I.3 Чужой среди своих.

      Вокзал бурлил людьми, как кипящая вода в чайнике. Все так торопились и толкались, что Гарри опасался, как бы его ненароком не столкнули на рельсы. Нелепая смерть получилась бы…       Хотя, учитывая, что Том до боли сжимал его ладонь, умудряясь при этом держать в другой руке чемодан (пускай и довольно лёгкий, даже будучи забитым доверху) и лететь сквозь толпу побыстрее некоторых взрослых, даже если бы он и завалился, то ему бы точно не позволили упасть. Смотреть на него, впрочем, тоже бы не стали — какой-то случайный кусок вокзала интересовал его гораздо больше.       Задачей Гарри было найти вход на загадочную платформу 9¾ — по крайней мере, Гарри предполагал, что они искали именно её, ибо именно такое странное число блестело на золотом билетике. Пока что самым волшебным здесь были они сами. Хотя Гарри всё равно оглядывался: на вокзале он ни разу не бывал. Потолки здесь стеклянные, но сквозь мутное желтоватое стекло Гарри совершенно ничего не было видно. Где-то вдалеке едва слышались звуки поездов, отправляющихся и прибывающих; вокруг люди кричали, смеялись, говорили — Гарри даже плач слышал. Вокзал оказался местом не менее людным, чем Грейт-Рассел-стрит, и не менее неприятным. Шум и такое скопление людей вызывали только головную боль. Пахло дымом, пылью, разнообразными женскими духами и мужскими одеколонами и ещё невесть чем…       Интересно, почему им прислали билеты отдельно? Прошли ли они какую-то проверку или это традиция? На фоне общей серости и расторопности магия была как бельмо на глазу, и Гарри остановился так резко, что чуть не влетел в Тома. Одна конкретная колонна впереди была окутана сиянием нитей сверху донизу. Гарри мысленно отдёрнул себя. Привычка периодически называть магию “нитями” никак не хотела от него отставать, и если в Аллее под впечатлением от увиденного с этим было как-то попроще, то в неволшебном месте контролировать свои мысли оказалось гораздо сложнее. И вообще, в представлении Гарри слово “магия” для обозначения нитей было каким-то неуместным. Это как называть ботанику биологией, — это как бы правильно, но не совсем. — Туда, — только и сказал Гарри вслух, указывая пальцем на колонну. Понял ли Том, на какую конкретно он показывает или нет, значения не имело, потому что именно в этот момент человек исчез в этой самой колонне. Тут уж явно сомнений не осталось.       Пробраться через толпу, которая к этому моменту, казалось, стала ещё гуще, оказалось самым лёгким делом. Визуально колонна выглядела совершенно обычно, и если даже Гарри было сложно заставить себя поверить, что вот это — проход, а не стена, то уж каково было Тому…       Какое-то время они просто пялились на стену, то ли пытаясь окончательно себя убедить войти, то ли просто оттягивая момент притягательной неизвестности. Гарри посильнее сжал ручку чемодана. — Может, зайдём вместе? — предложил он, склонив голову в попытке заглянуть Тому в глаза. — Я пойду первым, — он даже головой не качнул, просто отпустил его руку, подходя к колонне. — Но… — Я пойду первым, — твёрдо заявил Том снова, теперь уже слегка отходя, как если бы хотел разбежаться перед прыжком. — Эй! Меня бы спросил для начала! — прокричал Гарри, но его слова дошли только до уже исчезнувшей в кирпичной поверхности спины. Поттер нахмурил брови: как же его раздражала эта манера Тома драматично обрывать на полуслове. Будто это он здесь главный.       Впрочем, в итоге раздражение вытеснило страх неизвестности (хотя какая тут неизвестность — страх влететь в совсем не мягкую колонну на полной скорости). Гарри в последний раз для храбрости выдохнул, перехватил чемодан в другую освободившуюся от крепкой хватки руку и побежал туда же, куда и Том.       Вместо боли от столкновения с безжалостно твёрдым кирпичом Гарри на секунду накрыла тьма, а после перед глазами показалась какая-то мешанина из цветов, запахов и звуков, настолько яркая, что закружилась голова. Благо, остановиться ему всё-таки удалось.

***

      Волшебный вокзал на первый взгляд был точно таким же, как и неволшебный, но Том быстро отмёл эту мысль — даже пытаться сравнивать волшебный и маггловский миры вот так казалось оскорбительным. На табличке диковинного номера платформы было гораздо больше чугунных вензелей, а кирпич выглядел значительно старше, однако всё равно был менее грязным, чем обычный. Публика здесь тоже была иной: вместо избиения икр друг друга чемоданами багаж летал у кого над головой, у кого — за спиной. Мантии шелестели, а женщин прикрывали от солнца (которого на платформе, к слову, не было, поэтому Том пришёл к выводу, что колонна — не единственный способ попасть сюда) остроконечные шляпки, сдержанно украшенные рюшами, перьями и бантами. Даже дышалось здесь легче, несмотря на не менее разнообразный коктейль из духов. Поезд уже стоял на платформе: блестящий чёрным глянцевым корпусом, окружённый дымом Хогвартс-экспресс, превзошедший ожидания Тома настолько, что он даже загляделся, — тот выглядел как дорогая игрушка с рекламных плакатов.       Том обернулся — позади Гарри крайне нелепо упёрся руками в колени, пытаясь от чего-то отдышаться. Пробежала мстительная мысль, что Том, в отличие от него, отделался лёгким испугом и едва ощутимой тошнотой. Взгляд сам перешёл на часы с резными железными стрелками — сейчас было уже около пол-одиннадцатого. У них лишь полчаса на то, чтобы найти себе купе: по какой-то причине билеты не были прикреплены к одному конкретному.       Поезд извергал пар, погружая часть платформы в белёсую завесу. Пришлось схватить Гарри за шкирку и тащить к контролёрше сквозь толпу: орущую и толкающуюся. Под ногами — ворох потерянных носовых платков и мелкий хлам кое-где.       Внутри поезд выглядел настолько дорого, что Тому показалось, будто он попал в вестибюль отеля, где одна ночь стоит больше, чем рядовой рабочий способен заработать за всю свою жизнь. Радовало то, что Том был здесь, и вернётся в пучину бедности ещё нескоро.       Красный ковролин устилал пол коридора, позолоченные резные ручки поблёскивали в свете магических светильников. Аромат витал дорогой – иначе бы Том не смог его описать, его познания в парфюмерии были очень уж посредственными. Что-то цветочно-древесное.       Двери купе сменяли одна другую, и всё было занято. — Найди нам купе, — не оборачиваясь, обратился Том к Гарри, едва переставляющему ноги позади. — Я тут ничем не помогу, — Гарри рассеянно убрал спавшую на глаза чёлку, на секунду обнажив белёсый шрам, — весь поезд магический.       Купе всё же нашлось в самом конце пятого вагона. На ручке блестели резные листочки липы, и даже касаться её было сродни чуду.       Вопреки своей воле, Том чувствовал себя до крайности неловко. Их с Гарри присутствие здесь казалось неуместным — среди бархатной обивки и позолоченных кисточек у шторок. Рука сама собой потянулась к жёсткому рукаву старой рубашки. Усилиями Тома она была около-белого цвета, но всё ещё недостаточно, чтобы её можно было признать хоть сколько-нибудь подходящей для такого важного дня.       Неясно, что чувствовал по этому поводу Гарри: рассматривать потолок ему было интереснее, но Тома злила мысль, что, возможно, тот чувствует здесь себя сильно лучше.       Когда ему уже в пору было бы прожечь в безразличном к его взгляду Гарри дыру, поезд тронулся, загудев. Окно загородило паром.       Не в силах больше смотреть на предмет своей зависти, Том приковал взгляд к окну. Нельзя думать об этом. Надо сфокусироваться на том, что он может, а может он значительно больше. При прочих данных, Том был умнее, сильнее. Гарри просто был полезнее. Как инструмент, словно очки, без которых ты видишь, но не так чётко, как мог бы.       Прошло около получаса. За окном подозрительно быстро замелькали желтеющие нивы и пока ещё зеленеющие перелески, охваченные полуденным солнцем. В вагонах было слегка жарко под его лучами, но Том лучше всех знал, что жара всяко лучше холода.       Где пролегает маршрут Хогвартс-экспресса? Каким образом он скрыт от магглов? Скрыт ли он вообще? Он едет быстрее за счёт магии или маршрут действительно занимает около восьми часов? На чём он работает? Тендера Том не заметил, но, может, конструкция магического поезда отличается? Мысленно была сделана пометка почитать про это.       Мерное “тудум-тудум” убаюкивало своим постоянным гулом где-то на фоне. Поезд шёл мягко, плавно, лишь слегка качаясь. После городских автобусов эта качка в принципе почти не ощущалась. Впрочем, спать Том не был намерен: он просто не мог себе этого позволить. Мир вокруг ещё не известен, не изучен и, при всём своём великолепии, опасен. Пальцы против воли от волнения холодели и всё никак не хотели греться — Том вдруг понял, что мнёт суставы, сгибает-разгибает их всё это время, окончательно задумавшись.       Гарри задремал лицом к окну, не издавая ни звука. Он вообще так и не перестал спать довольно странным образом: в скорченной позе, будто свёрнутая жестяная банка на улице, с каким-то даже неестественным сгибом в локтях, и при том совершенно бесшумно. Смутно припоминались его слова, сказанные ещё в начале их знакомства, но ни тогда, ни сейчас сострадания они у Тома не вызывали. От его ситуации, как минимум, имеется один жирный плюс: Гарри не мешает Тому спать. Во всяком случае, когда уже уснул.       Занятый своими мыслями, Том всё же недооценил качку в поезде: пока он тянулся к багажу на верхней полке, тот чуть на него не свалился. Благо, Том всё-таки его поймал. Правда, качнувшись вперёд так, что сам чуть не упал, но об этой позорной детали кому-либо знать необязательно.       Когда перелистывая вновь излюбленную “Историю Хогвартса” он дошёл до легенды об образовании факультетов, в дверь постучали. Том прикусил губу. Выгнать бы непрошенного гостя, да пока что конфликты ему здесь не нужны.       К несчастью, дверь отворили самостоятельно, не постучав вновь, и на пороге показался среднего роста мальчик, черты которого Тома очень уж зацепили. Настолько, что даже книгу он всё-таки отложил.       На первый взгляд незнакомец выглядел не слишком впечатляюще: рост средний, выше Гарри, но ниже самого Тома, руки, нервно сложенные перед собой и будто судорожно сжимающие ручку чемодана, и какое-то наивное, почти туповатое выражение лица. Однако, стоило присмотреться хоть немного, как по деталям стало ясно, что это отнюдь не выходец из среднего класса. Первое, что отметил Том, — в купе тот так и не зашёл, лишь открыл дверь, ожидая приглашения, будто вампир; осанка выдавала, что им точно занимались; тёмные, чернильно-чёрные кудри отдавали глянцем укладочного средства и лежали самым что ни на есть приличным образом — боковой пробор и прилизанные корни; чемодан имел насыщенный коричнево-алый цвет, а уголки блестели начищенным серебром; отглаженные брюки со стрелками, жилет из ткани, похожей на бархат, и шёлковая рубашка с объёмными манжетами и платком под воротником. И вправду будто бы выбрался из иной эры. Перед ним, одетым во всю эту нарочитую роскошь, Том почувствовал себя ещё более бедным, и эта мысль разбавила интерес жгучей, тихой злобой.       Мальчишка немного помялся в дверях, “незаметно” вдохнул и осмотрел купе. С его слегка грубоватыми чертами лица это смотрелось нелепо: внушительный нос со слегка заметной горбинкой, лоб больше среднего, прямые брови и слегка квадратное лицо просто не подходили для такого выражения. — Прошу прощения, могу пройти? Не могу найти свободное купе… — Мм, — по чужому лицу расползлись недоумение и тревога, будто незнакомец никогда не слышал отказов. Тут же захотелось отказать, но Том сдержался: — Да, конечно.       Лицо у входящего залилось такой искренней радостью, что для полноты картины не хватало только нимба над головой. Он быстро, будто торопясь, зашёл и бросил взгляд на закрытую дверь, словно ожидая, что кто-то войдёт следом. — Благодарю! — он суетливо закинул чемодан на полку. — Моё имя — Альфард Блэк. Вы тоже первокурсник?       Фамилия “Блэк” до слуха Тома дошла будто не сразу. Словно нужно было несколько секунд, чтобы мозг осознал её. Том оглянулся — с раскрытой страницы книги, оставшейся сиротливо лежать на столике, герб факультета Слизерин смотрел в ответ, будто подбадривая.       Фамилия “Блэк” мелькала в истории факультета, словно символ. Поколения, учившиеся на одном факультете — большая ли это редкость? Том не знал, он о частных школах в принципе знал крайне мало, к своему стыду, но его нутро железной хваткой вцепилось в шанс. Даже если шанс этот был условный.       Неловкая тишина так и повисла, нужно было поспешить её нарушить. От него ожидали реакции с опаской. — Да. Очень приятно познакомиться, — он слегка демонстративно закрыл книгу, натягивая привычную вежливую улыбку, — Том Риддл. — Гарри Поттер, — хрипло раздалось позади. Том резко вздрогнул от неожиданности. — Ого, тихий ты… я тебя даже не заметил, — Альфард слегка усмехнулся, протягивая Гарри руку, — очень приятно.       Том застыл как вкопанный. Злость, словно раскалённая сталь, разлилась по венам, отливая от щёк. Он физически чувствовал, как побледнел, но улыбка застыла, словно приклеенная. Почему он? Непонятно, спал Гарри до этого или нет, но он в принципе всегда выглядел помятым: глаза с синяками под ними анализировали незнакомца сквозь очки, и Том почувствовал себя униженным как никогда.       А если все волшебники понимают, что Гарри видит магию, а Том нет?       И даже когда Альфард подал руку и ему, Том не мог перестать судорожно сжимать губы в улыбке. У Альфарда были холодные сухие руки с холёной кожей и аккуратно подстриженными ногтями. Будто (хотя, может, и не будто) человек из совершенно иного мира, какой-то параллельной реальности, а сам Том со своими неаккуратными пальцами, которые он так пытался привести в порядок ржавыми ножницами, украденными давным-давно у одной из воспитательниц, со своими уложенными исключительно холодной водой волосами и старой рубашкой — какое-то кривое отражение этой реальности. На момент Тому даже показалось, что в весьма добродушных серых глазах мелькнуло не то что отвращение, а что-то вроде той жалости, какую испытывал прохожий, глядя на бедняка с ампутированной ногой — жалко, но едва ли он что-то сделает, кроме как кинет пару монет мелочи в старую шляпу. — На какой факультет хотите попасть? — Альфард взглянул за окно и тихо присел на диван напротив. — Слизерин, — Том сложил не желающие теплеть пальцы на коленях. — Слизерин… — Гарри ответил рассеянно, подперев подбородок руками, откровенно пялясь, как он это всегда делал. Кажется, под этим взглядом Альфарду (как и другим людям) было некомфортно, но он пока что молчал по этому поводу. — О, мы будущие сокурсники! — Альфард грустно усмехнулся. — Только вот бы и мне ваше желание поступить на этот факультет… — А ты разве не хочешь? Почему ты тогда… ну, хочешь туда?       Альфард с удивлением его оглядел, будто опомнился, вдруг на него нашло какое-то озарение. — Точно, стоило сразу догадаться, — спина Альфарда ещё сильнее выпрямилась, и он приложил к груди ладонь, словно премьер-министр перед толпой. — Я ведь Блэк. Блэки — одна из самых влиятельных семей волшебного мира! И все мы, с самого основания Хогвартса, учились на Слизерине. Это — традиция. — А ты куда сам бы хотел? — Гарри склонил голову по-птичьи, как делал каждый раз, когда он чем-то или кем-то интересовался, словно смотрел под другим углом.       Альфард стушевался. Вся его горделивость, вся бравада в позе исчезли, и он пару секунд лишь потерянно хлопал глазами, будто не понимая, что ему сказали. За окном пронёсся очередной перелесок. — На… Рейвенкло, может быть, — тихо ответил Альфард. Он перевёл взгляд на окно. — Я никогда об этом не задумывался так… глубоко. Просто на Слизерине нужна изворотливость, а мне её недостаёт. — Альфард вздохнул, вдруг снова улыбаясь, но скорее уже вынужденно. — Ну, в любом случае, это не имеет значения! Я буду на Слизерине, не могу ведь я подвести семью.       Чужая грусть раздражала даже больше, чем тот факт, что разговор вёл в основном Гарри. Да если бы Тому ради богатой семьи всего лишь нужно было поступить на один из самых перспективных факультетов и вести себя достойно, он бы и не подумал грустить, не позволил бы себе вообще сомневаться. Какое тут сомнение? Но, конечно же, кому-то вроде Альфарда этого не понять: у него всегда были шёлковые перины и наверняка целый шкаф сшитой на заказ одежды, горячий резной камин и изысканные блюда по три раза на дню. Нижнее веко само собой слегка дёрнулось. — Кхм… Прошу прощения, если мой вопрос груб, но… — Альфард тем временем будто набирался смелости, пытаясь отыскать её, видимо, где-то по углам купе, и, быстро и внезапно, тоном, более близким к шёпоту, выпалил свой вопрос: — Вы двое ведь из маггловского мира, верно?       Вопрос этот, будто гиря, упал на Тома и заставил на секунду застыть, почти дёрнуться, как если бы он, не разбирая дороги, шёл куда-то, а потом вдруг резко остановился у обрыва за секунду до смертельного шага в пропасть. Гарри отреагировал не лучше — этот потерянный взгляд в пустоту ни о чём хорошем не говорил, скорее наоборот.       Ну, давай, используй свой “шанс”. Тебя что, из колеи так сильно могут выбить какие-то слова? — Верно, — хрипло выдавил из себя Том, застыв изваянием на сидении. Нельзя показывать страх. Если их сейчас попытаются унизить, ни в коем случае нельзя ставить себя в позицию слабого. — А что?       Альфард будто сам тут же смутился своего вопроса, пряча взгляд. Костяшки его пальцев от напряжения тихо хрустнули. — Не могли бы вы рассказать что-нибудь о… — он снова понизил голос почти до шёпота, словно их мог кто-то подслушивать, резко упираясь локтями в столик: — …о магглах, о маггловском мире.       Том сначала подумал, что ему послышалось. — Что? — Расскажите мне о вашем мире, — неожиданно чётко повторил Альфард. — Как вы живёте совсем без магии? Как шьёте одежду, откуда у вас еда, если вы никак не можете контролировать климат, как вы без мётел и каминов перемещаетесь…       Он смотрел с тем любопытством, какое Том видел в глазах детей представителей благотворительных фондов, которые иногда всё же заявлялись в их убогую богадельню. В своих тёплых шерстяных пальто они, выглядывая из-за материнской юбки, следили за приютскими словно за зверьми в зоопарке. Как Том знал, некоторые даже прямо жертвовали свои шапки или рукавицы, отдавая их подобравшейся поближе сиротке из жалости. И им всем очень легко было быть сострадательными, пока они в тепле и заботе, и так легко разбрасываться вещами, зная, что вскоре им купят новые.       В Томе тихо расползалось отвращение к этой наивности, от взгляда на этого богатенького идиота, что восседает в тёплом купе в шёлковой рубашечке с воланами, которые так легко порвать, ненароком зацепившись за торчащий из стены гвоздь, и интересуется их жалким маггловским обиходом. — Я…       Не успел Альфард договорить, как дверь купе открылась с оглушительным грохотом. Он испугался даже больше их, почти падая спиной на подлокотник у окна. — Альфард! — громким, слегка истеричным девичьим голосом это прозвучало почти как обвинение. — Épouvantable garçon! Почему я должна бегать и искать тебя по всему составу?       Это была девочка постарше, лет тринадцати-четырнадцати, может. Такие же темные кудри, как у Альфарда, были уложены в аккуратную причёску, в сложный низкий хвост, который, впрочем, слегка растрепался то ли от бега по вагонам, то ли от ветра перед отъездом. Резкие черты лица, искажённые раздражением, тонкие губы, с одного края скривившиеся, та же горбинка на носу — внешне было ясно, что они с Альфардом родственники, однако держалась она настолько иначе, что Том вполне мог поверить, что кровью они с ним связаны лишь очень опосредованно.       Прямая, словно внутри неё находился штык, осанка, широкие плечи и глаза не серовато-голубые, а тёмно-карие, почти чёрные. В её позе (руки, упёртые в бока, и высоко поднятая голова) было столько высокомерия, столько природного тщеславного достоинства, будто все вокруг неё — челядь. Даже учитывая аристократическую бледность, она не была похожа на нежное создание из Викторианской эпохи, она скорее напоминала кого-то вроде Жанны Д’Арк, восходящей на костёр. Тóму такие женщины не нравились, как не нравились и все остальные по общей причине: они создавали слишком много шума.       Справедливости ради, отмечал Том, тихо прикрывая забытую на столе книгу, это может быть полезно. Семейные сцены — чем тебе не компромат? Тем более, что, кажется, с давлением новый знакомый справлялся плохо: тот уже был по цвету кожи ближе к трупу, хоть и изначально не имел типично здорового оттенка лица. По состоянию разума он тоже был ближе к мертвецу. Смотрелось жалко. Том затаился.       Подол плотной, пыльного оттенка тёмно-синей, скорее даже чёрной, юбки незнакомки доходил до самых щиколоток, расшитая полосками блуза с узким воротником блестела в приглушённом дневном свете.       Девочка взглянула на обитателей купе с отвращением. Оглядев их с ног до головы, она, казалось, стала ещё злее, чем до этого, и взглянула на сжавшегося брата.       Разве женщинам позволено так себя вести? — Вальбурга… — Альфард, ты… — она было начала произносить свою тираду на английском, но, ещё раз взглянув на невольную публику, перешла на французский: — Tu es avec qui? Il suffit de penser - partager le compartiment avec ces maudits clébards! J'en parlerai à ma mère dans la première lettre, n'en doute pas.       Поток французских слов, наконец, закончился, но Альфард выглядел почти убитым, донельзя напуганным. Том бы не удивился, если бы выяснилось, что на французском она вынесла своему родственничку смертный приговор, вступающий в силу уже через час. — Soeur!..       Но Вальбурга лишь быстро выхватила палочку из чехла на поясе юбки, что-то неразборчиво пробормотав, и вдруг чемодан Альфарда слетел с полки и спикировал прямо на пол. Кажется, меньше секунды ей понадобилось, чтобы оказаться рядом с братом, схватить его за руку и буквально вытащить из купе, не забыв чемодан, спокойно поднятый одной рукой.       Неловкое, даже оглушительное, молчание и цветочный запах — единственное, что осталось от незваных гостей.

***

— Первокурсники, сюда! Всем первокурсникам подойти ко мне! — раздавалось где-то сбоку сквозь разговоры учеников мужским прокуренным голосом. По мнению Гарри, от маггловского вокзала едва ли имелись отличия.       Одинокая станция была будто огоньком во тьме леса, хотя где-то там, ближе к горизонту, виднелись тёплые пятна света от окон домов. Гарри поёжился — лишь сентябрь, но вечерами всё равно прохладно и туманно, а мантия, как оказалось, могла и греть, зато от ветра совершенно не защищала.       Без необходимости тащить с собой багаж пробраться к пункту назначения оказалось куда проще. Первокурсники сбились в стайку, и Гарри, краем глаза ловя присутствие Тома и его отчего-то холодный, мрачный взгляд, двинулся в этом потоке, оставляя позади старших, таких высоких, словно ели в бору. Какое-то наитие заставило его оглянуться. Только сейчас до него вдруг дошло, что у старших магия действительно выглядит по-другому, и это ему не показалось: нити не метались, не летали, а скорее окружали шарик между рёбер, который светился ярче, чем, например, у Тома. Впрочем, у каждого это выглядело по-разному: у кого-то нити летели дальше, у кого-то они выглядели холоднее, у кого-то — будто коснёшься и обожжёшься; у кого-то шарик светил ярче, у кого-то слабее; разнообразные цвета напоминали вместе какой-то калейдоскоп, а чем дальше они отходили, тем больше те напоминали красочный костёр.       Сквозь лес идти было холодно, трава и ветки кустов неприятно били по лодыжкам, а впереди было видно только высокую тёмную фигуру с фонарём и спины в одинаковых мантиях. Поздновато они с Томом осознали, что в том магазине им сунули две стандартные мантии вместо трёх и одну факультетскую, благо, что Том додумался Гарри напомнить, какую следует сейчас надевать.       Холод усилился: они подошли к воде. Стоило Гарри поднять голову, как он замер на месте, будто ослеплённый.       Замок возвышался над озером, словно в сказке, — старинный, величественный, с множеством башен, мостов из серого камня и острыми шпилями. Свет из множества окошек отражался в водной глади, рисуя на ней изменчивую мозаику.       Гарри сам себя не помнил: не помнил, как садился в лодку, говорил ему что-нибудь Том или нет. Когда ладьи спустили на воду, Гарри, не думая, приблизился к самому краю, облокотившись локтями о борт. Весь Хогвартс сверху донизу был оплетён разноцветными нитями — даже не так, Гарри казалось, что замок и был магией. Все эти нити разные, отличные даже по структуре: некоторые шли зигзагом, некоторые состояли из каких-то древних символов, а какие-то были ближе всего к тому, что он видел у себя, у Тома, у других учеников, даже у Дамблдора. Нити не отражались в воде, оттого картина перед глазами почти двоилась, вводила в ступор, и вместе с тем это было даже красивее, чем звездопад в августе. — Гарри… Гарри! — его резко дёрнули, и Гарри уже было хотел начать отбиваться, но знакомый взгляд чёрных глаз в ночной темноте быстро отбил такое желание. — Что ты видишь?       Гарри сначала даже не понял, что у него спросили. Том был как одержимый, стиснул до боли предплечье и даже привстал, насколько это было возможно в лодке, нависая над ним. Он был зол, Гарри это видел и чувствовал, и впервые даже не знал, что делать с этим чужим гневом. Гарри будто выбили из транса, резко разбудили посреди ночи и заставили спросонья отвечать на какие-то вопросы, что-то решать. — Магию, — только и смог выдавить Гарри сухими губами, отчего-то поражённый чужим взглядом.       Том вдруг будто опомнился. Прямые брови поползли вверх, он быстро, будто с отвращением, отпустил его руку и сел обратно на свой край лодки, слегка раскачав её резким движением.       Они не говорили до самого прибытия к берегу. В каком-то смысле Гарри жалел, что не может показать эту красоту Тому. Взгляд сам возвращался к этому огромному древнему массиву волшебства, как бы Гарри себя ни уговаривал глядеть только на Тома, пока он не соизволит объясниться. Даже если бы это и не сработало, и Том, от холода нахохлившись, так ничего и не сказал (а так, скорее всего, и случилось бы), Гарри бы не ощущал такого бесконтрольного непонимания.       Перекатываясь с пяток на носки, стоя перед высокими дубовыми дверьми и широкой мраморной лестницей с гербами на низких колоннах перед ней, Гарри чувствовал какой-то пьянящий мандраж. И Том разделял это чувство — Гарри понимал это по его мелко подрагивающим пальцам, по едва заметным выдохам через рот в попытках успокоиться. От этого осознания становилось на самую малость спокойнее.       Заветная дверь отворилась, и вся толпа в одночасье, будто по команде, обернулась.       Профессор Дамблдор выглядел даже более экстравагантно, чем в приюте. Хотя, стоит признать, здесь он смотрелся в таком наряде гораздо уместнее. Красная мантия цвета не вина, а крови или брусники, переливалась орнаментом, издалека похожим на языки пламени; украшенные диковинными золотыми пуговицами в виде птиц лацканы открывали вид на высокий воротник-стойку молочно-жёлтого цвета будто специально состаренной накрахмаленной рубашки. Позолоченная цепочка круглых очков с овальной дужкой поблескивала в свете факелов, которые наверняка были скорее украшением, чем настоящим пламенем. Во всяком случае, волшебными были только сами факелы, а не огонь. — Рад приветствовать каждого из вас, будущие первокурсники, пред стенами Хогвартса, — глубокий приятный голос Дамблдора раздался удивительно громко, отражаясь от каменной кладки, — прежде чем сделать первый шаг к постижению такой поистине великой науки, как магия, и, конечно же, приступить к самой приятной части праздника — банкету, необходимо пройти процедуру распределения по факультетам. Всего их четыре: Гриффиндор, Хафлпафф, Рейвенкло и Слизерин. Каждый из них уникален, каждый славится своими талантливыми выпускниками. Однако, — он вдруг слегка приподнял руки и быстро подмигнул, будто взывая не к юной публике, а к каждому по отдельности, — какой же учебный год без небольшого соревнования? За каждое ваше достижение факультет получает некоторое количество баллов, за нарушение правил же — теряет. Факультет, набравший наибольшую сумму баллов к концу года, является победителем. Помните: в Хогвартсе тот, кто просит помощи, всегда её получает. Ваш факультет — ваша вторая семья на время учебных лет, и каждый из вас, при должном усердии, найдёт своё место.       Первокурсники стояли как заворожённые. Речь была и вправду ободряющей, в меру информативной и в то же время удивительно неформальной для преподавателя. Учителя в маггловской школе такими не были.       Впрочем, повелись не все, и сам Гарри был в их числе. Исполненный презрением Том выглядел раздражённым до невозможности, хотя Гарри подозревал, что это было связано в большей степени с тем, что эту речь произносил Дамблдор; тут и там слышались обрывистые шепотки и тихие смешки о “гриффиндорском маразме”. Дамблдор связан с Гриффиндором? Он… глава факультета? Или как эта должность тут называется? — Что ж, прошу в Большой Зал, — Дамблдор махнул вдруг вынутой палочкой. Нити, опоясывающие ручки двери, вспыхнули и развязались. Дверь тут же распахнулась. — Выстройтесь друг за другом.       Пройдя через некое подобие предбанника, если так можно было назвать эту большую комнату с колоннами, высоким потолком и шикарной, на взгляд Гарри, люстрой, их встретили ещё одни высокие двери, открывшиеся тем же образом, но когда тем же образом открылись и эти, более массивные, Гарри замер, снова на миг позабыв, как дышать.       Загадочный Большой Зал было мало обозвать просто “большим” — он был огромным! Сколько же этажей здесь могло поместиться? Потолок — будто живое бархатное небесное полотно, с которого так приветливо сияли Волопас и Большая Медведица, мигали Мицар и Арктур. Весь зал был в полумраке: лишь сотни парящих свечей освещали столы, ломящиеся от еды, ароматы которой откровенно опьяняли. Гарри на неё глядел охотнее, чем на всё остальное: ел он последний раз утром. А тут… некоторые блюда Гарри последний раз видел в доме Дурслей кучу лет назад, а некоторые вживую он вообще никогда не видал. Запечённая птица, пироги, свежий хлеб, какие-то салаты, фрукты, резные чаны, видимо, с супами… Никто, кроме, наверное, Тома, который предусмотрительно ткнул его в бок, не знал, каких титанических усилий Гарри стоило оторвать взгляд от всего этого кулинарного великолепия.       На возвышении, на площадке перед столом, скорее всего, преподавателей, к которой их подвели, стояла покосившаяся табуретка с тремя ножками, на которой лежала старая пыльная шляпа. Любопытная, кстати говоря: удивительным образом Гарри увидел у неё малюсенький шарик и нити, как если бы шляпа была живой, а не просто волшебным предметом.       Отчего-то шляпа слегка пугала. Возможно, дискомфортно было от одного факта, что то, что живым быть не должно, вполне себе таковым является. Есть в этом что-то… неправильное. Неестественное. Конечно, это был не уровень человека, но сам факт, что у предмета может быть нечто подобное, вызывал то ли восхищение, то ли страх.       Хотя она явно очень древняя… Могут ли сейчас создать что-нибудь такое? Наверное, нет, в магии на шляпе такие же символы, как и на самом Хогвартсе. Гарри сам себе не мог объяснить, откуда он вообще это знает, но необычайная уверенность преследовала эти догадки — Гарри поклясться мог, что прав. Можно потом поискать книги какие-то по этой теме…       Вдруг шляпа дёрнулась. Она будто проморгалась и вдруг запела. Голос был низкий, скрипучий и почему-то мужской.       Гарри особо не вслушивался в мотив, думая только о сути текста: распределение по личностным качествам? Никаких тестов? С одной стороны, Гарри по крайней мере мог быть уверен, что пройдёт каждый, в том числе и он сам; с другой стороны, насколько это вообще эффективно и правильно? Могут ли у этой шляпы-отборщика быть какие-то свои предпочтения? Не означает ли это, что этот самый отбор может быть не объективен?       Как песня кончилась, зал разразился аплодисментами, которые Гарри посчитал необязательными. Стоящий рядом с табуретом Дамблдор раскрыл непонятный свиток. — Как только я назову вашу фамилию, поднимайтесь и садитесь на табурет, — некоторое время сохранялась тишина, но, судя по свечению, на свитке что-то изменилось, и Дамблдор начал декламировать фамилии: — Абботт, Картер.       Из группы первокурсников выбежал светловолосый мальчик, несмело оглядываясь по сторонам, будто ища знакомый взгляд. Он смиренно опустился на шаткий табурет, держа спину идеально прямой, а когда на него опустили шляпу, его голова почти утонула в ней — было видно только рот и подбородок.       Никто из них не разговаривал вслух, но, судя по пульсации, проходившей по нитям шляпы, Гарри мог понять, что они точно общаются о чём-то. Спустя добрую минуту шляпа громогласно выдала “Хаффлпафф!”, и под бурные аплодисменты стола мантий с жёлтым воротником Абботт побежал к своему факультету. — Абботт, Хейзел.       Его сестра, возможно даже двойняшка, отправилась на Рейвенкло.       Распределение продолжилось, и Гарри обернулся на рядом стоящего Тома. Тот с напряжённым нечитаемым лицом наблюдал за всей процессией, будто ловил каждое движение. На Гарри он даже не смотрел, и самого Гарри это очень радовало, потому что после сцены на лодке смотреть Тому в глаза казалось ужасно неловким даже в перспективе. Нити не бушевали, тот не злился, но двигались они в своём напряжённом потоке, словно готовые к атаке, будто вот сейчас Грендель вдруг нападёт, и Дамблдор объявит, что его нужно будет победить. — Блэк, Альфард.       Знакомое имя заставило обернуться вновь. Альфард шёл прямо и серьёзно, будто кукла. Он был совершенно не похож на себя в поезде: слегка неловкого и для здешних нравов, видимо, очень доброго. Мертвенно-бледный, с нечитаемым серьёзным выражением лица, он опустился на стул, держа спину даже более прямой, чем раньше. Нити, имевшие у него синеватый оттенок и слегка нестабильную структуру, будто им постоянно нужно было двигаться в быстром ритме, крупно подрагивали. Ему словно было физически больно.       Прошла одна минута, две. Гарри буквально чувствовал скопившееся напряжение, будто Альфард — сильно сжатая пружина. Когда шляпа наконец выкрикнула “Слизерин!”, их стол взорвался впервые за всё время бурными аплодисментами. Гарри проводил взглядом нервно-счастливого Альфарда: у него на лице было выражение, изображавшее что-то между “Боже, спасибо!” и подавленным смирением. Но он, конечно, улыбался.       Человек за человеком, имя за именем озвучивались, их группка становилась всё меньше, и Гарри в каком-то даже ужасе ожидал буквы “П”. Оставалось только уповать на то, что не только у него фамилия на эту букву.       Что, если Гарри попадёт не на Слизерин, а на какой-нибудь Гриффиндор? Рейвенкло ещё куда ни шло, Хаффлпафф тоже не так уж и плох. Гриффиндор откровенно ужасным тоже для Гарри, вообще-то, не выглядел, просто не совсем подходящим и слишком нестабильным, да и Том… — Поттер, Гарри, — его имя прозвучало, и Гарри чуть не подпрыгнул на месте. Под притихшие разговоры он заставил себя идти как можно быстрее, пока нервы не пригвоздили его ногами к полу.       Табурет был на удивление устойчивым. По крайней мере, он так ощущался. Гарри успел не усмотреть, но почувствовать напряжённый взгляд Тома перед тем, как на него надели шляпу. Конечности в этот момент будто слегка онемели, и мир вокруг погрузился в темноту.       Первое время Гарри не слышал ничего. И под “ничего” он имеет в виду совсем ничего — ни разговоров детей, ни преподавателей, ни каких-то других звуков, которые в мире так или иначе всегда присутствуют. Он будто оказался в вакууме, где звук не может распространяться.       А потом он услышал голос, задумчиво хмыкнувший. В принципе, тот же мужской голос, который пел песню, но в голове он звучал намного приятнее.       “О, какие суждения! Мне что, попался будущий профессор французской филармонии?” — с сарказмом прозвучало в голове, и Гарри едва не дрогнул от неожиданности. Он вроде был готов, но ощущалось это всё равно очень… странно.       “А ты, стало быть, думаешь, что подготовиться заранее можно абсолютно ко всему?” — испустила шляпа очередной комментарий, но вдруг зазвучала крайне задумчиво, и Гарри почувствовал, как начинает побаливать затылок. — “Какой… любопытный субъект. О, и насколько же талантлив… впрочем, не без упорства, многое видел того, что, как сейчас считают, дети видеть не должны? Как интересно…” — в его голове настойчиво продолжали рыться, и Гарри не мог понять, устраивает его это или нет. Он вообще охарактеризовать это чувство не мог, приятное оно или неприятное. Оно… никакое. Середина. Шляпа притихла, задумалась, и Гарри ненароком подумал, а сколько он уже так сидит. — “А на какой факультет хотел бы ты, м?”       “Что?”       “Ты сам на какой факультет желаешь попасть?” — снова спросила шляпа слегка раздражённо, но с лукавой ноткой в голосе: — “Слишком неоднозначные результаты выходят. Я бы, конечно, могла вынести собственный вердикт, но мне более интересен твой ответ.”       Его? Это Гарри-то? Такой древний артефакт им заинтересовался? У Гарри аж дыхание перехватило, но он заставил себя подумать о нужном варианте.       “Слизерин.”       “Слизерин?” — будто не веря спросила шляпа, но, не получив иного ответа, продолжила: — “Значит, амбиции превыше всего? Не свой угол на Хаффлпаффе, не возможность познать то, что ты так глубоко желаешь на Рейвенкло, не поощрение упорства на Гриффиндоре…”       “Нет. Только Слизерин. Вы ведь спрашивали моё мнение, разве нет?”       “Какой темперамент! Что ж… в этот раз я послушаю, ведь сама желаю увидеть последствия. Один лишь вопрос: а твои ли амбиции привели тебя на факультет змей?”       Прежде чем Гарри успел ответить, что, конечно же, амбиции были исключительно его собственные, шляпа прокричала “Слизерин!”, но теперь уже вслух. Глаза слегка обожгло после долгого пребывания в темноте, даже если правильнее было бы сказать, что комната была не освещена, а покрыта полумраком.       Ему никто не хлопал, пока он шёл в свободную часть стола Слизерина. А она была весьма внушительной по сравнению с остальными факультетами: Слизерин был по какой-то причине самым малочисленным из всех. И следили за ним все столы с каким-то нездоровым вниманием. Ну вот что он успел натворить? Или это потому, что они из маггловского мира? Но ведь Гарри в мантии, что тут не так?       Грешным делом он подумал, что общество здесь чуть ли не хуже миссис Коул, которой, по ощущениям, кроме алкоголя и молитвенника в принципе не нравилось ничего.       Висок сверлил внимательный взгляд Дамблдора, на который Гарри не мог (или не хотел) отвечать. За ним следили до самой скамьи.       И только Гарри успел сесть, с нервным неудовольствием обнаружив, что столовых приборов здесь гораздо больше, чем два, и что он ни черта не знает, как каждым из них пользоваться, как только он успел спросить про себя, почему тут две тарелки, как вызвали следующего ребёнка с фамилией, начинающейся на букву “П”. — Поттер, Флимонт.       Весь голод, который Гарри жаждал утолить весь день, вмиг позабылся. Даже голос Дамблдора совсем слегка, почти незаметно дрогнул, что напрягло ещё больше. По какой-то причине Гарри теперь по-настоящему боялся поднять глаза, будто там стоит прячущийся в темноте монстр, на которого дети не смотрят, потому что даже больше вреда, который тот потенциально мог бы причинить в их сознании, их пугает подтверждение его реальности, осязаемости.       Но Гарри нашёл силы, нашёл и пожалел, потому что ошибки быть не могло. Это не однофамилец, не ошибка. Пускай зрение не позволяло чётко разглядеть лицо, но те же лохматые тёмно-каштановые волосы, которые Гарри наблюдал каждый день в зеркале, оно увидеть не помешало. Мальчик сжался под взглядом толпы, прибившим его будто гвоздь молотком.       Теперь тишина точно была гробовая. И каждый, каждый посчитал своим долгом обернуться, попытаться найти его глазами. Гарри захотелось провалиться под землю прямо на месте, не быть здесь. Да что же это такое…       Флимонт. Неизвестный с его лицом и его фамилией. Точно также неуверенно садящийся на табурет, точно так же дышащий с Гарри одним воздухом — почему-то не верилось, что он существовал всё это время. Всё это время, пока Гарри называл себя сиротой, пока все так считали, где-то среди бесконечных линий улиц английских городов этот неизвестный жил, ел и спал. Почему-то его существование просто отказывалось укладываться у Гарри в голове.       Он попал на Гриффиндор, и Гарри не мог понять, рад он тому, что с ним не придётся встречаться прямо сейчас, или нет. Кровь так и не прилила обратно к лицу, но Гарри это мало волновало: он судорожно пытался понять, что ему делать. Та печальная правда всей его жизни была разрушена, но Гарри себя не почувствовал ни счастливым, ни опечаленным. Он вообще никак себя особо не чувствовал, внутри будто была каша, засохшая комочками на грудной клетке и мешающая дышать.       Гарри не заметил, как на скамейке слегка прибавилось людей (впрочем, никто не сел рядом с ним). Не заметил и Тома, севшего рядом и настойчиво сверлящего взглядом. Не слушал речь директора, имени которого не услышал, и очнулся лишь тогда, когда Том ощутимо ткнул его локтем в бок. Тут о себе напомнил голод. А ещё куча вилок, поблёскивающих каждый раз, когда пламя какой-нибудь свечи колебалось.       Несколько раз Гарри рассеянно проморгался, несколько раз порывался взять один из приборов, но не знал, какой стоит. Переглядка с Томом ничего не дала: он сам не знал, за что взяться, что следует брать первым и для чего предназначена какая-то странная вилка с двумя зубчиками. И она что, из настоящего серебра? Грешным делом Гарри подумал, что одна такая вилка где-нибудь на подпольном рынке стоила бы прилично, но отмёл эту идею: он чётко помнил слова Дамблдора о воровстве.       Гарри взял самую большую на вид вилку и наколол на неё кусок лежащей на блюде запечённой птицы (наверное, это утка?), и стоило ему только положить её себе на тарелку, как шепотки вокруг стали громче. Он поднял глаза и встретил брезгливые, надменные взгляды, будто он прокажённый или умирающий от чумы пациент. Что Гарри опять сделал не так? Он снова посмотрел на блюдо, а там, оказывается, лежала ещё одна вилка… Аппетит исчез совсем.       “Что за варвары…”       “Дикость…”       “Вот до чего докатилось…”       “Грязнокровки…”       В попытках не думать обо всех этих злых языках, слова которых он предпочёл бы не слышать (пропади ты пропадом, настолько чуткий слух!), Гарри поднял голову, снова рассматривая зал. Помимо живого звёздного неба на потолке, по краям была лепнина, которую Гарри не мог чётко рассмотреть с такого расстояния. Под потолком были огромные окна, сейчас закрытые, и стены, как оказалось, тоже были с гравюрами. Сколько лет этому замку? Интересно, а есть ли тут кто-то, замурованный в стенах? Была же такая в средневековье казнь, и замок этот период явно застал. Или волшебники так не делают?       Вдруг из стены выплыл полупрозрачный человек, и произошло это настолько неожиданно, что Гарри непроизвольно чертыхнулся, слишком громко приложив нож к тарелке. Это что, призрак?       Гарри ощущал, что на него или, может, на них с Томом вместе (хотя в глубине души Гарри с завистью отмечал, что Том, наверное, со своей этой аккуратностью выглядит здесь гораздо уместнее, чем он сам) откровенно пялятся, и каждый раз, когда он слишком сильно с непривычки давил на нож, и тот скрипел по тарелке, каждый раз, когда при протыкании кусочка вилка билась об её дно, Гарри казалось, что звук расходится по всему залу, что он громче всех разговоров, и все, все смотрят только на него. Становилось дурно.       Зудящий голод не исчез, впрочем, — желудок к позвоночнику будто прилип и требовал пищи. Гарри положил себе больше птицы, какие-то овощи и кусок пирога, распределив всё на тарелке как попало. Еда наверняка была вкусной, судя по запаху, но вкуса Гарри абсолютно не ощущал. Он ковырял ножом и вилкой всего понемногу, пытаясь запихать в себя, несмотря на подступающую тошноту, хоть что-то, особенно нацелившись на мясо и теперь хотя бы накладывая специальными приборами, которые, впрочем, были жутко неудобными. И зачем они? Почему нельзя есть прямо из общей тарелки?.. Но этот вопрос он додумался вслух не задавать.