I.5 ...из которого пьёшь.

— Эта вилка для чего? — То-ом… — Какая это вилка?       День выдался удивительно тёплым, хотя сентябрь стремительно шёл к своему завершению. Лавка под старым деревом ещё сохраняла остатки тепла, но Том, несомненно, решительно откажется выходить во внутренний двор в следующий раз. С бóльшим удовольствием он бы предпочёл устроиться в библиотеке или в одной из оконных ниш. Не менее привлекательно манила кровать с её зачарованным пологом, но возвращаться в спальню кроме как для того, чтобы переночевать, не было никакого желания: видеть соседей по комнате лишний раз — так себе развлечение. Малфой и Розье это, пожалуй, не худшие соседи на свете: у Абраксаса царят почти стерильные чистота и порядок, а хаос Дориана не выбирается за пределы его кровати, однако ловить их презрительные взгляды было утомительно. Тома они абсолютно точно не задевают, нет, но раздражение, не имеющее возможности найти выхода, отвлекает от более важных вещей.       Здесь, на улице, народу было в разы больше, зато никому до них не было дела. Гриффиндорцы по мелочи бросали на них злобные взгляды, некоторые слизеринцы оглядывали их с презрением, выглядя, впрочем, довольно смешно, потому что при этом упорно изображали равнодушие, но остальным студентам было не до первокурсников. Хотя, как сам Том заметил, здешние его ровесники в целом умом не отличались, предпочитая книгам игры в плюй-камни. Игра просто идиотская.       Порыв ветра всколыхнул листву, и Том поёжился: день тёплый, а вот ветер — нисколько. Один из упавших листиков Гарри вытащил из волос и с равнодушным видом бросил на землю, прежде чем Том снова бросил на него настойчивый взгляд. — Ну… — Гарри снова прошёлся взглядом по картинке с изящным столовым прибором, — салатная?.. — Закусочная, — отчеканил раздражённо Том, переворачивая страницу, — так сложно прочитать и запомнить? — Том, сегодня суббота! — Гарри возмутился, падая на надёжный ствол за спиной и хмурясь, как будто день недели действительно оправдывал его неусидчивость, — как будто ты всё это знаешь… — Знаю, — он с достоинством отвернулся, — в отличие от некоторых, я не бездельничаю, когда есть возможность учиться. — Я хотя бы сплю, — это звучало со стороны Гарри весьма лицемерно, и Том с прищуром глянул на извечные синяки под глазами, — и не смотри на меня! Оно у меня так с детства… — Тебе это кто сказал? Зеркало?       Справедливости ради, оно вполне себе могло сказать что-то вроде: “Выглядишь свежо!”, даже если у тебя мешки под глазами больше, чем на пол-лица. Эти зеркала — любопытная конструкция, вообще-то, но Том пока не разобрался, как они работают, а Гарри не мог понять, что на них наложено. Как оказалось, его возможности, несмотря на его дар, были довольно ограничены, и это вызывало у Тома злое удовлетворение: Гарри не лучше него, совсем. Он знает не больше, если не меньше.       Поттер выглядел так, будто ему непременно нужно что-то сказать, но подобрать слова как-то не вышло. Было, видимо, проще уткнуться взглядом в траву. Том размеренно перечитывал свои же заметки на полях, аккуратно вписанные простым карандашом, которые, благо, в волшебном мире водились, в отличие от ручек. Пусть Гарри не надеется, что Том отстанет – не тогда, когда возможность выбраться из грязи, в которой он жил, порхнула ему прямо в руки.       Солнце мягко падало на траву сквозь раскидистые кроны, и невольно Том вспомнил ферму, на которой они больше так и не побывали: им так и не сказали, почему. Возможно, старик умер или ещё что-то. В какой-то мере Том почти скучал по чистоте воздуха и рассветным туманам, которые в Шотландии, впрочем, стелились почти всегда. Никакие места не отличались ностальгическим флёром.       Том машинально поймал направление взгляда притихшего Гарри, приподнявшегося из своего положения полулежа.       Флимонт Поттер, совсем не по-дворянски растрёпанный, пересекал двор с самым что ни на есть рассеянным выражением лица. Несмотря на своё одиночество, он, кажется, находился в благоприятном расположении духа, прижимая к груди какие-то свитки и пару-тройку книг. То же гнездо на голове, которое, видимо, было поттеровской фамильной чертой, мерно покачивалось в такт шагам. Только перепутать его с Гарри было совершенно невозможно: походка была совершенно иная. Лёгкая, слегка пружинистая поступь человека, привыкшего находиться там, где со спины никто не нападёт. Уверенного в собственной неприкосновенности. Том про себя раздражённо цыкнул — на дворянских детишек их родители (или кто у них, гувернантки?) наверняка даже руку не поднимут. Особенно, если это старший ребёнок.       Гарри провожал взглядом скрывшуюся в галерее фигуру с видом то ли ужасно шокированного, то ли увидевшего галлюцинацию туберкулёзника. Бледный, как полотно. Растерянный. Даже почти жалкий. Луч солнца, на короткий миг пробившийся сквозь зелёную крышу кроны, будто в утешение мазнул по чужой щеке.        Полдень был тих и свеж, едва ли здешнюю идиллию можно было сравнить с вечно шумящим Ист-Эндом, но Гарри выглядел так, будто стоял в самом центре поля боя, будто над его головой с оглушительным свистом проносились снаряды, но никто кроме него этого не слышал.       Том отвернулся, подняв взор на небо. Сказать было решительно нечего. Ничего нового не было в том, что Гарри слишком эмоционален. Проще говоря, он зря тратит время, а Том явственно чувствовал, что вот как раз его преступно мало. Как минимум до Рождества нужно выучить правила, по которым здесь, в магическом мире, играют. В противном случае, Том опасался, что их навсегда выкинут из нужной им части общества, как бык скидывает наездника на родео. Раньше Том бы поразмышлял об альтернативных вариантах своего будущего, но с первым шагом на территорию Косой Аллеи он принял решение окончательно и бесповоротно. Том уже не хочет, не может быть не здесь, а там, с простецами. Какой толк от политической маггловской силы, если всегда будет существовать мир, предлагающий намного большее? — Том, — подал голос Гарри. Том нарочито медленно повернул голову: Гарри сверлил его взглядом из-за линз. Ветер едва колыхал его лохматую чёлку, — ты всё ещё хочешь найти своего отца?       Том поперхнулся воздухом. Он судорожно огляделся, но, кажется, никому не было до них дела. Не подслушивают, значит.       Вопрос о родителях всё ещё, как стоячая вода, мучил Тома. В архивах, в которые они, будучи детьми, смогли пробраться незамеченными, не было ни слова ни о Риддлах, ни о Поттерах. Флимонт пролил немного света на загадку с Поттерами, но вот Риддлов на горизонте пока не намечалось. Это наталкивало на мысли, которых Том продолжал всеми силами избегать. — К чему этот вопрос? — спросил он осторожно, не подавая виду, что вопрос выбил его из колеи. — Хогвартс — древняя школа, — начал Гарри издалека, — и в какой-то момент точно должна была возникнуть потребность вести документацию об учениках. Где-то здесь ведь явно должны быть архивы! Мы точно что-то там найдём.       Идея была заманчивая, отдавала сладким вкусом исследования, стратегии и раскрытия тайн на языке. Сердце стало биться быстрее: почему Том первым не догадался? Архив Хогвартса точно существовал, и записи об учениках томились там за закрытыми дверями. И о его отце тоже.       Вместе с тем, это было донельзя рискованно. Едва ли прошёл месяц, у них нет ни хорошего алиби, ни кого-то, кто прикроет их или на кого можно будет спокойно свалить вину, если поймают. К тому же, как бы Тому ни было неприятно это признавать, но это не приют, где трюки с убеждением сработают так просто.       Это “мы”, которым Гарри слишком часто раскидывался, Том ощущал липким слоем на коже. “Мы, ты и я”... Они ведь больше не в приюте. Не в месте, где они один на миллион. Так уж обязательно Тому терпеть Гарри? Да и потом, вдруг дружба с ним даже помешает? Том пока оставил эту мысль, позволяя ей улечься в сознании, чтобы подумать об этом позже. — Ну же, Том, — Гарри приблизился со слишком серьёзным и сосредоточенным для него видом, — тебе ведь и самому это нужно.       Он был прав. И это дико раздражало. — Рано, — отрезал Том скорее из вредности, даже имея вполне логичные причины для отказа. Смотреть за чужим замешательством было забавно. — Сотни разновидностей вилок никуда не убегут, а вот… — С каких пор архивные бумаги научились самостоятельно передвигаться? — Том высокомерно поднял бровь, — Гарри, ну ты же не совсем идиот, не говори, что мне действительно надо объяснять, почему нет.       Гарри, до этого хмурый как гаргулья на соборе, вдруг расслабил лоб, и Том этот взгляд узнал. Как прицел, как видит учёного муха, находясь под микроскопом. До зуда хотелось попросить не смотреть так, но тем самым Том бы выдал, что его этот взгляд ещё с детства не перестал беспокоить. Том промолчал, сражаясь с тем, кто с ним сражаться и не пытался. Это продлилось не больше нескольких секунд, и Гарри больше ничего не сказал.   

***

      Шпилька неприятно впивалась в голову, но Вальбурга не могла себе позволить щеголять на людях с распущенной копной, как половина девиц в этой школе, явно не имеющих чувства собственного достоинства.        Вальбурга неслась по коридору быстрым шагом, будто обед был самым напряжённым мероприятием в жизни. Друэлла рядом, напротив, имела самый что ни на есть расслабленный вид. Конечно, не из-за неё с факультета сняли три балла. Вальбурга искренне не понимала, почему такой предвзятый человек, как Дамблдор вообще работает в школе, и всё же, даже его отношение не оправдывало ухудшение её табеля. — Мне тут птичка напела, — Друэлла убрала за ухо выбившийся короткий локон, — что Альфард с грязнокровками водится.       Вальбурге захотелось остановиться. Прямо так, топорно и шокировано, посреди людного коридора. Секрет у Розье долго не держится. — С чего бы этой птичке верить? — Вальбурга вздёрнула нос. — Это ведь нелепо… — Дори мне врать не станет, ты же знаешь, — Друэлла пожала плечами, и её локоны пружинили в такт. В движении Вальбурга угадала скрытое злорадство. Самое противное, что она была права: у мелкого Розье рядом с сестричкой рот на замке не держался.       Они завернули за угол в напряжённой тишине. Друэлла свою работу информатора выполнила, а Вальбурга судорожно пыталась придумать, что ей с этим делать. Если родители узнают, Альфард так просто, как в прошлый раз не отделается, и сестринское сердце в каком-то смысле сжималось от этого, но, с другой стороны, брат действительно порочит репутацию рода. Какие слухи распространятся, а какие уже распространились? Наказание было бы справедливым последствием его действий. Вальбурга прикусила и так уже красную губу. — Тебе бы побеседовать с ним ещё, — вдруг сказала Друэлла, и на её лицо легла хитрая, противная улыбка, — но если что-то вновь случится, ты всегда можешь обратиться ко мне.       Это такое унижение, что Вальбургу пробило желание кинуть в блондинку какое-нибудь семейное проклятие.  — Непременно.       Друэлла, кажется, удовлетворённая немногословным ответом, снова замолкла, находя для себя более интересным разглядывать толпу вокруг.        Вальбурга прикрыла глаза, решив понаблюдать за каменным полом и своими идеально блестящими туфлями мери джейн: это помогало ей думать. Розье — дружественная Блэкам семья, оттого едва ли у Вальбурги было желание портить отношения с Друэллой. Технически они были давними подругами, и в обществе этой ролью было пользоваться удобно им обеим. В общем-то, и в школе это помогало — информатор из Розье был отменный. Характер у неё, конечно, был премерзостный, хотя стоило признать, что для их среды он был почти идеален. — А это не Альфи там стоит? — Друэлла указала фарфоровым пальчиком на фигуру у дверей большого зала. Вальбурга сжала и так не слишком пухлые губы в тонкую нить, и Друэлла ускорила шаг, — я, пожалуй, пойду.       Они были почти подругами. Почти. Во всяком случае, только Розье Вальбурга разрешала звать своего брата “Альфи” в личных разговорах. Эта мысль долго у неё не задержалась, улетучилась вместе с перестуком каблуков, когда она, как фурия, двинулась к брату.       Альфард, как забитый собачонок, жалко оглядывался по сторонам, жался к стене так, будто хотел с ней слиться, пока не увидел её. Вальбурга уже успела приблизиться, и заметила подёргивающиеся Альфардовы пальцы. Он хотел бежать, но что-то, будь то волнение или остатки чести, пригвоздило его к полу. Злость в Вальбурге росла с каждой мелкой деталью, и казалось, что чем меньше изъян, тем больше он её раздражает. Если бы Альфард неожиданно выучил бомбарду и кинул одну в неё, она, кажется, злилась бы от этого меньше. Блэк выглядел жалко, и это будущий глава семьи! — Альфард, — Вальбурга сказала это холодно, почти тихо, с ледяным гневом и фантомной болью в груди, — justifie-toi. — Вал, я… я просто, — Альфард начал мямлить, и Вальбурга сделала ещё полшага вперёд, почти прижав брата к стенке. — “Просто” что? Я не желаю снова слушать оправдания, — Вальбурга сжала пальцами переносицу, чувствуя, как сильно нахмурились её брови. Она резко оглянулась, слегка отпугнув внезапных слушателей, и перешла уже совсем на французский, — les sangs-de-bourbe auraient-ils donc plus d’importance que la famille? Sais-tu seulement ce que notre père fera de toi s’il venait à le découvrir ? Quel déshonneur… — Но… — Довольно, — Вальбурга снова оглянулась, будто ожидала увидеть кого-то намеренно подслушивающего, — ты...       В серых глазах, всегда напоминавших Вальбурге лунные камни, мелькнуло то, что напугало её саму даже больше. Страх. Не ярость, не, в конце концов, упёртость, а страх. Альфард её боялся, и это осознание ударило как обухом по голове. Извечная морщинка между чёрных бровей разгладилась, и Вальбурга будто сама стала вмиг как статуя.  — Прекрати, — произнёс Альфард почти скорбяще, умоляюще. Твёрдо очерченная, чисто блэковская нижняя губа мелко подрагивала, — пожалуйста.       Альфард не злился — он стыдился. Стыдился себя, стыдился своего публичного унижения, всей этой ругани. Он не защищался, о нет — он забился в угол как мышь, как бесхарактерная кукла. Полная противоположность тому, что представляли собой Блэки.        И от этого осознания Вальбурге самой стало так плохо, так горько, что гнев, будто сделав виток, снова вернулся к ней. Альфард, этот поганец, будущий глава семьи, за которым Вальбурга должна следовать, вёл себя как кисейная грязнокровка. Вместе с тем, продолжить кричать дальше почему-то не выходило физически. Более того — мысль о том, что она должна будет написать об этом отцу или матери ввергала её в какое-то совершенно мерзкое состояние сомнения. Вальбурга не хотела решать, в чём она сомневается: её гнев более чем оправдан и, более того, даже полезен. Ей не в чем сомневаться.       Прежде чем Вальбурга успела хоть что-то возразить, Альфард с силой толкнул её в плечо и скрылся в боковом коридоре.  

***

        Он бежал какое-то время совершенно не замечая, куда он вообще направляется, пока одышка не заставила его остановиться. Альфард всё никак не мог отдышаться, будто сестра правда кинула ему вдогонку какое-нибудь проклятье, выбивающее из лёгких воздух. От мысли о сестре глаза снова защипало. Вот как же, как же так могло всё произойти?       Пустые во время обеда коридоры отвечали на его немой вопрос молчанием. Тишина слегка успокоила: здесь только путь в библиотеку да пустующие классы. Там одни зубрящие рейвенкловцы да пыль. Альфард не впервые хотел сбежать, но очень давно ему так сильно не хотелось исчезнуть, лишь бы совершенно никого видеть. Хотелось, чтобы его никто не видел.       Альфард никогда не любил быть один: холодная тишина поместья, прерываемая ворчанием домовиков и портретов его угнетала. Разговоры с семьёй, больше напоминавшие иногда дежурные светские беседы или урок с самым строгим учителем были ещё хуже, но Альфард учился стойко это переносить: в конце концов, семью не выбирают. Не покидало ощущение, что Вальбурга бы его не выбрала в качестве своего брата, будь у неё от этот выбор. Нет, нельзя об этом думать, иначе он разрыдается, и вот это уже на самом деле будет его личный позор.       Сейчас компания холодных каменных стен казалась благословением. Альфард сам был как они: он чувствовал, как похолодевшие пальцы неприятно костенеют, а на подушечках проявляется синий оттенок. Глаза всё ещё щипало. Отчего это не походит.       К дракклам это всё. Если бы Тому не приспичило тогда с ним поговорить, этого бы вообще не было.       Вдруг он во что-то врезался — вернее, в кого-то, судя по живому теплу. От неожиданности Альфард почти вскрикнул, но ему оперативно зажали рот ладонью. Получилось так, что его чуть не припечатали к стене снова, но в этот раз другая рука удержала его. Варворство! Альфард отдёрнул чужую руку от своего рта, будто всю скопившуюся злость в это вложил. — Ай! Тц, тихо ты! — прошипел знакомый голос. Только сейчас Альфард понял, кто перед ним. Гарри, небрежно тряхнул рукой и приложил палец к губам.       Гарри судорожно проверял, не прибежал ли кто на его агрессивный шёпот, видимо, иначе эту панику не объяснить. Либо ему есть что скрывать, а ему явно есть, учитывая слухи о его происхождении. Альфард отстранённо подумал, что Гарри вполне мог бы оказаться как минимум наполовину грязнокровкой. — Нечего без разрешения меня руками трогать! Тебя манерам не учили? — Альфард ответил ему тем же агрессивным шёпотом, оглядываясь. Вокруг только каменные стены. В какой он, интересно, части замка? У Поттера резко изменилось выражение лица, и Альфарду стало слегка неловко, — кхм... что ты здесь делаешь? — Я… учусь, в библиотеке был. — В субботу? Вместо обеда? — Ну, скоро первый зачёт по зельям, ха-ха... — Гарри криво улыбнулся, но тут же его лицо приняло серьёзное выражение. — Ты плакал что ли?       Альфард рассеянно прикоснулся кончиками пальцев к щеке. Точно, на его коже ведь каждое покраснение видно. — Что случилось? — Гарри звучал искренне обеспокоенно, будто ему действительно было дело.       Альфард подозрительно взглянул на чужое бледное лицо. Гарри был совсем худосочный, особенно в этой своей огромной потрёпанной мантии. По сравнению с Альфардом он был ещё и довольно низкий, просто замухрыжка. Но разве это не означает также, что он не может причинить вреда?       Гарри негде пользоваться этой информацией, правильно? Он ведь только с Томом и общается. Да и кто ему поверит?       Разве что Риддлу расскажет, но этот ничего нового для себя и не вынесет.  — Семейные разборки, — коротко ответил Альфард, комкая мягкий край рукава мантии, предварительно спрятав за спину руку, — мне не следует общаться ни с тобой, ни с Томом, ясно? — А вы с Томом разве общаетесь? — Гарри склонил голову набок. — Ну, помимо той встречи в купе. — Мы разговаривали в факультетской гостиной о… кое о чём, — Альфард кашлянул, будто это могло помочь скрыть оговорку. Странно, что Том ничего не рассказал. Неужто действительно секрет хранил? — Ясно, — Гарри звучал неубедительно, но, по крайней мере, не начинал допытываться до правды.       Тишину, возникшую между ними, нельзя было назвать неловкой в привычном смысле этого слова — она была неудобной. — Твоя сестра была к тебе очень несправедлива, — вдруг Гарри добавил, будто невзначай.       Говоря это, Поттер выглядел настолько уверенно, что раздражение вспыхнуло в Альфарде по новой, но он всё ещё очень старался не подать виду. Выходило плохо: Блэк уже пожалел о своей тяге откровенничать с незнакомцами. И с грязнокровками, добавил Альфард сам себе. — Что ты имеешь в виду? — выплюнул Альфард неожиданно зло. Гарри это, кажется, абсолютно не смутило, и до Блэка начинало доходить, почему Розье как-то назвал Гарри чокнутым: какого Мерлина он не реагирует? Вообще никак? Он будто гуляет по улице магического Парижа, а не разговор ведёт. — Она ведь написала твоей матери, так?  — Даже если и так, тебе-то что? — Мне? Мне ничего, — легко ответил Гарри так, будто он в этом разговоре был крайним, — она ведь на тебя налетела, как фурия, не дав и слова вставить, ещё и матери написала. По-моему, это довольно жестоко... — Если я был вежлив в поезде, это не означает, что можно давать комментарии касаемо моей семьи, — получилось злее, чем нужно. — Я говорю о том, что вижу. — С чего ты вообще взял, что что-то здесь понимаешь? — Блэк изо всех сил пытался не перейти на крик, чтобы не привлекать лишнее внимание, — ты грязнокровка, Гарри, ты понятия не имеешь, как должно быть!       Альфард сам не понял, почему выбрал именно эту формулировку. Она отдавала пылью с блэковских паркетов и отцовскими холодными руками — они всегда пахли табаком. Зато это действенно: стоило дать понять, что за языком стоит лучше следить. Одновременно с этим Альфард внутренне поморщился: он звучал почти как Абраксас.       Гарри не выглядел хоть сколько-то оскорблённым, но взгляд его был таким странным, что им одним мог, кажется, вызывать у всех без исключения табун мурашек. Альфард ещё в поезде это заметил. Поттер слегка склонил голову вбок, будто пытался заглянуть прямо в радужки. От этого действительно делалось… не по себе. Блэк не знал, как обозвать это чувство — это был не страх, по крайней мере не тот, который испытываешь перед прямой угрозой, скорее неприятный мандраж. Впрочем, Блэк о таком долго размышлять не любил.       Задел чувствительную тему? Но чем конкретно: статусом крови или грубостью? Ему угрожают? — Может быть, — Гарри опустил глаза. В словах его чувствовалась какая-то эмоция, которую Альфард не мог определить. Она заставляла внутри что-то неприятно сжиматься, — но даже я вижу, что ты здесь мужчина и что у тебя ведь есть и своя голова на плечах. Мне кажется, один раз пообщаться со случайными попутчиками в поезде — не преступление против семьи.       Альфард хотел возразить, но не мог найти слов, потому что очень хотелось согласиться.       Гарри, в конце концов, мог и льстить, пытаясь сблизиться с Альфардом ради своей выгоды, при этом не предлагая ничего взамен. Вдруг Альфард понял, что гнев его совсем почти сошёл на нет.       В Блэке облизнулось любопытство: как грязнокровка мог так хорошо подбирать слова? Он будто чувствовал, что сказать, чтобы Альфард почувствовал себя лучше. Это было странно почти до желания уйти, убежать, оттолкнуть как можно дальше, но это было приятно. Блэк осознал, что не может не отвести взгляда, ни влепить хлёсткую пощёчину за наглость. Если бы Альфард сказал что-то такое, ему бы точно прилетело проклятием в голову.       Блэк сжал губы как можно крепче. Нужно уходить, пока он совсем не расклеился. Как ему в замке не потеряться? Надо найти портреты, они не откажут в помощи. — Хорошего дня, Поттер, — Альфард поспешно обошёл его, — если тебе так хочется кого-то утешать, пообщайся с Флимонтом наедине. Он явно против не будет.

***

        Небо заволокло облаками, и теперь они делили лазурную гладь на мелкие лоскутки. Туман уже начал спускаться на шотландские холмы — Том уже не мог разглядеть горизонта.       В замке всё ещё было до непривычки тепло, за исключением, пожалуй, подземелий. Хотя в гостиной Слизерина и намёка на прохладу не было. Иногда грешным делом пытаясь рассчитать, сколько бы дров нужно было магглам, чтобы в таком тепле держать весь Хогвартс, Том невольно задавался вопросом о магическом ограничении отопления. Почему бы не держать в тепле и подземелья, раз поддержание температуры не требует ни денег, ни ресурсов?       Сделав очередную мысленную пометку, Том вернулся к сокровищу, что держал в руках. “Магицерненция” — довольно заковыристое, но удивительно подходящее название для этой области знаний. Гарри подходило. Тóму захотелось скривить губы, но он сдержался, хотя за ним никто и не наблюдал. На Гарри весь мир клином не сошёлся. Бесполезная ассоциация. Том овладеет магицерненцией, и это умение вскоре перестанет всецело принадлежать Гарри.       Том почти благоговейно провёл пальцами по пожелтевшему титульному листу. Издание датировалось 1859 годом. Нахмурившись, Том ещё раз провёл кончиком пальца по дате, будто это могло как-то на неё повлиять. Почему такое старьё? Неужели не было никаких новых исследований на эту тему? Или это Дамблдор не захотел дать Гарри что-то посовременнее? Если так задуматься, с чего вдруг Дамблдору вообще давать обычному сироте книгу из своей личной коллекции? Тот, конечно, по первости производил впечатление благодетеля для всех бедных и несчастных (для тех, кто ему нравится, в первую очередь — добавил сам себе Том), но всё равно… Том бы не удивился, дай Дамблдор Гарри, скажем, рекомендации по нужной литературе или ограничился бы коротким объяснением... О чём конкретно они вообще тогда разговаривали? С неудовлетворением Том вдруг понял, что совершенно ничего про встречу Гарри и Дамблдора и не разузнал: школьная жизнь захлестнула его с головой, наряду с налаживанием отношений с преподавателями и избегания конфликтов с чистокровными идиотами.        Том понял, что всё это время пялился на раскрытый титульный лист. Он подвинул к себе чистый пергамент: эссе про зелье от фурункулов написано ещё вчера вечером, заметки про трансфигурацию неживого в неживое написаны, хотя понадобиться это только в среду. Потренироваться ещё можно сегодня вечером: вчера Том и так старательно корпел над идеальным эссе, хотя зелье было очень простое.   “Магицерненция является одной из древнейших и благороднейших светлых магических способностей, присущих строго малой группе волшебников и волшебных существ. В большинстве своём, однако, магицерненция есть навык, приобретённый посредством усердных тренировок магии и разума. Необходимо обладать не только экстраординарной чувствительностью к магии (то есть врождённой предрасположенностью), но и должным складом ума, а именно присущими детям благородных семей терпимостью и кроткостью, сочетающимися с твёрдым намерением...”         Как интересно… И что такая книжка забыла у Дамблдора? Том был прав — не может такой сильный и, судя по отсутствию оскорблений на почве крови от слизеринцев, чистокровный волшебник так благосклонно относиться к сироткам из маггловского приюта.       С другой стороны, с чего тогда Дамблдор был с самого начала так доброжелателен с Гарри? Потому что он имеет некоторое родство с волшебниками изначально и Дамблдор об этом знал? Но Том ведь тоже… нет, он просто не мог быть «просто магглокровкой», точно не мог. Можно допустить, что его непутёвая мать была магглорождённой или даже просто магглой, но отец… просто невозможно, чтобы он не был волшебником-полукровкой или чистокровным. Возможно, из не очень известной семьи? Тома это не расстраивает: он сам может прославить свою фамилию, в отличие от его однокурсников. Снова обратив внимание на книгу, Том пролистал содержание и остановился на первой главе.   “Магицерненция как понятие появилась ещё во времена расцвета благородного магического рода Августов (первая половина II века н. э.). Как сообщает младший сын рода Романо, связанных кровью с Августами по линии бастарда, первые упоминания магицерненции были найдены в архивах семейной библиотеки. Расцвет магической Римской империи совпал с расцветом маггловской. Праздная ли жизнь или же воля магии позволила неизвестному представителю рода Августов увидеть магию, но суть этого умения с того времени не изменилась. Знания об этом передавались строго внутри рода с полной уверенностью, что это есть родовой дар, хотя это, естественно, не является правдой…”         Том стал с остервенением перелистывать страницы: это не то, что ему сейчас нужно. Конечно, потом он к этому вернётся, но сейчас его больше интересовало другое: как всё-таки овладеть магицерненцией. Гарри, кроме туманного «сосредоточься и присмотрись», инструкций не дал, что означает, что они были неверными, поэтому у Тома ничего и не получилось. Ответ точно должен быть где-то здесь.       Перестав терзать и без того хрупкую книгу, Том заглянул в оглавление и открыл нужную страницу с заголовком «Механизм работы и овладения магицерненцией». Вот оно!   “Как уже было сказано, магицерненция есть навык, в большей своей степени основанный на чувствах и ощущениях: недостаточно обладать недюжинным магическим потенциалом, важно также иметь открытую, восприимчивую душу. Как душа связывает магию с палочкой, так она и связывает самого волшебника с его магией, питающей его, как кровь питает человеческую плоть.    Для начала следует научиться напрямую почувствовать магические каналы. Лучше всего это делать при совершении сложного колдовства: сочетания нескольких чар на предмете, трансфигурации людей в животных, чары Патронуса…”         Том почти остервенело захлопнул книгу. Ему ужасно не хватало навыков, совершенно. И самым разочаровывающим был тот факт, что Гарри всё это далось с рождения. Просто так.       Чувствовал ли он некие магические каналы? Нужно ли ему в принципе было обращать на это внимание? Том язык змей ведь тоже не учил, он просто интуитивно понимал, какой звук что означал.        И что теперь делать? Том опёрся на жёсткую спинку стула, поглядывая на потёртую обложку, будто там мог внезапно появиться ответ на его вопрос.        Стоило все свои усилия сейчас направить на учёбу. Он пролистал все учебники ещё в августе, внимательнее всего прочитав по половине учебников по Защите и Чарам. Мог бы даже попрактиковаться, но Гарри привёл удивительно разумные аргументы против: колдовать вне Хогвартса запрещается, и было бы жалко вылететь из него заочно, ещё даже не поступив. При всей своей привлекательности волшебный мир изначально показался Тому каким-то… сыроватым. Недоделанным, несовершенным, будто законы писали коллективно всем магическим сообществом и наобум. А если несовершеннолетнему на каникулах придётся защищаться? Впрочем, Том не вникал в тонкости магических законов. Пока что.       Положив книгу в видавшую виды сумку к учебникам, Том, не забыв вежливо кивнуть напоследок библиотекарше, направился в подземелья. Ещё час до ужина, можно было бы попрактиковать Люмос под пологом кровати. А ещё, к собственному раздражению Тома, он понятия не имел, где весь день носит Гарри. Не то чтобы ему было не всё равно, но понимать, где этого идиота носит, следовало. Пугает сейчас там хафлпаффцев своими глазами-фонарями, даром что по потолку не лазает, а то точно бы сошёл за какую-нибудь магическую хтонь.       Вспомнишь солнце — вот и лучик, хотя Том в жизни бы не стал сравнивать Гарри с небесным светилом. Ничего подозрительного Том в нём не заметил: разве что красные пятна расцвели на щеках от бега. Он откинул со взмокшего лба чёлку, будто это могло помочь привести его причёску в божеский вид. — Где ты был? — пламя в факеле на стене качнулось вместе с его вопросом. Простое, но эффектное совпадение.  — Замок осматривал. Хогвартс очень запутанный, — одышка перестала сгибать его пополам, и Гарри выпрямился, — пытался разобраться, как здесь работают лестницы.        Из-за игры теней и без того большие глаза Гарри казались ещё больше и ярче, и они снова таранили Тома, как Титаник айсберг. Том представил, как Гарри бродит туда-сюда по коридорам и как одержимый рассматривает древние перила, и от этого даже стало слегка смешно. Ничего не говоря, Том направился к спальням, и Гарри тут же последовал за ним, то ли для продолжения диалога, то ли из собственного желания провести там оставшийся час перед ужином. — И как? — как бы между делом спросил Том, напуская скучающий вид. — Не вышло, конечно, — без доли смущения ответил Гарри, — там столько всего… чёрт ногу сломит! — Так зачем пытался? — Было любопытно, — отмахнулся Гарри, нагоняя Тома, — а ты где был? — В библиотеке. Изучал… дополнительную литературу, — уклончиво ответил Том, явственно ощущая тяжесть сумки на плече. Краем глаза он заметил, как Гарри побледнел ещё сильнее, а его глаза расширились почти от испуга, — читал про магицерненцию.       Видимо, кое-кто надумал себе про запретную секцию, судя по некоторому облегчению в глазах. Том, конечно, собирался туда наведаться, но, во-первых, для начала стоило изучить общий библиотечный каталог, а во-вторых, легальные способы туда пробраться всё равно звучали более привлекательно. Риск не стоил усилий, если, насколько Том знал из «Истории Хогвартса», пропуск можно было получить у преподавателя. Что ему, прилежному, вежливому и кроткому ученику, стоило очаровать какого-нибудь учителя? Осталось выбрать, кого, но Том этим озаботится позже.       Гостиная была тиха: слизеринцы в принципе не отличались склонностью к гомону и хаосу. Три старшекурсницы тихо переговаривались, устроившись на диване, а двое юношей лет четырнадцати засели за магическими шахматами. Очень любопытная, на самом деле, игра: Том много слышал о них, но у него никогда не было возможности научиться играть. А хотелось.       Комната встретила их безмолвием, хотя, как Том успел заметить, это было редкостью. Задуматься об этом не было времени: Том бросил взгляд на свою кровать, и все мысли в голове вдруг замерли.       Сундук был выпотрошен и перевёрнут. Под ним, будто кровь, растекалась лужица чернил, причём, судя по всему, свежая. Свежие пергаменты, теперь безвозвратно испорченные, выглядывали снизу, будто вывалившиеся лёгкие. Там же были мантии, одежда. И книги… от этой мысли стало совсем не по себе. Что стало с ними? Он, конечно, догадывался, но что-то внутри него яро не хотело признавать эту правду. Будто сейчас он проснётся, и ничего этого здесь не будет. Том невольно сжал ручку сумки, свисающей с плеча: теперь из собственности у него осталось только это.       Сундук Гарри выглядел не лучше и, к тому же, в отличие от Тома, Гарри был без сумки… Справочник по волшебной анатомии! Что стало с ним? Как только Том об этом подумал, Гарри бросился к своей кровати, нервно заглянул под неё и вытянул сумку, успевшую покрыться пылью, и запихнул туда руку, проверяя, всё ли на месте. Он додумался спрятать её? Удивительная расчётливость… для Гарри.       Том хотел подойти к своим вещам медленно и спокойно, но получилось не менее резко и рвано, чем у Гарри, и чем ближе он подходил, тем сильнее становилась холодная ярость. Том перевернул сундук, оценивая масштаб ущерба: помимо чернил, которые наверняка можно было бы как-то отстирать от рубашек (где-то же в Хогвартсе должен был водиться крахмал и стиральная доска?), учебники были безвозвратно испорчены. Историю магии было не так жалко, но вот Чары… Том чувствовал, как сухие глаза жгут непролитые злые слёзы. Кончиками пальцев он подцепил вторую запасную мантию за выглядывающий рукав, и тот разошёлся на две части.       Гарри не издавал ни звука. Казалось, что слева от Тома вообще никого нет — даже дыхания слышно не было. У Тома самого оно сбилось, будто кто-то со всей силы ударил его в солнечное сплетение. Злость накатывала волнами с каким-то налётом далёкого, постыдного страха.       Нельзя было расслабляться. Нельзя было очаровываться. Везде люди одинаковые, даром что волшебники сильнее. Том обернулся: Гарри судорожно прижимал к себе толстую книгу то ли как броню, то ли как дар. Судя по всему, «Справочник по волшебной анатомии» был в порядке.       Том снова посмотрел на свой сундук, поднимаясь на ноги. Он должен был что-то сказать, что-то придумать, но в голове стояла такая тишина, что в ушах фантомно звенело. И что теперь делать?       У них нет денег, нет возможности даже выйти за пределы Хогвартса и даже нет возможности своровать денег: это вызовет слишком много шума.       И тут Тома осенило.       Он снова приподнял покоцанную мантию из своего сундука. Кроме рукава, кажется, пострадал только подол. Достав палочку, Том как можно ярче представил целую мантию, чёрную потёртую ткань под подушечками пальцев. — Репаро, — Том сделал округлый пас палочкой, но ничего не произошло. Он нахмурился и произнёс уже громче, злее, почти панически: — Репаро! Ну давай же… Репаро!       Ничего. Мантия всё так же порванной тряпкой лежала у Тома в руках. С другого рукава на пол упала большая капля чернил.       Да быть не может. — Должны быть заклинания, способные это исправить. Точно должны быть… — подал слабый голос Гарри, но он сам не звучал уверенно. — Учебник по чарам уцелел? — Нет… — В библиотеку, живо, — Том уверенно поднялся и схватил чужую испачканную в чернилах руку. Пальцы были удивительно тёплыми, почти горячими.  

***

        У Моргана редко бывало хорошее настроение. По той простой причине, что испортить его могло что угодно: семь часов сна вместо восьми, удар мизинцем о ножку кровати, грязнокровка в радиусе десяти ярдов... Отец иногда звал его позорником за это, но не то чтобы Лестрейндж стремился становиться кем-то вроде Абраксаса. Уж лучше быть позорником, чем мраморной статуей.       Сейчас он сиял, как начищенный золотой котёл, и нисколько не старался это скрыть. Да и к чему? Субботний вечер, ужин, завтра ни на какие уроки идти не надо… благодать же! — Ты какой-то слишком счастливый, — Лионель бросил на него подозрительный взгляд, приглаживая коротко подстриженные песочные волосы. — Да ладно, Нотти, я что, не могу быть в хорошем настроении? — Лестрейндж усмехнулся соседу по комнате, подливая тыквенного сока в кубок. — Ты выглядел точно так же, когда мы украли метлу в поместье тётушки и пролетели на ней по анфиладе. — Но ведь весело же было! — Мы разбили вазу и чуть не врезались в портрет прадедушки, — Лионель скептически осмотрел его сверху вниз, — так что ты натворил? — Принёс правосудие, — Морган поднял кубок, будто в тосте, и тут же отпил сока, — грязнокровкам нужно знать своё место. Верно, Абраксас? — Я в этом не участвовал, — отрезал Малфой, накладывая себе салат с курицей и грибами, но тут же нейтральным тоном добавил, — но не могу с тобой не согласиться.       Морган усмехнулся. Грязнокровки потом ещё побираться к нему придут: на новые пергаменты-то денег нет. Интересно, а они вообще знают, что заказать их можно прямо в Хогвартс? Или до этого ещё додуматься надо?       Хотелось сказать что-нибудь ещё, но на глаза попался Альфард, сидящий напротив. Бледный, как смерть, хотя Блэки и так смуглой кожей не отличались. Как будто крик мандрагоры два часа кряду слушал вместо малфоевской скрипки, которой он успел достать, кажется, весь факультет. Отпускать шутки по этому поводу мог только Морган: остальные не посмеют, а Розье всё устраивает.       Вальбурга волком глядела на брата с лавки напротив. В любое другое время Морган бы спросил в чём дело, но все уже знали про сегодняшний скандал. Никто ничего не осмеливался высказать на этот счёт. Пока что. Обсудить было что.       Блэк сидела царственная и невозмутимая, разве что непослушная прядь у уха выбилась. Какая же красивая… идеал, по мнению Лестрейнджа, хотя вслух он в жизни этого не скажет, даже Нотту. Была бы только менее неприступной… С другой стороны, какой может быть интерес во взятии неохраняемой крепости? Вальбурга вдруг неожиданно перевела свой взгляд прямо на Моргана, и он притворился, что его очень интересует дверь в Большой зал. Или Эйвери, увлечённо поглощающий куриную ножку.       Лестрейндж позволил себе ухмыльнуться краем губ: грязнокровки на ужин не пришли, и от этого вяленая оленина была в два раза вкуснее. Ему нравилось думать, что этим он хоть немного, но поднял Вальбурге испорченное братишкой настроение.