N.15 The little king of snakes.

04.08.1935 Англия, пригород Лондона, ферма мистера Арчера.       Голые лодыжки холодила роса, быстро слетая вниз каплями по выступающей косточке. В раннее утро Англия похожа на огромное облако, и если в городе это облако смога, то здесь, за городом — куча испарившейся воды. Качество воздуха всё-таки ощутимо выше. Гарри привставал время от времени на носочки, пытаясь, кажется, рассмотреть пейзаж за забором. Это было заведомо бесполезно — со своим ростом он бы не смог увидеть что-то даже из-за лестничных перил.       Небо над головой чистое — только тут и там летят обрывки кучевых облаков, желтоватым светом отражая начинающийся рассвет. Солнце поднималось неохотно, только начиная лизать лучами кроны близлежащих деревьев. Оно было бы кстати — Том начинал замерзать, несмотря на всученный ему убогий свитер неясного оттенка: что-то между буро-зелёным и кирпичным. Постыдная мерзлявость, частая слабость у недоедающих приютских, всегда заставляла в груди что-то сжиматься, прямо как от взгляда на приютские шорты в сочетании с этим совершенно отвратительным свитером, так и крича: “Я бедная маленькая жалкая сиротка без куска хлеба в кармане”. А уж учитывая волосы, которые не желали нормально укладываться из-за повышенной влажности воздуха и немного вились на концах… Прямо-таки иллюстрация для рекламы благотворительного фонда.       Пальцы сжались сами собой на дне корзины со свежевыстиранным здешней кухаркой бельём — от холода их кончики словно онемели, и Том рефлекторно прижал корзину к себе сильнее, словно пытаясь согреться. Корзина была легкая, но Том явственно ощущал её вес на своих руках. — Тебе тяжело? Давай я понесу? — сбоку неожиданно раздался голос, и Том едва удержался от того, чтобы постыдно взвизгнуть от неожиданности. Благо, он просто очень резко отшатнулся от Гарри, наклонившегося к нему слишком близко и смотрящего сквозь линзы очков своими глазищами словно в душу. Чужое тёплое дыхание опаляло холодную щёку. — Во-первых, отодвинься, Крампус… — Том смерил Гарри с головы до ног недовольным взглядом, отвернулся и продолжил: — И во-вторых… перестань так смотреть. Ты знаешь, что это раздражает. — Как? — Насквозь. Ты опять пялишься.       Гарри пару раз сконфуженно моргнул и отпрянул почти уязвлённо. Раньше за ним такого поведения Том не замечал… Впрочем, это, скорее всего, простой процесс адаптации, присущий живым существам: Гарри постепенно вклинивался в систему общественных норм, наблюдая за остальными детьми.       Немного помявшись, Гарри вновь приблизился и тихо сказал, глупо прикрыв рот ладонью, словно кто-нибудь в этой дыре обладал способностью читать по губам: — Прости. Твои нити просто так колышутся… Вот я и подумал, что тебе тяжело нести.       Том застыл, как змея перед коршуном, лишь на секунду, но в этот момент он почувствовал удар в груди такой силы, словно его толкнули с крутой лестницы. Он медленно выдохнул, почти ожидая, что изо рта у него вылетит облачко пара, как было бы зимой. Но нет: очевидно, температура на улице недостаточно для этого низкая. Тóму холодно так, словно он стоит посреди заснеженного поля в пургу. — Насколько многое ты можешь определить по нитям? — спросил он с нечитаемым выражением лица, внимательно наблюдая за чужим.       Том никогда не интересовался этим раньше, хотя это был очевиднейший вопрос, который стоило задать при первой же возможности. Захотелось сильно стукнуть себя по лбу за недогадливость. Не хотелось признавать, что Том просто не думал об этом ни разу.       Это был лежащий на поверхности риск. Том обмяк, расслабился, и это осознание всколыхнуло под кожей волну колючей тревоги, заставляющей тело колоться изнутри, а горло сжиматься в спазме. — А… ну, много что. Когда ты испытываешь сильные эмоции, я могу примерно распознать, какие. Тревогу там… Всякое. — Как ты определяешь это? — Том перенёс вес корзины на правую руку, неосознанно приближаясь к Гарри небольшими шагами. Словно хищник, пытающийся подавить волю добычи, которая теоретически может его ранить. — Это трудно объяснить, — Гарри отвёл взгляд, задумчиво глянув на траву под ногами, — даже название “нити” на самом деле очень абстрактное, это трудно описать словами. Я их скорее… ощущаю, чем вижу, знаешь… Не могу объяснить, это ни на что не похоже. Просто чувствую и всё, — Гарри вдруг резко взглянул на Тома. Тот находился уже совсем близко: настолько, насколько позволяла корзина в его руках. Взгляд Гарри снова расфокусировался. Том видел, как расширились его зрачки, делая его глаза визуально темнее. — Ты злишься?       У Тома спёрло дыхание. Он прижал корзину с бельём к себе ещё сильнее, словно она могла его спрятать, защитить от натиска узнавания. Отшатнувшись и едва не повалившись от этого на землю, Том стал нем и недвижим. Словно статуя.       “Смотри только на меня, ищи разговора только со мной”.       Том не считал себя чувствительным человеком. Его эмоциональный диапазон был удивительно скуп по сравнению с другими детьми, это он заметил ещё в раннем детстве. И всё равно тот факт, что его кто-то может увидеть и прочитать, был ударом куда-то в грудь. Уязвимостью мерзкой и жалкой, ему не присущей. Только стены возводить уже, кажется, было поздно. Как и нападать.       Вдруг на плечах он почувствовал тяжесть — это была рубашка с явно самодельной подкладкой, которую ранее дали Гарри в качестве верхней одежды. — Замёрз? У тебя пальцы покраснели.       Туман не думал опускаться, оседать конденсатом на траве. Том вдруг заметил, что не может рассмотреть дальние деревья: все они поглощены молочной дымкой тумана. Удивительный контраст между природой и тем, как сильно грудь сдавливало спазмом беспричинной тревоги. И как бы Том ни приказывал себе успокоиться и взять себя в руки, у него не получалось: сознание бесполезно твердило ему одно, а чувства заставляли ощущать другое. — Поттер, Риддл, быстро сюда! — голос Марты зазвучал совершенно неподходяще, будто неестественно, и Тома настигло резкое ощущение неправильности происходящего. Этой всей сцены вообще не должно было быть.       Том отмер. Он проморгался немного и перехватил корзину поудобнее: её вес пережал ему кровоток на руке. — Оставь себе, — было кинуто сухим, безэмоциональным почти до злости, тоном. Том дёрнул плечами. Рубашка с тихим шуршанием упала на мокрую траву. Не дожидаясь Гарри, Том быстрым шагом пошёл на голос Марты. Воздух пах влажной землёй.

***

      Верёвок для сушки белья оказалось больше, чем при первом взгляде на дом. И, кажется, сюда повесили ещё дополнительные, потому что Гарри уже спустя минут пятнадцать работы не видел абсолютно ничего, кроме белой тонкой ткани, периодически колышущейся от лёгкого ветра.       Самого белья было ещё больше — оно возвышалось кучками из железных тазов. Для оравы детей, вообще-то, неудивительно, но Гарри всё равно казалось, что по мере развешивания вещей он перемещался в какой-то иной мир: мир белых простыней, наполненный запахом крахмала, или в импровизированный театр теней, где актёрами были только неуклюжие детские силуэты.       Гарри высматривал Тома сквозь них, хоть ткань и не была достаточно прозрачной. Тень он видел, а самого Тома — нет. Причём тень абсолютно безмолвную и равнодушную, которая разве что периодически тянула руки к тазу, чтобы взять очередную наволочку. Наверняка Том снова воспринимал это как унижение. Гарри мог в деталях представить его лицо со слегка нахмуренными бровями и чуть сощуренными тёмными глазами. Как смурное ночное небо.       Чистый воздух вокруг пах цветами. Где-то за горизонтом слышался ор петуха. В первый раз этот звук Гарри испугал: он никогда его не слышал и представлял себе его совершенно иначе. Сейчас это было уже почти привычно, как и завтрак чуть сытнее обычного: овсяная каша с маслом и молоком под хмурый взгляд хозяина фермы откуда-то с лестницы. Этот старик Гарри не пугал, хотя остальные дети, особенно девочки, шарахались от него. Возможно, Гарри в отличие от них просто знал, что мрачный старик в тени собственного дома всяко лучше дяди Вернона, которого на эмоции могло вывести любое неаккуратное движение.       Руки холодила мокрая ткань, под ногами шаталась старая табуретка: никто из детей, естественно, сам до верёвок не дотягивался. Гарри вздохнул — Том с ним не разговаривал. Эта обида казалась Гарри беспричинной, и сколько бы он ни пытался понять её поводов, у него не получалось. Том просто взял и… замолчал, напряжённо, словно хотел кричать, но запрещал себе. Гарри не сказал ничего такого… наверное. Ему ли судить — люди очень часто странно реагировали на его слова.       Непонимание — ужасное чувство. Ты словно застываешь, как муха в янтаре. Ни извиниться, ни потребовать извинений не можешь: причин ведь нет. На тебя просто не смотрят, не говорят, это — ужасное ничего. У Гарри от тревоги болезненно свербило в груди, и, сколько бы он ни пытался думать о чём-нибудь другом, из раза в раз его мысли ускользали к Тому и к его игнорированию.       Чем больше он об этом думал, тем более тревожно ему становилось, но почему-то эту мысленную жвачку прекращать не хотелось. Гарри всегда так делал — пытался найти объяснение чужим поступкам. Почему Дурсли запирают его в чулане каждый раз, в какой-то момент вообще перестав искать для этого повод? Потому что он им был не нужен, им его подкинули. Дадли любят, потому что он “свой”, родной, он кровиночка. “Кровиночка” от слова “кровь”, но Гарри ведь тоже в какой-то степени родная кровь, по крайней мере тёте Петунье. Но подкинутых и не должны любить, наверное? Хотя бить могли бы и поменьше…       Почему родители запрещают своим детям общаться с Гарри в школе? Потому что боятся. Боятся, потому что не понимают. И неважно, вылечит Гарри кому-нибудь коленку или сломает руку своими вполне обычными, ничем не примечательными кулаками — итог всегда один и тот же. Эту цепочку было не сложно заметить, сложнее было её принять.       Почему мама?.. На этот вопрос ответ он так и не смог найти. Словам тёти о том, что она просто не захотела воспитывать отродье вроде него, он верить отказывался.       Солнце поднялось выше — Гарри уже ощущал тепло, ползущее по щеке вместе с первыми лучами. Здесь солнце было другое — на него было смотреть больнее. И трава зеленее. И лес здесь тоже был, как Том и говорил. Гарри взглянул за забор, куда-то вдаль, словно с его зрением мог рассмотреть что-то, кроме расплывчатого нечто, напоминающего лес вдали. Он темнел сквозь интервалы между перекладинами забора на фоне зеленоватого рассветного неба. Вот бы сходить туда…       И ведь можно было бы. Привычка уходить неясно куда преследовала его до сих пор. Дурсли часто пресекали её (по крайней мере, если им нужно было, чтобы Гарри находился в доме), но далеко не всегда боль от последствий собственных выборов в сознании Гарри перевешивала полученный опыт и пережитые ощущения. Гарри воровато оглянулся: за простынями ничего не видно. Никто и не обратит внимания… Том, может быть. Но он и без него, Гарри, разберётся. Нечего игнорировать без повода.       Гарри тихо, как кошка, ступал по траве там, где лучше всего падала тень от белья и забора. Сейчас не такие уж они и тёмные, но это ничего — и так сойдёт. Его шагов было почти не слышно. Легко списать на ветер или представителей местной фауны.       Доски забора пахли старым деревом, чуть подгнившим, но ещё крепким. Гарри аккуратно их прощупывал, пытаясь раздвинуть в обе стороны. Лишь бы не скрипели…       Одна доска поддалась — гвозди явно держали её слабее остальных. И потребовалось меньше пяти минут, кажется, чтобы её найти! Гарри улыбнулся сам себе. Всё-таки он гордился своими навыками в нахождении входов. Как угодно и откуда угодно. Подобное чувство удовлетворения до сих пор было в новинку: до этого ему почему-то казалось, что все дети обладают такими навыками. Как, оказывается, приятно осознавать, что ты в чём-то хорош… точнее, лучше остальных.       Гарри присел на корточки. Наверняка придётся отрывать доску: расстояние между ней и забором слишком маленькое. Оторвать? Слишком много шума поднимет, скорее всего. Может, перелезть просто?       Мысль пришла к нему очень внезапно, но так же быстро отпала. Слишком высоко. Хотя попробовать всё равно стоило бы.       Гарри уже примерялся, как бы ему ухватиться за верхние прутья забора, как услышал позади тихую поступь. Медленно обернувшись, он встретил хмурый, почти презрительный взгляд. Том смотрел на него сверху вниз, скрестив руки на груди.       Долгие пару мгновений они молчали. Словно Гарри застукали на чём-то, словно его вообще можно было на чём-то застукать, что даже в мыслях звучало почти оскорбительно. Будто перед нашкодившим ребёнком, Том вздохнул. — В заборе есть дыра, — Том коротко кивнул в сторону задней стороны дома и, ничего больше не сказав, побрёл туда. У Гарри язык чесался спросить, с чего Том решил, что его кто-то с собой звал, но, оценив все варианты развития событий, решил следовать за ним.       Дыра и правда была — одна из дощечек отсутствовала. Не критично. Расстояние не такое уж и большое выходит, но пролезть они, по идее, должны. Том коротко шикнул от раздражения, когда какая-то щепка запуталась у него в волосах.       Поля были окутаны туманом. Гарри огляделся, и на миг ему показалось, что он стоит в воссозданной вживую сцене из какой-нибудь сказки: в высокой траве путался туман, вился белыми клубами, чуть сияя под восходящим солнцем. У забора в небо смотрели цветки синеголовика и острые листья крапивы. Гарри не мог заставить себя двинуться с места: ему просто хотелось ещё немного посмотреть на эту незнакомую картину, ещё чуть-чуть подышать этим холодным воздухом, пахнущим цветами и свежестью.       К сожалению, его жёстко вырвали из этого момента покоя. Том схватил его за руку и побрёл по протоптанной тропинке между двух полей. Рука у него была холодная и костлявая, как у какого-нибудь Аида. — Пошли, — только и сказал он, даже не обернувшись.       Гарри не сопротивлялся: просто не хотел. Сначала от какого-то неясного испуга он захотел вырвать руку, накричать или ещё чего-то сделать… Но на смену этому желанию вдруг пришло нечто вроде холодного ясного смирения, прикушенной губой запечатавшего весь эмоциональный коктейль. С Томом ни крики, ни драка никогда не помогали справиться. Это бесполезно.       Они тихо брели по тропинке. Постепенно рука Тома, сжимающая его так, словно он вот-вот убежит, теплела. По крайней мере, Гарри перестало казаться, что его тащит кусок ледышки. Ледышкой он был только характером. Созревающие колосья пшеницы, мерно качаясь из стороны в сторону, немного щекотали ноги. Ветер обдувал шею, выглядывающую из-под воротника сползающей куртки.       Гарри не знал, куда они идут, и спрашивать ему не хотелось. В лес тоже больше не хотелось: у Гарри появилось ощущение, что издалека он красивее, чем вблизи. — Почему ты злишься? — конфронтация, ответный выпад. Крики не работают, но работают слова. Если Том хочет играть по своим правилам, пускай. Что из этого выйдет… об этом Гарри думать не хотелось. Молчать, находиться в этой безликой тишине, прерываемой лишь шелестом листьев и пением птиц, было для него непосильной задачей.       Том не ответил. Он продолжал молча идти куда глаза глядят, хотя определённо знал, куда конкретно направляется. — Том, — Гарри чуть дёрнул его руку.       Его не послушали. Снова. И снова это ужасное чувство, эта жалкая попытка завладеть чужим вниманием. Гарри не помнил, но такое словно уже было — что-то из детства, такого далёкого, что он уже отчётливо и не вспомнит. На сердце кошки не то что скреблись — они жестоко царапали его душу. — Да посмотри ты на меня! — Том тихо ахнул, когда его резко развернули за руку, и на миг, лишь на один миг, в его глазах отразился самый настоящий страх. — Это что такое? Всё было хорошо, а теперь ты почему-то делаешь вот это. То мы с тобой “партнёры”, то ты ведёшь себя так, будто я никто, без повода. Сначала ты со мной не разговариваешь, а теперь вдруг резко меня куда-то тащишь. Скажи уже, что я сделал, и всё!       Всю тираду Том молчал. Нахально молчал, пялясь своими сине-карими глазами. Гарри вдруг в голову пришёл вопрос: а какие в будущем у Тома глаза будут, карие или синие?       Уже невыносимо было молчать. Хотелось драться, хотелось вдарить по чужому лицу так сильно, чтобы мозги на место встали наконец-то.       Удивление, как восковая маска, сползло с него очень быстро. Опять выражение лица Тома стало непроницаемым, и всё же нити в беспокойстве колебались. Гарри верил им, но сложно было соотнести их с реальностью. Что-то вроде этого, наверное, испытывают при просмотре кино — ты наблюдаешь за заведомо нереальными обстоятельствами и пытаешься поверить в них. Но кино смотрят для развлечения, а Гарри сейчас было отнюдь не до веселья. — Если тебя что-то не устраивает, можешь развернуться и пойти назад, — холодно отрезал Том. Наконец в его голосе проскользнуло что-то кроме безразличия. Гнев. Раздражение. — Или ты можешь перестать истерить и пойти со мной.       Том не предполагал, Том знал, что Гарри выберет второе. От этого становилось слегка не по себе, но любопытство перевешивало желание взять и сделать всё наперекор чужим ожиданиям. Гарри казалось, что они оба знали, что он так не поступит. По крайней мере, не сейчас.       Рука как-то сама собой оказалась в чужой, снова холодной.

***

      Этим загадочным местом оказалась пещера у огромного озера — настолько большого, что другой берег было видно плохо. При большом желании, наверное, можно было бы представить, что это — самое настоящее море.       Туман висел пуховым одеялом над водой. Рассветные лучи играли на воде бликами. Вблизи стало ещё прохладнее, но, чтобы застегнуть рубашку, нужно выпустить чужую руку, а её Том сжимал так, словно хотел наручниками к себе приковать.       Он оставался безмолвным весь путь, а сам Гарри решил больше не пытаться заговорить… Ферма скрылась из виду окончательно довольно скоро — остались только уже чьи-то чужие поля и лес. Потом — развилка. Они пошли налево.       Лёгкий, словно самые нежные перья, ветер обдувал лицо. В нём были все запахи леса: дурманящий аромат полевых цветов, который ни один, даже самый дорогой парфюм не смог бы повторить, влажная прохлада утреннего леса и сырая плодородная почва, не тронутая человеческой рукой.       Но Том направился в пещеру. На момент Гарри почти остановился: на фоне окружающего мирного пейзажа пещера стояла как надгробие посреди торговой площади. Её мрачное чрево словно смотрело на него в ответ. Но выбора у Гарри тоже, впрочем, не было.       Тьма. Чем больше света Гарри видел, тем меньше она ему нравилась, и тем явственнее ощущалось то, насколько легче было в неё шагать. Весьма знакомой ему показалась влага пещеры. Не такая, как снаружи: она легла на лёгкие толстым одеялом, как свинцом. Запах мха и тумана — вот, что Гарри почувствовал.       Это было странное место. Пещеру сложно было заметить, но и игнорировать её существование тоже бы не вышло. Он шагнул в темноту с Томом под руку.       Они шли не очень долго: вскоре Том остановился, и вместе с тем прекратился тихий мерный стук подошвы его ботинок. Они погрузились в тишину, лишь где-то там, в темноте, капала вода с потолка. Гарри позволил себе оглядеться: вообще-то… нет, красиво здесь не было. Гарри ожидал каких-то иных ощущений, когда читал о пещерах. Но не было ничего величественного или волшебного в острых сталактитах и сталагмитах, там и тут торчащих штыками, и было их совсем немного. Под ногами только камень. Никаких тебе костей погибших здесь путников, останков или даже скелетов животных: в общем, чего-то, способного создать хоть сколько-то жуткий вид. Не было ни следов костра, словно никогда его тут и не жгли (скорее всего, так и есть), ни гнёзд диких животных. Просто пещера.       Том остановился, когда света стало не хватать — не настолько, чтобы ничего нельзя было разглядеть, но достаточно, чтобы это было заметно. Из-под ног выглядывала его, Гарри, длинная, едва заметная тень.       Его руку отпустили, и Гарри едва сдержал облегчённый вздох от того, что ему больше не перекрывают кровоток.       Том ничего не говорил. Его силуэт, словно выточенный из мела, угловатый и мрачный даже в этом растянутом свитере, словно сливался с темнотой вокруг. Гарри вдруг в голову пришла мысль, что Том похож на какого-нибудь духа этой пещеры. Дракон, охраняющий сокровища?.. — Том? — Придите ко мне, — Том вдруг сказал громогласно. Стены пещеры отражали звук его слегка дрожащего голоса, разнося его, казалось, по всей округе. Кого он зовёт? Звуки странные… Прежде чем Гарри успел догадаться, он услышал голоса. — Говорящий… — Зов… — Снова… тут… — Говорящий…       Десятки тихих шепотков, нечеловеческих. Гарри не мог объяснить, в чём конкретно была разница — в отсутствии интонации как таковой или в звучании, но он отчётливо понимал, что это шептались не люди.       Он рискнул взглянуть под ноги, и едва удержался на них. Змеи.       Их длинные тельца стремительно ползли к Тому, не обращая на него, Гарри, ни малейшего внимания. Гарри не боялся их, но это было… неожиданно.       Десятки? Сотни? Неизвестно, сколько их было, но все они: большие и маленькие, все они сползались к Тому, откликаясь на его тихий зов. Том присел, и несколько змей обвили его руки, словно украшения восточных султанов.       Некоторое время ничего не происходило — Гарри лишь слышал непрекращающиеся тихие шепотки. От них, вкупе с чужими нитями, сейчас волнующимися, болела голова. Страшно не было, но хотелось закрыть уши. Больно не было, но хотелось закрыть глаза. Но Гарри смотрел и слушал. Что Тому взбрело в голову на этот раз? — Гарри, — поднявшись на ноги вновь, он обращался теперь на человеческом языке, — что тебе известно о случае с Эми Бенсон и Деннисом Бишопом?       Гарри хотел было ответить и уже открыл для этого рот, но Том продолжил, не дав ему сказать и слова. Похоже, вопрос был риторическим. — Ничего, я так понимаю? Отлично, не хочу рассказывать одно и то же, — судя по голосу, Том усмехнулся, — два года назад… всего два года назад мы ездили сюда. И, знаешь ли, так вышло, что с Эми и Деннисом мы слегка… повздорили. Эта идиотка решила, будто имеет право мне что-то предъявлять, а Деннис… полагаю, он оказался не в том месте и не в то время. И мне захотелось их… впечатлить.       Это “впечатлить” звучало как самое большое оскорбление, как самая злая ирония. — Они хотели увидеть нечто интересное… и увидели. Мне даже не пришлось их заманивать — они пошли сами, по своему желанию! И сделались заиками на всю оставшуюся жизнь, — Том вдруг медленно, неторопливо развернулся и продолжил, вперившись в Гарри взглядом: — Это они здесь увидели. “Змеиный король” — как думаешь, неплохой титул?       Его глаза сияли безумным, дьявольским огнём. Это была не тщательно продуманная сцена, это был… всепоглощающий хаос чувств. Какой-то бездумный порыв, обжигающее желание показать собственное превосходство. На миг Гарри даже показалось, что у Тома глаза светятся красным, хотя это физически было невозможно.       Ему нравилось происходящее, и он не находил нужным это скрывать. Ему, Тому, нравился тот факт, что он довёл до полусмерти детей. В горле у Гарри на миг образовался ком — нельзя так поступать… с другой стороны, и кишки крыс сверстникам на кровати обычно не подкладывают. Да и никакого физического ущерба Том им не нанёс. В конце-то концов… разве они сами обращались бы с Томом лучше? Ну, будь они на его месте… Гарри не мог выбрать, какую сторону ему принять, и от этого его замутило. Комната начала слегка плыть, а лицо Тома казаться ещё более безумным.       Бессмысленная жестокость. Показательное превосходство. Нечто неземное — вот, что отражалось в его широкой улыбке.       “Иди за мной, смотри только на меня, потому что иначе тебя могут ждать последствия,” — вот, что хотел сказать ему Том.       И змеи… они шептались. Они были везде, но одновременно Гарри не мог увидеть ни одной конкретной. Они вились у его ног, они окружили Тома, они прятались в тенях, прямо как он сам. Хотя, конечно, они не смогли бы также. Гарри всё равно ощущал их присутствие. Вмиг здесь стало душно. Это был не страх, это было… отторжение. Как организм не принимает инородный объект, так и Гарри душила чужая попытка установить власть. Это было так… странно. Давно Тому стали нравиться такие длинные речи?       Том так пытался напугать его, и это, почему-то, больно укололо. То, что Гарри только недавно узнал, что может говорить со змеями, не означает, что он испугается. Только тот факт, что Том собирался сделать что-то ужасное, не помешает Гарри дать ему отпор в случае чего. Его считают за слабого?       И этот шёпот… все эти змеи переговаривались между собой. Одновременно. Как же раздражает. — Хватит! — Гарри сам не заметил, как повысил тон. Змеи замолчали на миг, но после заговорили активнее прежнего. — Новый говорящий… — Два говорящих… — Много… — Новый?..       Улыбка Тома, словно восковая, начала сползать с лица, и чем ближе Гарри подходил, тем менее уверенным оно становилось — безумный оскал исчез так быстро, словно его и не было. — Зачем ты пытаешься напугать меня? — кончики пальцев словно зудели, пока Гарри подходил всё ближе и ближе. — Я не боюсь змей.       Пара секунд тишины — и улыбка сама легла на губы под настороженный, удивлённый взгляд тёмных глаз, потерявших всякую демоническую искру. Гарри присел на корточки перед расступившимися змеями — настороженными маленькими существами. — Красивые…       Гарри протянул к ним руку. Один из ужей, изучая его своими глазами-бусинками, подполз. У этого тоже шкурка, как обсидиан… Гарри аккуратно погладил чешую. — С-спасибо, — прошипели ему в ответ.       Том больше ничего не сказал. Совсем. Просто стоял как вкопанный, и змейки тихо сползали с его холодных рук, чтобы пригреться на чужих тёплых. Ведь змеи всегда ищут место потеплее.

***

      Марта будто вновь оказалась в школе. Она пересчитывала детей снова и снова, словно двое отсутствующих от этого вдруг резко появятся перед ней. Но без толку, конечно: только некоторые дети смотрели на неё как на слабоумную. Где-то плакала Эми — её надрывный вой продолжался уже четверть часа к ряду, и Марте всё больше начинала симпатизировать мысль заткнуть ей рот, скажем, тряпкой…       Ни Тома, ни Гарри не было. Исчезновение Тома само по себе не так уж и страшно, но с кем-то вместе… Стоило только задуматься, что Том мог делать с Гарри, так у Марты холод бежал по позвоночнику.       Не стоило обольщаться. Том вряд ли способен на сочувствие, и статус “друга” не давал Гарри каких-то преимуществ. Двое и так уже поплатились, а учитывая, что полгода после того злополучного лета дети не могли спать нормально и периодически мочились в постель… Нет, Марте не хотелось думать о том, что Том мог сделать при желании.       Даже старик решил почтить их своим присутствием… Мистер Арчер, опираясь на косяк крыльца, курил папиросу. Воняла она отвратительно. Чем она вообще набита?.. Полупрозрачные облака сделали свет солнца почти белым, и на его фоне чужие морщины, таящие в себе многие дни пережитого, выделялись ещё сильнее. Старик не выглядел обеспокоенным ни на йоту. Возможно, ему и правда было плевать.       За юбку дёрнули, и Марта едва сдержалась от того, чтобы не ударить ребёнка. Каждый нерв был словно натянутой до предела ниточкой. — Ну что? — опустив глаза, обнаружила перед собой… Эбби. Пятилетнее нечто с косичкой. Девочка помялась, а после привстала на носочки и заслонила рукой рот, словно передавала государственную тайну. — Я видела… Они со змейками разговаривали. — Кто? — Эти мальчики, которые убежали…       Марта затихла. На миг она перестала дышать вообще. Змеи?       Нет, это было слишком. Такого просто быть не может. Она могла поверить во влияние на электричество, или… ну, допустим, даже внушение или левитацию. Но умение разговаривать с животными? Это уже была совершенная карикатура и всё больше походило на выдумку. Хотя…       Эбби стояла рядом, хлопая своими бездумными детскими глазами, в которых не было ещё пока ни одной мысли — ни хорошей, ни плохой. Даже если… Нет. Марта отказывается открывать этот ящик Пандоры. — Не болтай глупостей, Эбби, — строго сказала она, отворачиваясь от уязвимого детского взгляда. — Мисс Марта, вон эти ненормальные! — звонкий голос Стаббса, сидевшего на заборе, резко раздался, казалось, по всей округе. Настолько неожиданно, что на слово “ненормальные” она не обратила внимания.       Том и Гарри спокойно шли к калитке. И выражения их лиц… были совершенно обыкновенными. Холодное, отстранённое кукольное лицо Тома и почти до жуткого безмятежное, спокойное выражение лица Гарри, словно он где-то не здесь, но Марта будто… она не могла этого объяснить даже самой себе, но что-то изменилось. Что-то неуловимое.