только яркий луг и деревья у линии горизонта. На заросшей дороге из-под колёс автобуса виднелись колеи. — О-те на, явились.       Из-за калитки показался старик, но старик крепко сложенный, с кудрявым пухом седых волос, выглядывающих из-под полей рабочей шляпы; у него были жилистые руки с такими явными венами, словно он прямо в этот момент поднимает что-нибудь тяжёлое.       Увидев открытую калитку, дети неорганизованной волной вбежали на участок. Отовсюду слышались выкрики “да я тут уже был!” и “пошли, такое покажу!”. Среди всех этих криков Гарри вычленил “а ну стоять!” от Марты и невнятное хриплое ворчание от мистера Арчера. Том показался во всём этом хаосе спасительным островком, источающим словно защитную ауру презрения ко всему живому и двигающемуся, и Гарри аккуратно переплёл их мизинцы — лишь бы его не унёс этот буйный детский поток.       Угомонить это апокалиптическое безумие детской оравы таки удалось — и Марте это явно стоило немалых усилий, судя по её красным от жары и гнева щекам и блестящему от пота лбу. Время от времени она прихватывала рукою собственное горло — наверняка сорвала голос, пока пыталась прорваться через оглушительные визги.       Теперь они уже более организованной толпой шли за деревянный забор, неся в руках чемоданы и сумки. Не увидев на бледном томовом лице ни малейшего интереса к происходящему, — он, кажется, вообще был разумом где-то не здесь, как часто бывало, когда у него было плохое настроение, — Гарри принялся рассматривать участок.       Вся толпа шла друг за другом по вытоптанной дорожке с явно прослеживающимися от тачки колеями, меж которыми так и норовила вырасти какая-то трава; и слева, и справа были две небольшие полянки — слева виднелись натянутые то между забором и домом, то между деревом и домом, то вообще привязанные к деревянной палке верёвки для сушки белья — на них колыхалось несколько простыней, а справа было видно высокий куст и выглядывающую из-за крыши, будто бы ненароком, высокую крону. Что это за куст Гарри определить не мог: просто-напросто не мог разглядеть через поцарапанные линзы очков.       В доме оказалось совсем нечем дышать, хотя окна были открыты нараспашку. Ветерок (правда, ничуть не спасительный, будучи тёплым) колыхал кружевные, пожелтевшие от времени занавески.       Весь дом словно кричал о своём владельце — он был как дом мистера Хитклифа, только подходил своему хозяину явно больше, чем книжному герою. Жаль, что тётя Петунья засекла его за воровством её излюбленного романа, и ему так и не удалось прочесть хотя бы половину от всей книжки.       Спальня их располагалась на втором этаже, и, как туда умудрились пробраться по лестнице все дети, остаётся для Гарри загадкой. Попутно над ухом он слышал недовольное сопение детей, оказавшихся в тесноте, тихий шёпот Марты, их пересчитывающей, и кряхтение старого фермера.       Теперь Гарри до конца осознал, почему в поездку поехали далеко не все — в основном те, кто родился ещё до Великой Стагнации. Помещение было относительно большим, но даже так футоны укрывали почти весь пол; здесь им предстояло спать. Могли бы возникнуть проблемы с багажом, будь его слегка больше, но чемоданы у всех были полупустые.       Получив почти полную свободу передвижения, дети, не задерживаясь шибко в духоте стен, выбежали наружу, побросав в комнате свои пожитки. На улице, впрочем, было не менее жарко. Солнце палило нещадно, заставляя прятаться под раскидистыми кронами деревьев на заднем дворе. Том следовал за ним бесшумно, и его молчание уже начинало напрягать. Неприятно было постоянно ходить с живой статуей… Но мысли Гарри об этом улетучились, как только пред ним предстала яблоневая роща.       Эти деревья совершенно отличались от той жалкой полудикой яблони рядом с приютом: листья были не менее сочные, чем плоды, уже свисавшие с раскинувшихся ветвей. Пахло сладко, тот неприятный запах пропал: нос заполонили ароматы смолы, травы и яблок.       Даже посмотреть на такое Гарри никогда не надеялся: ему всегда думалось, что он, наверно, не доживёт до совершеннолетия и так и погибнет в закромах своего извечного чулана. Он очень хотел жить, но иллюзий строить не хотел. И вот как всё в итоге вышло.       Гарри кинулся в тень крон, петляя меж стволов. К своему счастью, он услышал за собой осторожные шаги. Том ходил очень тихо, но проведший половину своей жизни в темноте Гарри мог различать его бесшумную поступь: хороший слух был его единственным преимуществом.       В сени деревьев было намного прохладнее, хотя воздух всё ещё казался раскалённым. Запахи усилились, трава стала слегка выше, а бег меж стволами деревьев казался гонкой с самим собой или с ветром. Бежать хотелось всё дальше и дальше, но не от страха, а от какого-то неосознанного желания двигаться, чтобы унять это щекочущее чувство в груди: грудная клетка словно норовила превратиться в воздушный шар и унести его далеко-далеко в небеса.       Роща закончилась довольно быстро, но немного отдышаться всё равно пришлось. Небольшая полянка была рядом с забором, рядом с ним же колыхались высокие пучки сиреневых цветов. На их лепестки нежно, словно поглаживая, падал солнечный свет. Гарри подошёл поближе, чтобы получше их рассмотреть. — Это вереск, — Гарри зачем-то сказал это вслух то ли Тому, то ли самому себе и указал на растение пальцем, — красивый. — Обычный сорняк, — Том наконец подал голос, глухой и тихий. Не похоже на него. — Красивый сорняк, — сделав акцент на первом слове, Гарри закатил глаза, всё ещё предпочитая на друга не оборачиваться, ибо здешние виды сейчас пожирали всё его внимание, даже если были слегка мутны из-за его зрения.       В траве послышался едва заметный шорох, который вывел, почти вытолкнул, Гарри из его полутранса. Он посмотрел под ноги: это оказался тихо скользящий сквозь траву ужик. Чешуя его отливала почти благородным чёрным, а на голове виднелись два отчётливых оранжевых пятнышка.       Гарри опустился на корточки, чтобы рассмотреть находку получше. — Какой ты крас-сивый, — сказал Гарри полушёпотом, ловя блеск чешуек на солнце, проникавшем на полянку. Словно заворожённый, он протянул руку и коснулся их кончиками пальцев, ощущая подушечками эту плотную гладкую броню. Уж, словно что-то услышав, приполз ближе, не боясь. Странное поведение для змей, очень.       Уж наклонил голову, словно понял, что сказал Гарри. — Спас-сибо, — прошипела змея вполне отчётливо, пускай и с каким-то неясным акцентом. Гарри не смог бы его описать, даже если бы и захотел. — Ты… — не успел Гарри удивиться, как сзади послышался голос Тома, намного громче, чем обычно.       Обернувшись, Гарри наткнулся на чужой пристальный взгляд. На глаза не падал свет, и в тени век они казались пугающе чёрными, излучающими опасный магнетизм, словно две чёрные дыры. Искреннее удивление вместе с чем-то безумно знакомым, одержимым, блистало в его глазах и чертах лица: в приподнятых бровях и приоткрытых губах.       Говорить со змеями? Это было странно, ужасно непонятно. Как можно говорить со змеями? С другой стороны, и вещи обычно люди силой мысли не поднимают. Но если чудеса, которые он творил, Гарри замечал сразу, то сейчас он говорил на вполне себе чистом английском. Точнее, видимо, он сам слышал, что говорил на английском. Тóму сейчас нет смысла его обманывать. — Ты понимаешь, что это значит? — Том вдруг присел и дёрнул его за предплечья, да так, что они оба свалились на колени. Лихорадочно блестели его глаза, и он улыбался так широко, что выглядело это на его обыкновенно серьёзном лице почти неестественно.       Уж от такого резкого движения испугался и уполз подальше в траву. Полянку словно поглотила беспросветная густая тишина.       Фразу он оставил неоконченной. Возможно, надеялся, что Гарри всё поймёт сам. Он не понимал, но Тому об этом знать не обязательно. — Это будет прорывом в науке! Если мы изучим фонетику этого языка, возможно, мы сможем открыть… не то что новый язык — целое новое направление! — Том, словно одержимый, продолжил после небольшой паузы. Улыбка его была похожа на оскал, и взгляд его теперь словно упёрся Гарри прямиком в зрачки. Гарри не знал, на змеином он языке говорит или на обычном, и знать не хотел. Докончил Том уже с менее одержимым выражением лица: — И тогда… все они поймут. Понимаешь?       Вдруг Том отпрянул от него. И впервые на его лице Гарри увидел… стыд. Самый настоящий. За свою реакцию, видимо? Гарри не до конца понял это, но никак не прокомментировал.       Гарри боялся Тома в такие моменты. Иногда ему казалось, что вот ещё чуть-чуть, и Том захочет вершить “праведный суд”, словно английская версия Клода Фролло, и сжечь однажды приют и всё вокруг. Гарри, в отличие от окружающих, искренне опасавшихся Тома, видел жестокое, почти кровожадное натяжение нитей в такие моменты. Его пугал даже не сам Том, а то, какая сила пульсировала вокруг него: удушающая, всепоглощающая, абсолютно ненасытная.       Том казался ему бездонной ямой. Он всё пытается заполнить себя чем-то, и у него это даже выходит: Гарри видел и горделивый блеск в глазах, и усмешку, и гнев. Но этого всё равно было недостаточно: Тому хотелось большего. Остальные радовались возможности поиграть в мяч или поноситься гурьбой по приюту; радовались пресному печенью и чуть ли не дрались за него; дядю Вернона радовали хорошие сигары и богатые клиенты, тётю Петунью — новые туфли, Дадли — большой торт. Тома не радовало ничего. В обычной жизни он был холоден, как металл на морозе. Самое непонятное противоречие в Томе, по мнению Гарри, — он сам.       Гарри сел, потирая предплечья. Что ж, ему-то Тома бояться нет смысла, он тут второй “особенный”, да? — И как мы его назовём? Направление науки, — Гарри склонил голову набок, — зоолингвистика? — …название придумывать буду я.

***

      Да, всё-таки Марта ненавидела такие поездки. По крайней мере когда ездила туда одна. Коул совсем слетела с катушек из-за испарений алкоголя в её кабинете.       Жирная кухарка, старуха Уиллоу, продолжала почитать её за полное ничтожество, считая, что “городские хозяйки — не хозяйки вовсе ж, тем более те, которые работают”, так что мыть посуду пришлось под её острым осуждающим взглядом. Мистер Арчер смылся куда-то с трубкой при первой же возможности. Организовать детей было и вовсе невозможно — разбрелись кто куда как овечки на пастбище, вот и ищи их потом.       Марта приложилась лбом к деревянной нагретой солнцем колонне крыльца и тяжко вздохнула. Дай Бог после смерти миссис Коул покарают за такие идиотские решения…       Рядом прошли Том и Гарри, направляясь, кажется, на задний двор, к амбару — хлипкому старому зданию, существующему исключительно для того, чтобы хранить сено для коров да всякую утварь. Марта проследила за ними взглядом, но ничего не сказала вслед. А что-то сказать ей почему-то очень хотелось. Она сама не знала, почему к этим ненормальным детям она проявляет такой интерес. Возможно потому, что они были по одну сторону баррикад — то есть, против миссис Коул. Хотя по меньшей мере глупо применять такую формулировку к восьмилеткам. — Какого чёрта старая жаба послала тебя одну? — пророкотал хриплый голос сзади, и Марта едва не вскрикнула от неожиданности. — Мне нытья от Уиллоу хватает.       Билл Арчер был ворчливым ветераном, больше всего на свете любившим две вещи: дешёвый самодельный эль и курить трубку. — Сама не знаю, — Марта слегка опустила голову, — не знаю… дети займутся домашними делами, как и было обещано, поэтому можете не беспокоиться.       День обещал быть отвратительно жарким.       

***

      После утомительного дня Тому казалось, что он уснёт, едва коснувшись головой подушки. Так в общем и выходило: он медленно проваливался в густую глухую полудрёму. Даже словно набитый камнями футон казался сейчас периной: Тому просто ужасно хотелось спать.       Их заставили заниматься чем ни попадя: перемывать тарелки за собой, как минимум, стоя рядом с жирной кухаркой в духоте. Мерзость. Ощущение пота на теле просто отвратительное, а вымыться им дали даже не мылом: просто вода да тряпка.       Вспышка абсолютно неуместного эмоционального возбуждения в роще была блестящим способом манипуляции, сработавшим на ура. И нет, это не было случайным поступком или просто детской эмоциональностью, у него просто не могло такого быть. Благо, что Гарри это тоже понимал.       Попытку заснуть нагло прервали: Том почувствовал, как его толкают сквозь тонкое одеяло, больше похожее на простынь. Несмотря на жару, Том завернулся в него почти калачиком, пытаясь игнорировать наличие дополнительных двадцати восьми соседей в комнате. — Том, проснись… проснись, ну! — голос Гарри слышался как через толщу ваты. Его слабые расталкивания всё-таки разбудили. Том неохотно открыл глаза, увидев только отражающие лунный свет очки. — Пошли, это срочно!       Том едва поднялся с подушки, пытаясь разлепить уже вновь закрывавшиеся веки. Голова гудела — была глубокая ночь.       Гарри, устав ждать от него какой-то реакции, схватил его за руку и потащил вниз по лестнице. Получит он потом за такие выкрутасы… Бежать куда-то до жути не хотелось, но ноги двигались сами собой, по инерции.       Быстро напялив обувь и даже не завязав шнурков, Гарри, едва дождавшись, пока это сделает Том, выбежал на улицу и побежал к старому амбару. — Объяснись, — Том выдернул свою руку из чужой хватки, остановившись. Он не собирался бежать неизвестно куда и неизвестно зачем. — Увидишь, я же говорю! Пошли быстрее, нам надо в амбар, — Гарри словно взмолился. И этот тон… Гарри от него не отстанет, это точно. Он обладал стоическим упрямством вперемешку с эмоциональностью. Убийственное сочетание. Том глубоко вдохнул прохладный ночной воздух: пахло свежестью.       Амбар встретил их абсолютным мраком, и Гарри, ориентируясь удивительно хорошо в темноте, повёл его по вертикальной лестнице на второй этаж. Том, пока они шли, окружённые въевшимся в стены ароматом сена, почувствовал цепкий укол любопытства. Эта ситуация тоже своего рода загадка…       Гарри кашлянул от пыли пару раз, щупая раму небольшого окна на низком потолке. Когда только успел здесь так хорошо сориентироваться?       Вдруг в лицо подул холодный ветер, обжёг ноздри вместе с поднявшейся пылью. Том зажмурился, а потом вдруг увидел: окно было открыто, и Гарри с проворностью ласки лез наверх. — Гарри, какого чёрта?! — Том злобно и тихо прошипел, как ощетинившаяся кошка, закрываясь руками от лунного света.       В ответ он услышал только смех. Вновь открыв глаза, Том увидел свисающую вверх тормашками голову Гарри. Очки у него опасно съехали набекрень, а упавшая чёлка открыла вид на обычно скрытый шрам на лбу.       Во рту у Гарри недоставало зуба — выпал недавно. Его широкая улыбка от этого смотрелась в три раза нелепее. — Иди сюда скорее! Пропустишь всё, — Гарри призывно помахал ему рукой. — Нет, — Том скрестил руки на груди, — я не полезу на крышу, даже не…       Гарри вдруг решил, что спрыгнуть на окно и схватить его за руку — отличная идея. Просто замечательная, учитывая то, как опасно они покачнулись назад, чуть не покатившись по крыше вниз. Амбар был не шибко высокий, но неудачно упасть можно с любого места: проверено самим Томом года два назад на сломавшем шею бедолаге Крисе. Или как его звали?.. — Не отставай! — убедившись, что Том держится, Гарри пополз на самый верх крыши. Томом теперь руководило чистое упрямство. По крайней мере, будет потом возможность припомнить ему всё это. Мало ли когда ему аргументы понадобятся. — Ты идиот, — Том тяжко вздохнул, забравшись к Гарри. Ветер трепал волосы. Под пижамой мёрзли кости, и он поёжился. — Ты… — Да посмотри ты на небо! — Гарри указал пальцем, и Том замолчал.       Падающие звёзды.       За свою жизнь Том ни разу их не видел. Сотни маленьких точек плыли вниз по небу, оставляя за собой длинные белые хвосты, словно диковинные птицы. Небо было не синее — оно казалось почти голубым от света луны и звёзд. — Я в газете видел ещё весной, что в начале августа должен быть звездопад, вот и не спал. Хотел тебе показать, — Гарри засмеялся, подставляя бледное лицо навстречу ветру. Он снова тыкнул пальцем куда-то в небо: — Смотри, как красиво!       Но Том больше не смотрел на небо — он смотрел на Гарри.       Ребёнок из тени. Ребёнок, спрятанный в чулане и умеющий разговаривать со змеями и словно участвующий во всех обсуждениях их будущего чисто номинально, но готовый выбегать почти босым из дома, чтобы посмотреть на звездопад. Это всего лишь красиво выглядящие куски камня, даже не звёзды.       Несусветнейшая глупость, на которую Том почти добровольно согласился. Как и всё, что Гарри делал. Том мог потерпеть, ладно.       У Гарри в этот момент глаза сияли ярче этих самых звёзд просто от радости. Ветер трепал ему отросшие волосы, развевался воротник сбившейся ночной рубашки. Он выглядел сейчас действительно как звёздное небо — по сути ничего необычного, но завораживает.