Глава 6. Часть 1. Бан Чан. Призрачная одержимость

      Мой мир начинался там, где заканчивался цивилизованный шёпот города и в свои права вступал вековой, нетронутый лес. Наш дом — хотя я привыкла называть его «домом Чана» — представлял собой организм из стекла, тёмного сланца и кедра, спрятанный в самой гуще хвойного океана. Здесь, в десятках миль от ближайшей живой души, тишина была настолько плотной, что я буквально кожей чувствовала её вес.       Я открывала глаза в главной спальне, где вместо четвёртой стены стояло огромное панорамное окно. Каждое утро я наблюдала одну и ту же безупречную картину: рассвет медленно раскрашивал верхушки сосен в золотой, а туман, словно живое существо, нехотя сползал к лесному озеру. Я куталась в прохладный шёлк простыней, вдыхая тонкий аромат хвои и сандала, который пропитывал всё здание.       Чан обустроил это место с пугающим совершенством. Он знал мой вкус лучше, чем я сама. О большем я не могла и мечтать! Мои босые ноги тонули в высоком ворсе кремового ковра, когда я шла к ванной. Она была из дорогих каменных плит бежевого персикового оттенка. Стоя под струями тёплой воды, я смотрела сквозь стекло на дикую природу. Никаких заборов, никаких соседей — только бесконечный лес, который служил мне единственным зрителем.       Весь особняк был пронизан воздухом и светом. В центре гостиной возвышался камин из дикого камня, в котором всегда были аккуратно сложены дрова — достаточно было одного нажатия кнопки, чтобы огонь начал свой уютный танец. Кухня из белого мрамора сияла чистотой; здесь всегда ждали свежие фрукты, редкие сорта чая и мои любимые сладости, которые появлялись словно по волшебству.       Но моим особенным местом была мастерская на втором этаже. Чан знал, как сильно я дорожу своим творчеством. Полки из светлого дуба ломились от дорогих книг по искусству, а на мольбертах ждали лучшие холсты и пигменты, которые доставляли сюда по спецзаказу. Всё было организовано так, чтобы я ни в чём не нуждалась, чтобы ни одна бытовая мелочь не отвлекала меня от созерцания.       Днём я часто выходила в зимний сад. Это была застеклённая терраса, наполненная экзотическими растениями, которые благоухали круглый год. Я сидела в плетёном кресле с книгой, и иногда к самому стеклу подходили олени. Они смотрели на меня своими влажными, умными глазами, и в эти моменты я чувствовала себя частью этой величественной, спокойной гармонии.       В этом доме не было суеты. Снаружи не было шума машин, не было случайных прохожих. Только мерное тиканье старинных часов в холле и шум ветра в кронах деревьев. Всё здесь было создано для моего комфорта, для моего вдохновения, для моего абсолютного спокойствия. Чан окружил меня такой заботой, что каждый предмет в доме — от мягких кашемировых пледов до фарфоровых чашек — казался тёплым объятием.       Я жила в самом сердце первозданной природы, защищённая от всего мира стенами этого великолепного поместья. И в этой тишине, среди безупречного интерьера и лесного покоя, моя жизнь казалась мне прекрасным, затянувшимся сном, из которого не хотелось просыпаться. Жизнь в доме Чана текла подобно прозрачному лесному ручью — плавно, размеренно и бесконечно мирно. Каждое моё утро было наполнено ощущением абсолютного, почти хрустального счастья, которое я бережно несла в ладонях с момента пробуждения. Я просыпалась рано, но не от навязчивого звонка будильника, а от того, как первые робкие лучи солнца начинали щекотать мои ресницы, пробиваясь сквозь хвою вековых сосен. Я потягивалась в огромной постели, утопая в нежности шёлковых простыней, и вдыхала аромат свежести, который Чан называл «запахом тишины».       Мой распорядок дня был похож на красивый ритуал, где каждое действие приносило удовольствие. Сначала — неспешный душ в моей гранитной ванной, где вода пахла жасмином и солью. Затем я спускалась на кухню. К моему приходу на столе всегда стоял свежезаваренный кофе в любимой фарфоровой чашке и свежие ягоды, будто только что принесённые из леса.       После завтрака я поднималась в мастерскую, чувствуя приятный трепет на кончиках пальцев — предвестник вдохновения. Вчерашний гость не давал мне покоя. Тот олень, что вышел к зимней террасе, казался не просто животным, а мистическим духом этого леса. Его замерший силуэт на фоне иссиня-чёрных елей отпечатался в моей памяти, как вспышка.       Я установила на мольберт новый холст, ещё пахнущий свежей грунтовкой, и на мгновение замерла перед его ослепительной белизной. Панорамные окна мастерской впускали в комнату изменчивый дневной свет — он был то ярко-золотым, то мягко-рассеянным из-за проплывающих облаков. В этом свете пылинки танцевали свой медленный вальс, а тишина леса за стеклом становилась почти осязаемой. Она не давила, нет — она служила идеальным чистым листом для моих собственных чувств.       Я начала с подмалёвки. Смешала на палитре глубокие оттенки краски. Кисть двигалась уверенно, почти отдельно от моего сознания. Самым важным было передать живой и волшебный взгляд. Я помнила, как олень повернул голову к стеклу террасы: большие глаза были похожи на два огромных чёрных омута, в которых отражались и свет ламп нашего дома, и дикая свобода леса. Я использовала тончайшую кисть из колонка, чтобы прорисовать влажный блеск на носу и едва заметную дрожь в ветвистых рогах, которые в моём воображении сплетались с ветвями деревьев.       Часы пролетали незаметно. Я то подходила вплотную, выписывая фактуру шерсти короткими, рваными мазками, то отступала назад, щурясь от яркого солнца, пробивавшегося сквозь сосны. В эти мгновения я чувствовала невероятный прилив сил. Каждое движение кисти, каждый слой приближали меня к тому моменту, когда олень на холсте будто бы сделал вдох. Я добавила немного белил и золотистой охры там, где шерсти касался призрачный свет из окон особняка. Получился странный, завораживающий контраст: дикое существо, очарованное теплом дома.       Когда я, наконец, отложила кисть, мои пальцы были испачканы в краске, а на душе царила абсолютная, звенящая ясность. Я смотрела на картину и видела в ней не просто животное, а отражение моей собственной жизни здесь: тихой, защищённой и бесконечно красивой, под присмотром невидимого, но могущественного хозяина этого леса.       Иногда вечером, когда Чан возвращался домой, я позволяла себе долгие прогулки по зимнему саду. Тот участок был огромен, что я могла часами бродить по ухоженным тропинкам, вдыхая густой, пряный воздух, пропитанный смолой и ароматом диких трав, цветов. Иногда мы с Чаном брали с собой плед и книгу, устраиваясь на лавочке.       Обедать я могла в зимнем саду среди цветущих орхидей. Чан всегда следил за тем, чтобы в холодильнике были мои любимые деликатесы. После обеда я могла часами изучать книги по искусству в библиотеке или просто дремать в кресле под мерное потрескивание дров в камине, если день выдавался прохладным. Иногда позволяла себе разрядку и сидела в бархатном кресле цвета марсала, выпивая дорогой алкоголь из бара.       Ближе к вечеру я начинала готовиться к возвращению хозяина дома. Это было самое сладкое время ожидания. Я выбирала платье или лёгкий халат — одежду, которая подчёркивала цвет моих глаз, и наносила капельку духов на запястья. Я расставляла свечи в гостиной, создавая мягкий, обволакивающий уют. В этом доме я чувствовала себя не просто хозяйкой, а драгоценной жемчужиной в идеальной оправе.       Вся моя жизнь была соткана из красоты, покоя и невидимой, но осязаемой заботы. Каждый предмет, каждый звук в этом доме шептал мне о том, что я в безопасности, что я любима, и что этот лесной рай создан исключительно для моего счастья. Я жила в абсолютной гармонии с собой и окружающим миром, наслаждаясь мгновениями этой безмятежной сказки, которую Чан подарил мне.       Сейчас, когда работа над картиной была завершена, я почувствовала приятную физическую усталость, которую хотелось сменить чем-то совершенно иным — мягким и женственным. На руках ещё остались следы краски, но я не стала их смывать. В голову пришла игривая мысль. Я оставила мастерскую, наполненную запахом масла и лесной свежести, и скрылась в прохладе нашей спальни. Вернувшись в комнату, я скинула испачканную одежду и подошла к высокому зеркалу в золочёной раме, которое, казалось, всегда отражало меня чуть более прекрасной, чем я была на самом деле. На кровать я небрежно бросила свой любимый халат из дорогого шёлка. Начала переодеваться. Скользнув в него, я ощутила, как прохладная ткань ласково обволакивала тело, мгновенно принимая его тепло. Шёлк был настолько тонким и податливым, что не скрывал, а лишь интригующе подчёркивал каждый изгиб: плавную линию бёдер, тонкую талию и мягкий разворот плеч. Затянув пояс чуть туже, я игриво повернулась перед зеркалом. Мне нравилось, как ткань колыхалась при каждом движении, создавая едва уловимый шорох. Я выглядела очень сексуально. Идеально для соблазнения.       Затем я взялась за волосы. Сегодня мне хотелось мягкости и некоторой художественной небрежности. Я аккуратно уложила крупные, сияющие локоны на одну сторону, обнажая изящную линию шеи и ключицу. Это придавало образу особую хрупкость и вместе с тем — скрытую уверенность. Я знала, что Чан любит, когда я открывала лицо.       Макияж я сделала лёгким, почти невесомым, словно лишь подчёркивая то, что уже дала природа. Немного сияющего праймера, чтобы кожа светилась изнутри, капля персиковых румян, имитирующих естественный румянец после прогулки, и прозрачный блеск на губах, делающий их влажными и манящими. Я лишь коснулась ресниц тушью, чтобы взгляд стал глубже, как у того лесного оленя на моей картине.       Я снова посмотрела на своё отражение, поправляя вырез халата так, чтобы он соблазнительно приоткрывал кожу. В этом идеальном доме, в этой тишине, я чувствовала себя настоящим произведением искусства, которое ждало своего главного ценителя. Я улыбнулась отражению — нежно и немного загадочно. Вечер приближался, и ожидание Чана наполняло меня сладким предвкушением, делая каждый жест осознанным и тягучим.       Пока я ждала Чана, я задумалась о прошлом. Сидя у окна и глядя на колышущиеся ветви кедров, я невольно погрузилась в воспоминания о тех днях, когда забота Чана впервые показалась мне настолько тихой и всеобъемлющей, что просачивалась сквозь мою броню. Я вспомнила один из самых трудных дней — тот самый день календаря, когда боль внизу живота была настолько острой и тягучей, что я не могла даже сидеть. Я лежала в постели, свернувшись калачиком, и чувствовала себя бесконечно маленькой и беззащитной.       Чан в тот день вернулся раньше обычного. Я услышала его шаги, но не нашла в себе сил даже поднять голову. Он вошёл в спальню бесшумно, спросил, как я себя чувствовала. Я призналась, что мне нездоровилось. Тогда он ушёл и вернулся, неся в руках стакан воды и пачку обезболивающего. Парень больше ничего не спрашивал, а только ухаживал, словно он знал, как тяжело давались мне слова.       — Выпей это, Сори, — тихо произнёс мафиози, присаживаясь на край кровати. Его ладонь легла на мой лоб, проверяя температуру. — Станет легче.       Я послушно проглотила таблетку, и Бан тут же осторожно притянул меня к себе. Чан лёг рядом, прямо поверх покрывала, и заключил меня в свои объятия. Его рука, большая и горячая, легла на мой живот, согревая через ткань пижамы, и я почувствовала, как спазмы начали понемногу отступать под этим теплом.       — Прости, — прошептала я, уткнувшись носом в мужскую шею. — Я так хотела сегодня устроить нам романтический вечер… Свечи, ужин, я даже платье выбрала. Все планы разрушились из-за моей слабости.       Чан издал тихий, бархатный смешок и поцеловал меня в макушку. Его пальцы медленно перебирали мои волосы, успокаивая и убаюкивая.       — Глупая ты, — выдохнул он, и я почувствовала вибрацию его груди. — Для меня лучший романтический вечер — это когда я возвращаюсь из своего ада и вижу, что ты здесь, что ты дышишь, что я могу вот так просто тебя обнять.       — Но я ведь сейчас совсем некрасивая… — пробормотала я, закрывая глаза от удовольствия, которое дарила его близость.       — Ты самая красивая, когда ты настоящая, Сори, — парень прижал меня к себе ещё крепче, словно хотел защитить от самой боли. — Я доволен просто тем, что ты рядом. Отдыхай. Я никуда не уйду.       Затем я погрузилась в мысли, начиная играть кончиком шёлкового пояса в руках. Я знала Чана вдоль и поперек, но именно сейчас, в тишине, до меня дошло, насколько тонко он всегда чувствовал мои границы. Парень обладал поразительной способностью растворяться в моих желаниях. Он был могущественным человеком, мафиози, привыкшим отдавать приказы, но в стенах этого дома он становился моей тенью, моим самым чутким человеком. Я вспомнила, как Бан ухаживал за мной, как предугадывал, какой чай я хочу или какую музыку мне нужно включить, чтобы я могла творить. Он будто стирал свои собственные потребности, лишь бы я чувствовала себя здесь хозяйкой.       Особенно остро это ощущалось в моменты нашей близости. Я вспомнила те вечера, когда воздух в спальне становился густым от электричества. Чан всегда ждал моего первого шага, моего безмолвного разрешения. Его руки, способные на жестокость в его мире, касались меня с такой трепетной осторожностью, будто я была сделана из тончайшего хрусталя. Иногда я видела, как в карих глазах вспыхивали страсть и тёмная жадность. Все поцелуи становились требовательными, горячими, а хватка на моих бёдрах — почти болезненно крепкой. Я чувствовала, как он сдерживался, как напрягалась каждая мышца в его теле, чтобы не переступить ту незримую черту, которую я сама себе наметила. Чан брал меня именно там, где я хотела — будь то диван в гостиной под прицелом лунного света или холодная столешница на кухне — и именно так, как я этого желала в ту секунду.       — Ты сегодня хочешь власти или нежности? — прошептал мафиози мне как-то, прижимая к стене, и его дыхание начало обжигать мою шею.       — Хочу тебя… всего, — ответила я тогда, зарываясь пальцами в его волосы.       И он отдавался мне полностью, подчиняя свою силу моему ритму. Бан уважал моё «нет» так же свято, как и моё «да». Эта немыслимая покорность опасного хищника перед своей добычей была самым высшим проявлением его любви. Парень не просто подстраивался под меня — он создавал вокруг меня мир, где мои желания были единственным законом.       И, вот, вечер медленно опускался на лес, окрашивая сосны в глубокие чернильные тона, и вместе с этими сумерками внутри меня просыпалось то самое сладкое, лихорадочное беспокойство. Я не могла больше спокойно наблюдать за затухающим небом. Ожидание Чана всегда превращало меня в натянутую струну.       Я спустилась на первый этаж, и мои босые ноги почти бесшумно касались прохладного пола. Я буквально не находила себе места: то поправляла и без того безупречные шёлковые подушки на диване, то касалась пальцами лепестков орхидей в зимнем саду, то зажигала тонкие свечи, аромат которых смешивался с запахом камина.       Оставалось дождаться его. Человека, которому я вручила своё сердце. И я снова задумалась о нас. Я единственная видела, как дрожала хладнокровная маска, как ледяной самоконтроль, отточенный годами в мафии, рассыпался в прах при одном взгляде на меня. Это подкупало, очаровывало и сводило с ума. Я чувствовала себя особенной рядом с Чаном.       Сегодня я не хотела быть просто послушной художницей, сидящей дома и ждущей своего мужчину. Я хотела увидеть, как затрещит его ледяной самоконтроль. Поэтому я вернулась в комнату ещё за одним пикантным элементом. Дрожащими пальцами я достала из упаковки тончайшие капроновые чулки. С тихим, едва слышным шелестом я начала медленно натягивать их, чувствуя, как кружевной край плотно обхватывал бедро. Я застегнула подвязки, и в отражении увидела совсем другую себя — девушку, которая знала свою власть над опасным человеком.       И тут внезапно снизу раздался глухой рокот двигателя. Приехал Чан.       Мое сердце тут же пустилось вскачь. Я бросилась к окну: свет фар знакомой машины разрезал ночную тьму леса. Бан вернулся. Обычно я встречала его в прихожей, едва он успевал ввести код на двери, но сегодня… сегодня я не хотела быть послушной.       Я сорвалась с места, но не к выходу, а вглубь квартиры — в личный кабинет Чана. Мои ноги почти бесшумно касались пола, пока я бежала по коридору. Ворвавшись в его обитель, я замерла. Здесь всё пахло Баном: дорогим виски, кожей и тем специфическим ароматом силы, который исходил от него даже в самые редкие минуты покоя.       Я суетливо огляделась, закусывая губу до боли. Куда присесть? В кресло? Нет. На диван? Нет. Я подошла к огромному рабочему столу из дерева. Тяжёлый, массивный, он был точно как сам Чан.       Внизу хлопнула дверь. Сердце замерло на мгновение, а потом забилось с удвоенной силой. Я поспешно забралась на край стола, чувствуя холод поверхности. Поправила халат так, чтобы разрез максимально открывал бедро в чёрном капроне, и медленно, стараясь унять дрожь в коленях, закинула ногу на ногу.       Тяжёлые, уверенные шаги эхом отдавались в коридоре. Всё ближе и ближе. Я снова закусила губу, чувствуя, как внутри всё натягивалось, словно струна. Чан шёл сюда. И я затаила дыхание, не сводя взгляда взволнованных глаз с массивной двери кабинета, приготовилась встретить свою единственную любовь.       Дверь в кабинет бесшумно открылась. Я увидела его — Чан вошёл спокойно, будто точно знал, где меня искать. Он не стал проверять гостиную или спальню. Парень был в своём неизменном классическом костюме, который идеально сидел на его широких плечах, его платиновые волосы были слегка растрепанны, но Чан мгновенно вернул им прилежный вид. Бан окинул меня мимолётным взглядом. Я игриво улыбнулась ему и начала медленно соблазнять его, покачивая ногой, обтянутой чулком. Я видела, как взгляд карих глаз скользнул по моему открытому бедру, но выражение лица оставалось непроницаемым.       Чан подошёл ближе, но держал дистанцию, не касаясь меня. Спокойно, будто это была самая обычная тёплая беседа, он спросил:              — Ты кушала?       Я чуть не цокнула языком от неожиданности. Я здесь сидела в полураздетом виде, пытаясь соблазнить его, а он спрашивал о еде!       — Да, — ответила я, стараясь сохранить игривую интонацию. — И ещё сегодня приходил клининг. Всё было, как ты и сказал.       Чан кивнул и, облокотившись на край стола, скрестил руки на груди. Он даже не смотрел в мою сторону, а его взгляд был устремлен в окно на ночной лес.       — Как настроение? Чем занималась весь день? Не скучала?       Я очень старалась привлечь к себе внимание. Снова повела ногой, шевельнула плечом, позволяя халату слегка сползти, но Бан не реагировал. Он ровно стоял на месте, опираясь пятой точкой на стол, и вёл этот до боли обычный разговор, как будто я была в спортивном костюме и обсуждала погоду. Его хладнокровие бесило и возбуждало одновременно. Я поняла, что эта игра только начиналась, и Чан — мастер контроля, которого мне до жути хотелось победить.       — Я рисовала, — ответила я, понизив голос до вкрадчивого шёпота. — Сегодня в лесу был гость.       Я медленно опустила ладонь на бедро, чувствуя пальцами тонкий узор кружевной резинки чулка. Ткань халата соскользнула, открывая вид на мои ноги, и я плавно приподняла одну из них, демонстрируя изгиб. Чан всё ещё смотрел в окно, но я видела, как напряглась его спина.       — Гость? — переспросил он, и в голосе промелькнула едва заметная тень резкости.       — Олень, — я улыбнулась, наслаждаясь мгновенной реакцией. — Он вышел к самому краю леса, когда я была в зимнем саду. Знаешь, тот олень был такой грациозный… и удивительно смелый.       Мои пальцы медленно поглаживали кружево, поднимаясь чуть выше к обнажённой коже. Я внимательно следила за профилем Чана. Он до сих пор притворялся равнодушным, но его пальцы, сжимавшие край стола, побелели. В нём проснулась та самая жадность, которую я так хотела спровоцировать. Даже мысль о том, что какое-то лесное существо могло безнаказанно наблюдать за мной, задевала мужские собственнические инстинкты.       — Он смотрел на меня, Чан, — продолжала я, растягивая слова. — Не сводил взгляда. Казалось, олень изучал каждую деталь, каждую линию… Мы замерли так на несколько минут. Глаза в глаза. Это было так интимно, так странно…       Я замолчала, позволяя тишине усилить эффект моих слов. Воздух в комнате, казалось, стал гуще. Хладнокровный мафиози, который секунду назад обсуждал мой ужин, медленно повернул голову. Его взгляд, тёмный и тяжёлый, наконец-то упал на меня — на мою руку на бедре, на высоко поднятую ногу и на халат, который едва прикрывал тело. Безупречное лицо оставалось непроницаемым, но в глубине зрачков полыхнуло опасное пламя.       — Не сводил взгляда, значит? — тихо повторил Бан.       Прежде чем я успела ответить, его широкая, горячая ладонь легла мне на колено. Это было первое прикосновение за весь вечер, и оно подействовало на меня как электрический разряд. Крупные пальцы собственнически сжали мою кожу, заставляя перехватить дыхание.       Я довольно улыбнулась, чувствуя вкус победы. Мой план сработал. Его контроль дал трещину, и сквозь неё просочилась его истинная натура — властная и не терпящая конкуренции даже со стороны лесного зверя. Я гордо и победно вскинула нос, глядя прямо в глаза партнёру. Теперь правила игры диктовала я.       Я расплылась в улыбке и подалась вперёд, ласково обхватив его рукав обеими руками. Ткань дорогого пиджака была прохладной и безупречно гладкой, под ней чувствовались стальные мускулы человека, привыкшего к постоянному напряжению.       — Знаешь, мне так нравится играть с тобой, Чан, — прошептала я, заглядывая ему в глаза. В этот момент я не боялась его власти; я знала, что здесь, в этих стенах, он принадлежал мне.       Чан не убрал руку, лишь уголки его губ дрогнули в едва заметной, почти нежной усмешке. Тот холодный мафиози, которого боялся весь город, остался за порогом.       — Я знаю это, Сори, — голос прозвучал низко, вибрируя где-то у меня в груди. — И я готов поддаваться в любой игре, лишь бы это приносило тебе удовольствие.       Его слова были как признание, как добровольная капитуляция. Но я, чувствуя свою безнаказанность, капризно надула губы, изображая обиду, которая на самом деле была лишь жаждой внимания.       — Но ты пришёл слишком поздно, — пробормотала я, не отпуская его руку. — Я так сильно скучала. Дом казался огромным и пустым без твоего присутствия.       Я замерла, когда увидела, как парень начал двигаться. Медленно, с какой-то пугающей и одновременно завораживающей грацией, его величественная фигура начала клониться вниз. Моё дыхание сбилось. Чан, этот всемогущий мужчина, опустился перед моими ногами на одно колено. В этом жесте было столько же преклонения, сколько и скрытой силы. Он посмотрел на меня снизу вверх — взгляд был обещающим, лишённым всякого хладнокровия. Его ладонь лежала на моём колене, а затем парень медленно, почти невесомо, коснулся губами части моего чулка, обвивающей бедро. Я почувствовала, как по телу прошла волна жара. Поцелуи Бана были горячими, влажными; он двигался выше по моей ноге, не обращая внимания на тонкую преграду ткани. Каждый его вдох обжигал кожу через кружево, вызывая внутри меня сладкое, тягучее возбуждение. Я не выдержала и впилась ногтями в своё бедро. Я смотрела на Чана сверху вниз — на его склонённую голову, на широкие плечи, на то, как он, не колеблясь, отдавал себя моей власти. В этот момент я чувствовала себя центром его вселенной. Победная улыбка коснулась моих губ, и я удовлетворённо выдохнула, полностью растворяясь в атмосфере этой интимной тишины, нарушаемой только нашим дыханием.       Парень на секунду замедлился. Его горячее тепло обожгло мою кожу сквозь тонкое кружево, а затем он издал тихий, едва слышный выдох — звук такой глубокой усталости, который он никогда не позволил бы себе издать за пределами этого дома. Он медленно поднял голову, пристроил подбородок на моё колено и закрыл глаза, на мгновение просто замирая в этой тишине.       В этот миг всё моё игривое настроение, вся жажда соблазнения и победы вдруг испарились, уступая место щемящей, почти болезненной нежности. Я смотрела на Чана, и моё сердце сжалось. При свете камина я отчётливо увидела тени под его закрытыми глазами и тонкие, едва заметные вены, проступившие на лбу от бесконечного напряжения и недосыпа.       Этот человек ворочал судьбами города, он был хладнокровным щитом и мечом, но сейчас просто грелся в лучах моего тепла, как израненный зверь, нашедший убежище. Я знала, что Чан никогда не скажет мне «нет». Даже если бы он падал с ног, парень бы пошёл за мной, готов был радовать меня, отдавать последние силы, лишь бы увидеть мою улыбку. Но именно это знание заставило меня остановиться. Как бы сильно я ни хотела его сейчас, чувствуя кожей близость, моё желание увидеть его отдохнувшим было намного сильнее. Я поняла, что сегодня я готова была не брать, а отдавать. Я протянула руку и кончиками пальцев аккуратно коснулась мощного подбородка, заставляя Чана приподнять голову и взглянуть на меня. Его взгляд был затуманенным, тяжёлым от страсти и изнеможения одновременно.       — Я очень хочу тебя, Чан, — прошептала я, и это была чистая правда. — Но сегодня тебе стоит отдохнуть. Твоя усталость… я чувствую её каждой клеточкой.       Он желал что-то возразить, его губы разомкнулись, но я мягко приложила палец ко рту, призывая к молчанию.       — Давай просто примем вместе расслабляющую ванну, — предложила я, смягчая голос до ласкового полушёпота. — Насладимся этой тишиной. К тому же… посмотри, краска на моих пальцах совсем застыла, пока я ждала тебя. Мне нужно, чтобы ты помог мне её отмыть.       Я видела, как в глазах напротив вспыхнула благодарность, смешанная с невероятным обожанием. Бан не привык, чтобы о нём заботились так просто и искренне, не требуя ничего взамен. Напряжение в мужских плечах начало медленно спадать, и атмосфера вокруг нас из обжигающе-страстной превратилась в уютную, глубокую и бесконечно интимную. В этот вечер нам не нужны были слова или действия — нам нужно было просто быть друг у друга.       Чан медленно поднялся, и прежде чем я успела осознать это, его сильные руки подхватили меня, словно я ничего не весила. Я невольно вскрикнула от неожиданности, а затем залилась негромким смехом, обвивая крупную шею руками. Мои пальцы, испачканные в краске, едва касались воротника, но это совершенно не волновало Бана. Я вглядывалась в красивое лицо — усталость залегала тенями под глазами, но в уголках губ заиграла та самая редкая, едва уловимая улыбка, которую он дарил только мне.       — Раз уж я получил «выходной», — голос прозвучал с хрипотцой, — сначала я хочу взглянуть на то, что заставило мои любимые руки так сильно испачкаться. Кто этот виновник, занявший твои мысли сегодня?       Бан не дожидался ответа. Он уверенным шагом понес меня через полутёмные коридоры в сторону мастерской.       Когда мы вошли, запах краски и разбавителя окутал нас, смешиваясь с ароматом парфюма Чана. Огромное панорамное окно открывало вид на лес, залитый лунным светом, а посреди комнаты, под холодным сиянием ламп, стоял мольберт. Чан бережно усадил меня на край тяжёлого деревянного стола. Я чувствовала холод дерева бёдрами и тепло мужского тела, когда Бан встал справа от меня, не спеша отстраняться. Он повернул голову к холсту, на котором замер тот самый олень — гордый, почти мистический зверь с волшебным взглядом.       — Сори… — Чан замолчал на мгновение, внимательно изучая мазки. — Твоя техника стала более живой. Ты не просто рисуешь, ты крадешь частичку реальности.       Я довольно прикусила губу, пока меня осыпали комплиментами.       — Но мне не нравится, как он на тебя смотрит, — выдал Чан тем самым тоном, которым, вероятно, отдавал приказы своим людям. — В этом взгляде слишком много обожания. Если бы я встретил его в лесу, я бы спросил с него за такую дерзость.       Я не выдержала и громко рассмеялась, запрокинув голову. Его мафиозная натура проявлялась даже в отношении к живописи, и это было до безумия очаровательно.       — Ты ревнуешь меня к картине? — я игриво подняла ногу и слегка, почти невесомо, пихнула колено в бедро Бана, уличая в глупом подколе. — Серьёзно, господин мафиози? Он всего лишь лесной зверь, пойманный на холст!       Чан перехватил мою ногу, не давая её опустить. Его ладонь медленно скользнула по икре, поднимаясь к колену. Парень посмотрел на меня, и в этом взгляде больше не было усталости — только всепоглощающая, жадная нежность.       — Для меня не существует «всего лишь», когда дело касается тебя, Сори, — тихо ответил он.       Я притянула его к себе, не давая отстраниться. Мои руки, всё ещё хранившие едва уловимый запах красок и разбавителя, скользнули вверх по широким плечам и почти сомкнулись на шее. Я слегка запустила пальцы в густые волосы, чувствуя их мягкость, и властно, но с бесконечной нежностью заставила Чана поднять голову и встретиться со мной взглядом.       Партнёр послушно подчинился. Его руки, тяжёлые и надёжные, собственнически обхватили мою талию, притягивая меня к самому краю стола, так что между нами не осталось даже миллиметра воздуха. Я видела, как в тёмных глазах, ещё секунду назад холодных и расчётливых, вспыхнуло чистое, ничем не прикрытое обожание.       Когда мужские губы коснулись моих, мир вокруг мастерской просто перестал существовать. Это был глубокий, тягучий поцелуй, в котором смешались вкус терпкого виски, оставшегося на губах Чана после работы, и сладость моего ожидания. Он целовал меня так, будто я была самым хрупким и ценным произведением искусства в его коллекции, но при этом в движениях чувствовалась скрытая мощь человека, который никогда не отпускает то, что принадлежит ему. Я ощущала, как ладони на моей талии обжигали даже через ткань халата. Я держала парня за шею, слегка сжимая пальцы, утверждая свою власть над этим опасным мужчиной. В этот момент он не был мафиози, он был моим Чаном, который искал спасения в моих объятиях.       Наше дыхание стало общим, рваным и горячим. Поцелуй становился всё более настойчивым, чувственным, заставляя меня забыть о краске на пальцах, о панорамных окнах и о том, что происходило за пределами этого дома. Я чувствовала ответную реакцию — то, как Бан прижимался ко мне, как его пальцы чуть сильнее впивались в мою кожу. В этой близости было столько интима и невысказанных слов, что у меня кружилась голова. И когда парень на секунду отстранился, чтобы перевести дыхание, его лоб прижался к моему. Я наслаждалась моментом нашего абсолютного единения в тишине мастерской, залитой лунным светом. Мои пальцы, всё ещё слегка измазанные в краске, нежно погладили его затылок.       — Ванна, — прошептала я, стараясь придать голосу твёрдость, хотя колени у меня до сих пор подкашивались. — Мы договорились, Чан. Никаких дел, никакой работы и… никакой чрезмерной страсти. Сегодня мы просто отдыхаем.       Бан негромко рассмеялся — этот звук, низкий и вибрирующий, отозвался где-то в солнечном сплетении. Мафиози ничего не ответил, лишь крепче подхватил меня под бёдра и, словно я была величайшим сокровищем, которое он только что украл из музея, направился к ванной комнате.       Там всё было пропитано тем самым спокойствием, которого мне так не хватало. Стены, выложенные безупречной плиткой, мягко отражали приглушённый свет ламп. Но центром этого пространства была она — массивная, величественная ванна бежево-персикового оттенка, вытесанная из кусков камня. Она казалась тёплой даже на вид. Чан осторожно поставил меня на ноги на мягкий коврик, но не спешил отпускать мою талию.       — Знаешь, Сори, — заговорил он, и в его голосе снова проснулись те самые стальные нотки, которые парень обычно приберегал для своих врагов, но сейчас они звучали почти ласково. — В моём мире приказы не обсуждаются. Но ты — единственный человек, чьё «мы договорились» звучит для меня как высший закон.       Я обернулась к нему, лукаво прищурившись, и потянулась к узлу его галстука.       — Значит, господин мафиози сегодня в полном моём распоряжении? — я медленно начала расслаблять тугой узел. — Никаких звонков от «семьи»? Никаких срочных встреч?       — Сегодня ночью мой мир сузился до размеров этой комнаты, — ответил Бан, накрывая мою ладонь своей. Его кожа была горячей, контрастируя с прохладной тканью галстука. — И если кто-то посмеет нас побеспокоить… им лучше надеяться, что я буду слишком расслаблен, чтобы лично с ними разбираться.       Я тихо рассмеялась, освобождая его от оковы официального стиля. Воздух в ванной постепенно наполнялся паром, смешиваясь с ароматом масел и лесной свежести, доносившейся из приоткрытого окна.       — Смотри, — я подняла свои руки, демонстрируя пальцы, на которых уже застыли пятна лазурной краски. — Я так увлеклась этим оленем, что совсем забыла о чистоте.       Чан взял мою ладонь, внимательно рассматривая испачканные подушечки пальцев. Он поднёс её к своим губам и едва коснулся дыханием.       — Краска — это мелочи, — негромко ответил мафиози, глядя мне прямо в глаза. — Главное, чтобы на твоей душе не было никаких пятен. А с остальным я помогу тебе справиться.       В его словах было столько скрытого смысла и заботы, что я на мгновение замерла. Он действительно оберегал меня всего вокруг.       Атмосфера интима стала почти осязаемой, обволакивая нас вместе с паром, пока вода с тихим шумом заполняла каменную ванну. Звук создавал фон, отсекая нас от остального мира. Пар тонкими завитками поднимался вверх, оседая каплями на прохладной плитке. Я подошла к Чану вплотную. Мои пальцы осторожно потянулись к пуговицам его рубашки.       Я помогала ему освободиться от брони. Сначала тяжёлый пиджак, пахнущий порохом и дорогим алкоголем, затем рубашка. С каждой снятой вещью парень словно становился на несколько тонов мягче, теряя свою пугающую ауру власти. Когда я коснулась широких обнажённых плеч, Чан прикрыл глаза, шумно выдыхая, и я почувствовала, как под моими руками перекатывались его тугие мышцы.       Затем настала моя очередь. Чан действовал медленно, с тем самым пугающим спокойствием, которое в нём так восхищало. Любимые крупные ладони легли мне на плечи, и я почувствовала, как шёлковый халат поддался движению. Ткань плавно скользнула вниз по моим рукам, опадая к ногам невесомым облаком. Бан не торопился: его взгляд медленно изучал меня, как самую ценную картину в жизни.       — Ты прекрасна, — негромко сказал он. — Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я забываю, как дышать.       Я лукаво улыбнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе:       — Даже когда я в краске и с растрёпанными волосами?       — Особенно тогда, — отрезал парень, и в его голосе прозвучала та самая собственническая нотка. — Потому что в такие моменты ты принадлежишь только искусству и мне.       Вода уже почти заполнила персиковую ванну. Чан отступил на шаг и галантно, словно мы были на королевском приёме, а не в ванной комнате, протянул мне руку ладонью вверх. Я вложила свою ладонь в его, и он тут же запечатлел нежный, но властный поцелуй на моих костяшках.       — Сначала ты, — скомандовал мафиози мягко, но не терпя возражений.       Я осторожно ступила в тёплую воду. Камень ванны был удивительно приятным. Вода обволокла тело, снимая напряжение дня. Вслед за мной в ванну опустился Чан. Он пристроился у края, откинувшись на спинку и вольно положив свои мощные руки на бортики по бокам. Парень выглядел как истинный хозяин этого места — расслабленный, величественный и бесконечно опасный даже в моменты покоя. Его взгляд был прикован ко мне, и я чувствовала, как в этой влажной, пропитанной паром атмосфере, наше уединение становилось чем-то почти сакральным.       Я потянулась к небольшому мраморному столику у стены и нащупала там свою любимую заколку-краб. Собрав волосы в небрежный пучок на затылке, я оставила несколько непослушных прядей обрамлять лицо.       Ванная комната становилась всё жарче, воздух густел от пара и ароматов эфирных масел. Я повернулась в воде и медленно, с улыбкой, которую не могла сдержать, придвинулась ближе к Чану. Он продолжал сидеть неподвижно, откинувшись на спинку каменной ванны. Я прижалась к нему, чувствуя широкую, твёрдую грудь за своей спиной, а затем устроилась так, что мои ягодицы коснулись его бёдер.       Мощное тело было выдающим его с головой — я чувствовала, как под водой крупный член начал постепенно твердеть. Бан пытался сохранять хладнокровие на лице, но физиология была сильнее его масок.       — Ну вот, — рассмеялась я, поправляя несуществующую прядь волос. — Теперь я готова к банным процедурам.       Я слегка поёрзала на месте, наслаждаясь тишиной и мужской реакцией. Это было так весело — наблюдать, как этот могущественный мафиози терял контроль из-за меня.       — Вода идеальная, — промурлыкала я, облокотившись спиной о его грудь и запрокинув голову назад, чтобы увидеть каменное лицо. — А знаешь, что самое главное?       Чан посмотрел на меня своим тяжёлым взглядом.       — Что? — его голос был низким.       — Что я здесь, с тобой, — я снова слегка подвинулась. — И никто: ни один олень, ни один человек с твоей работы, не может этому помешать.       Я почувствовала, как мужские руки на бортиках сжались. Бан не двигался, его лицо оставалось непроницаемым.       — Ты очень дерзкая сегодня, — тихо произнёс он.       Я звонко рассмеялась.       — А я люблю огонь, Чан. особенно твой.       Я продолжила ёрзать, прижимаясь ягодицами к его паху, чувствуя, как тело выдавало Бана. Мои движения были плавными, дразнящими. Я прикусила губу, наблюдая за реакцией краем глаза.       — Чан… — прошептала я, и в моём голосе не было и следа каприза, только чистое желание.       Я чувствовала, как по моей коже стекали капли горячей воды, смешиваясь с паром, который окутывал нас плотным коконом. Моя спина была плотно прижата к горячей груди, и я каждой клеточкой ощущала ритм сердца. Я провоцирующими движениями вела ягодицами по мужским бёдрам, дразня и играя. Затем запрокинула голову ещё сильнее, так что мои мокрые пряди коснулись лица с хладнокровным выражением. Прикусив губу, я выпустила томный, дрожащий вздох прямо ему в шею.       — Чан… ты такой горячий, — прошептала я, чувствуя, как его дыхание обжигало моё ухо. — Неужели великий мафиози не может справиться с одной маленькой художницей?       Я смотрела за тем, как его ладони, лежащие на бортиках, сжались так сильно, что камень, казалось, вот-вот треснет. Чан был на пределе. Но именно в этот миг я, ловко скользнув в воде, оторвалась от него.       Я отплыла на середину ванны, оставляя между нами пространство, наполненное лишь паром и невысказанным электричеством. Чан замер, его рука тяжело опустилась в воду, создавая небольшую волну. Мужской взгляд, тёмный и затуманенный страстью, впился в меня с немым вопросом и едва скрываемым рычанием. Я обернулась и весело рассмеялась, глядя на обескураженное лицо.       — Нет-нет, господин мафиози, — я лукаво погрозила ему пальцем, на котором всё ещё виднелись следы синей краски. — Мы договорились: сегодня у тебя выходной. Твои вены на лбу говорят мне, что тебе нужно расслабиться, а не тратить последние силы.       Чан томно выдохнул, пытаясь вернуть себе хотя бы крупицу своего знаменитого хладнокровия.       — Сори, это… это жестоко даже по моим меркам, — хрипло произнёс он.       — Это забота, — парировала я, расправляя плечи и наслаждаясь его взглядом. — Твоё тело заслуживает передышки, даже если оно готово к продолжению. К тому же… — я хитро прищурилась, — я хочу, чтобы завтра ты был полон сил. А сейчас… обещанная ванна. Возьми губку, Чан. Мои пальцы сами собой не отмоются.       Я протянула ему руку, капризно и одновременно нежно глядя на него снизу вверх, ожидая, когда Бан примет правила моей игры. Чан медленно подался вперёд, взял ладонь в свою большую, сильную. Он поднёс к коже мягкую губку и начал нежно, с невероятной заботой оттирать краску с моих пальцев. Его движения были точными, но удивительно ласковыми.       — Ты использовала синий, — тихо пробормотал Бан, сосредоточившись на кончике моего указательного пальца. — Цвет тоски и глубины. Ты тосковала сегодня?       — Немного, — призналась я, глядя, как исчезали последние следы краски. — Дом кажется таким пустым, когда тебя нет.       Закончив с одним пальцем, мафиози поднёс мою ладонь к своим губам и легко, почти невесомо поцеловал каждый кончик пальцев, а затем и центр ладони. От этого простого жеста по телу пробежала волна тепла. В карих глазах читалась нежность, которую он так старательно скрывал от всех, кроме меня.       — Ты знаешь, что ты здесь в безопасности, Сори, — сказал парень, приступая ко второй руке. — Я позаботился обо всём.       — Я знаю, Чан, — вздохнула я, наслаждаясь его прикосновениями. — Но иногда… иногда…       Он замедлился. Его взгляд стал тяжёлым, в нём появилась та самая сталь, которую я слышала в голосе, когда Бан говорил о работе.       — Ты под моей защитой. Это твой дом.       — Дом без права выбора — это не дом, Чан, — мои слова прозвучали тише, но в них была горечь. Я отдёрнула руку от его ладони. — Я благодарна тебе за всё… но…       Напряжение в ванной комнате мгновенно стало осязаемым. Чан резко откинулся назад, погружаясь в воду до уровня груди, и принял свою обычную позу — руки широко расставлены на бортиках ванны, тело неподвижно и властно. Он стал величественным, непроницаемым королём в своей каменной ванне.       — Твоя безопасность — это не предмет для обсуждения или компромиссов, — отрезал Чан своим командным голосом, в котором не было и следа былой нежности.       Я продолжала сидеть в центре ванны, обиженно поджав губы. Тишина между нами стала давящей, и я уже почти пожалела, что завела этот разговор. Но Чан не был бы собой, если бы не умел мастерски менять правила игры. Он наблюдал за мной и неспешно начал действовать, выждав момент. Внезапно его рука, тяжёлая и тёплая, легла мне на затылок. Длинные пальцы грубовато, но цепко вонзились в мой небрежный пучок. Я вздрогнула и хотела было возмутиться, но Бан вдруг замер, и его лицо приняло выражение предельной сосредоточенности, граничащей с испугом.       — Сори, подожди… — прошептал он, и его голос прозвучал так серьёзно, что у меня внутри всё похолодело. — Не шевелись.       — Что такое? — я замерла, боясь даже вздохнуть. — Чан, ты меня пугаешь. Там паук? Или что-то другое прицепилось?       Парень начал быстро и лихорадочно копаться в моих волосах, перебирая влажные пряди. Его брови сошлись к переносице, а взгляд стал острым, как у хищника, обнаружившего чужака.       — Поверить не могу… — выдохнул мафиози, и в его глазах блеснуло неподдельное удивление. — Как оно здесь оказалось?       — Да что там?! — я уже была готова выскочить из воды, сердце бешено колотилось в груди.       Чан резко выдернул заколку, и мои волосы тяжёлым влажным каскадом рассыпались по плечам и спине, обжигая кожу прохладой. Бан поднёс руку, раскрыл ладонь, показывая мне… пустоту. А затем медленно, с той самой редкой и нежной улыбкой, посмотрел мне в глаза.       — Моя любовь, Сори, — тихо признался он. — Она пробралась даже сюда и запуталась в твоих прядях. Я просто не мог оставить её в заточении этого пучка.       Я на мгновение лишилась дара речи, глядя на этого опасного, властного мужчину, который только что разыграл целый спектакль ради глупой шутки. Мой испуг мгновенно сменился облегчением и волной неконтролируемого смеха.       — Негодяй! — я со смехом толкнула его в плечо. — Я чуть сердце не выронила! Ты невыносим, Бан Чан!       Но тут же я потянулась к нему, лукаво сощурив глаза и вытянув губы, словно для самого нежного поцелуя в мире. Чан замер, его взгляд потемнел, он подался вперёд, явно ожидая награды за свою выходку. Но в последнюю секунду я резко зачерпнула горсть пушистой пены и точным движением оставила её прямо на кончике идеально ровного носа напротив.       — Это тебе за мой испуг! — торжествующе объявила я.       Чан застыл с белым облаком на лице, выглядя при этом до безумия комично и всё ещё величественно. Секунду он смотрел на меня, а потом в его глазах заплясали черти.       — Ах так? — голос вибрировал от смеха. — Война, значит?       Он зачерпнул пены обеими руками и устроил настоящий «снегопад» прямо над моей головой.       — Это за оленя, — сказал он, улыбаясь.       — А это за мои права! — крикнула я, кидая пену ему на грудь.       Я взвизгнула, пытаясь закрыться руками, и отразить очередную пенную атаку. Но Чан продолжал, и мне пришлось в ответ запустила в него целую лавину мыльных пузырей. Через минуту вся ванная комната была заполнена летящей пеной. Мы смеялись так сильно, что эхо отражалось от каменных стен. Пена была везде — на моих плечах, на его волосах, на бортиках ванны. В этот момент все наши ссоры и недомолвки растворились в этом безумном, детском веселье, оставляя только нас двоих в нашем маленьком, защищённом мире.       Постепенно веселье сошло на нет. Смех утих, дыхание выровнялось. Пена, которую мы так старательно разбрасывали, оседала, оставаясь лишь в воде и на наших телах. Тишина вернулась в ванную комнату, но теперь она была другой — уютной, наполненной теплом и близостью. Я подплыла к Чану и прижалась к его широкой, мокрой груди. Тихое сердцебиение было ровным, успокаивающим. Моя нога, согнутая в колене, торчала из воды, но я больше не думала о соблазнении. Я просто хотела быть рядом с ним.       Чан обнял меня. Одна его рука легла чуть выше моего живота, на грудь, прижимая меня ближе к себе. Вторая ласково коснулась плеча, погладила ключицу и остановилась, кончиками пальцев касаясь чувствительной впадинки между ключицами. Такие прикосновения были невероятно нежными, без всякой властности или страсти. В них была только чистая, безусловная забота. Я почувствовала себя отдыхающей после трудного дня. Несмотря на то, что именно Чан сегодня работал допоздна, именно он был измотанным, вся его энергия сейчас была направлена на моё спокойствие. Парень заботился обо мне через действия — через эти ласковые прикосновения, через тепло своего тела, через неподвижное присутствие рядом. А взгляд карих глаз, устремлённый на меня, был мягким и любящим. Я чувствовала себя самой желанной и в то же время самой оберегаемой женщиной в мире. Ласковые касания Чана и тишина вокруг успокоили меня окончательно. Глаза стали медленно закрываться. Последнее, что я почувствовала, прежде чем провалиться в глубокий сон, — это губы, невесомо коснувшиеся моего лба. Я уснула в любви и полной безопасности, зная, что пока Чан рядом, мне ничего не угрожало.

***

      Я проснулась, когда яркие солнечные лучи уже вовсю заливали спальню, пробиваясь сквозь панорамные окна и заставляя грани стеклянного дома сиять. Первым делом я зажмурилась, ещё храня в памяти обрывки сладкого сна, и инстинктивно потянулась рукой вправо, надеясь коснуться горячего плеча или почувствовать мерное дыхание Чана.       Но мои пальцы наткнулись лишь на прохладный шёлк простыней. Я открыла глаза и медленно оглядела пустую комнату. Его не было. Подушка рядом со мной была идеально взбита, словно на ней никто и не лежал, и только едва уловимый аромат парфюма — смесь дорогой кожи и сандала — напоминал о том, что всё это мне не приснилось.       Сердце сжалось от привычной, тягучей тоски. Я села в постели, обхватив колени руками, и уставилась на вековые кедры за стеклом. Вчерашний вечер в ванне казался теперь каким-то далёким, почти нереальным видением. Я вспомнила, как нежно парень оттирал краску с моих пальцев, как баюкал меня в своих руках, позволяя забыть о том, кто он и кто я в этом доме. Я заснула в абсолютном ощущении любви и безопасности, прижатая к груди, слушая ритм сердца любимого… Но я никогда не могла в этих объятиях проснуться.       Это была наша негласная, жестокая закономерность. Ночью он принадлежал мне — хладнокровный мафиози превращался в заботливого мужчину, который грел мои руки и шептал нежности. Но с первыми лучами солнца маска возвращалась на место, и дела «семьи» забирали его раньше, чем я успевала сказать «доброе утро».       Я вытянула руку и медленно провела ладонью по второй части кровати. Там было холодно. Ни капли тепла, ни следа его присутствия. В этом огромном, роскошном доме, построенном из камня и стекла, я снова осталась один на один со своим творчеством и ожиданием. Чувство защищенности, которое Бан так старательно выстраивал вчера, начало медленно трескаться, уступая место осознанию моей изоляции. Я была сокровищем, самой ценной картиной, запертой в идеальной раме, но сейчас мне больше всего на свете хотелось просто увидеть парня спящим рядом, без всех этих тайн и опасных дел, которые всегда стояли между нами.       Я умылась холодной водой, надеясь, что она смоет ночную нежность и утреннюю горечь, но грусть осела внутри липким туманом. Я почистила зубы, глядя в зеркало отсутствующим взглядом, и оделась в просторный домашний костюм, даже не заботясь о том, как выглядела. В этом огромном стеклянном доме, пронизанном светом, я чувствовала себя бесцветным пятном.       Завтрак, оставленный для меня, был безупречен, но аппетит пропал. Я сидела за столом, подперев голову рукой, и вяло ковырялась палочками в еде. Тяжёлый вздох то и дело вырывался из груди, разбиваясь о безупречную тишину кухни. Я думала о Чане. О том, что он всегда был рядом ночью, но исчезал с рассветом. Парень никогда, ни разу не брал выходной, чтобы просто провести со мной целый день — от рассвета до заката. Весь его мир вращался вокруг мафии, стратегий и приказов, а я была лишь тихой гаванью, в которую он заходил на стоянку.       «Почему он не может просто остаться?» — думала я, и обида кольнула сердце.       Внезапно мои пальцы разжались, и палочки с громким стуком упали на дорогую столешницу, а затем отскочили на пол. Я замерла, поражённая внезапной, почти детской идеей. Мои глаза расширились. Если я заболею… если мне станет действительно плохо, Чан ведь не сможет меня оставить? Бан так отчаянно заботился о моей безопасности и здоровье, он буквально трясся над каждой моей царапиной. Если я притворюсь, что у меня жар или сильная слабость, он отменит все свои встречи. Любимый останется здесь, со мной.       Я закусила губу, чувствуя, как внутри разгорался азарт. В конце концов, что случится с их миром мафии, если этот мафиози пропустит один день? Небо не упадет на землю, а мне он был нужен сейчас больше, чем «семье».       Я решила: я «заболею». Словно наивный ребёнок, я верила, что эта маленькая ложь — единственный способ получить то, чего я жаждала больше всего на свете: его безраздельное внимание на целых двенадцать часов. Я поднялась со стула, уже придумывая, как побледнее накрасить лицо и какую слабость изобразить в голосе, когда Чан вернётся домой.       Я потратила добрых полчаса, чтобы создать образ «больного человека». Немного пудры, чтобы лицо казалось бледным, капля розовых теней вокруг глаз для эффекта усталости и распущенные, хаотично разбросанные по подушке волосы. Я легла на диван в гостиной — на самое видное место, мимо которого Чан никак не смог бы пройти. Окна в пол отражали серое небо, добавляя сцене нужного драматизма.       Когда входная дверь тихо щёлкнула, я прикрыла глаза и издала самый жалобный вздох, на который была способна. Шаги Чана были тихими. Он не бежал, не суетился. Я чувствовала, как мафиози приблизился и остановился прямо надо мной. Воздух вокруг него всегда казался тяжелее и холоднее. Я заставила свои ресницы дрогнуть и медленно, с видимым трудом открыла глаза. Бан стоял рядом и смотрел на меня сверху вниз. На его лице не было паники — только глубокое, почти пугающее спокойствие.       — Чан… — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал надтреснуто. — Кажется, мне совсем нехорошо.       Он молчал несколько секунд, изучая меня взглядом опытного стратега, который привык распознавать ложь в глазах опаснейших врагов. Затем мафиози медленно наклонился, но не для того, чтобы в ужасе подхватить меня на руки. Он приложил тыльную сторону ладони к моему лбу.       — Странно, — негромко констатировал факт парень. Его голос вибрировал от скрытой иронии. — Кожа прохладная, пульс на сонной артерии ровный, а взгляд… слишком ясный для человека с лихорадкой.       Я попыталась отвернуться, напустив на себя еще больше обиженной слабости.       — У меня просто… всё болит. Слабость такая, что я даже руки поднять не могу.       Чан усмехнулся — этот звук был похож на тихий шелест бумаги. Он сел на край дивана, нарушая мою идеальную композицию.       — Знаешь, Сори, — он аккуратно заправил выбившуюся прядь мне за ухо, и его пальцы задержались на моей щеке чуть дольше необходимого. — Тебе стоит помнить, что я зарабатываю на жизнь тем, что читаю людей. Я видел страх смерти у тех, кто действительно умирал. И он выглядит не так эстетично, как твоя поза для портрета.       Я замерла, понимая, что мой план с треском провалился, даже не успев начаться.       — Ты слишком сильно старалась, — продолжал Бан, и в его глазах блеснуло что-то похожее на нежность, смешанную с торжеством. — Тени под глазами нанесены слишком симметрично. Художник в тебе победил актрису.       Я надула губы и резко села, забыв о своей «немощи». Вся моя игра рассыпалась в прах под пронзительным взглядом проницательного мафиози.       — И давно ты понял? — буркнула я, чувствуя, как щёки начинали гореть — теперь уже от настоящего румянца.       — Ещё когда открыл дверь и не услышал звука работающего телевизора или шороха страниц, — он сложил руки на груди, величественно наблюдая за моим поражением. — Ты слишком тихая, когда чего-то хочешь.       Я поджала губы, чувствуя себя пойманным на месте преступления ребёнком. Такая шалость и не удалась! Мой взгляд опустился на мужские руки, и я невинно, словно преданный щеночек, посмотрела на него снизу вверх.       — Я просто… я так сильно скучала по тебе весь день, Чан, — призналась я, и мой голос дрогнул от искренности. — Мне казалось, что если я заболею, мир мафии на мгновение замрёт, и ты сможешь остаться со мной. Хотя бы на один день. Только ты и я, без звонков и этих бесконечных тайн.       Чан тяжело вздохнул, и лицо парня смягчилось. Он протянул руку и нежно погладил меня по щеке, его большой палец медленно очертил контур моих губ.       — Сори, ты же знаешь, — тихо заговорил Бан, и в голосе прозвучала горькая правда жизни. — В моём мире выходной — это непозволительная роскошь. Если я исчезну на день, образуется вакуум, который тут же захотят заполнить другие. И это будет опасно, в первую очередь для нас.       Я печально кивнула, понимая, что его слова — не оправдание, а суровая реальность нашего мира, где власть в мафии удерживалась железной хваткой.       — Но, — он чуть склонил голову, и в его глазах блеснула искра, — если тебе так нужно моё внимание, я обещаю, что не сомкну глаз всю эту ночь. Мы проведем её вместе, до самого рассвета.       Я испуганно вскинула голову и схватила парня за руку.       — Нет! Чан, я не хочу, чтобы ты так изматывал себя. Если ты не будешь спать из-за меня, ты станешь невнимательным на работе. А если с тобой что-то случится… если ты совершишь ошибку из-за недосыпа… — мой голос сорвался, и я прижалась лбом к мужскому плечу. — Тогда никто больше не придёт ко мне в этот дом. Я останусь совсем одна.       Чан на мгновение замер, явно тронутый моей почти детской, но такой глубокой тревогой за него. Он обхватил лицо ладонями, заставляя снова посмотреть на него, и на губах заиграла та самая, особенная улыбка, от которой у меня по телу пробежали мурашки. Бан придвинулся вплотную к моему уху так, что я почувствовала жаркое дыхание на своей коже.       — Знаю, как развеять твою тоску, моя маленькая художница, — прошептал он тихо, а его слова предназначались только мне. — Я обещал отдых, но раз уж ты так жаждешь моего внимания… сегодня я выложусь на полную силу в нашей постели. Я заставлю тебя забыть о том, что такое скука.       Я почувствовала, как жар заливал мои щёки, а сердце пустилось вскачь. Его голос вибрировал от предвкушения и скрытой власти, давая понять, что эту ночь я запомню надолго. Его слова стали искрой, мгновенно превратившей тлеющее внутри напряжение в настоящий пожар. Я почувствовала, как пересохло в горле, а дыхание стало рваным. Весь мир вокруг сузился до мужской фигуры, до запаха сандала и этой обещающей тьмы в хитрых глазах.       Чан резким движением начал стягивать с себя пиджак, и я, забыв о своей недавней «немощи», торопливо бросилась ему помогать. Мои пальцы дрожали, путаясь в дорогой ткани, пока одежда не полетела на пол. Воздух в гостиной стал густым, пропитанным нашим взаимным влечением. Томные, возбуждённые вздохи эхом отдавались в тишине дома.       Мои губы, пухлые и влажные, замерли в миллиметре от неотразимого лица. Я ждала прикосновения Бана как спасения. И Чан не заставил ждать. Он завладевал моим ртом рывками, жадно и властно, словно забирал то, что принадлежало ему по праву. Смачные звуки поцелуев объяли комнату. Это не были нежные поцелуи — это была стихия, сметающая всё на своем пути. Я невольно застонала прямо в губы, чувствуя, как внутри всё сладко сжималось. Мои ладони скользнули под белую рубашку, впиваясь ногтями в горячую кожу спины. Я извивалась в мужских руках, стремясь стать к Чану ещё ближе, раствориться в его силе.       Я осталась в нижнем белье, которое едва скрывало дрожь моего тела от нетерпения, и спустилась на пол. Рука очертила идеальные кубики пресса, соскользнула ниже. Я сдавленно дышала, расстегнула брюки и выпустила член Чана на свободу. А затем медленно наклонилась, и мои пальцы нежно обхватили плоть, усыпанную венами, слегка сжимая и поглаживая. Я видела, как Чан судорожно втягивал воздух, когда моё дыхание коснулось самой чувствительной кожи. Я намеренно медлила, наслаждаясь моментом. Провела языком влажную дорожку вдоль всего ствола, собирая капли горячего и влажного желания. Мои губы приоткрылись, принимая член в горячий плен, а руки продолжали ласкать основание. Я двигалась осторожно, смакуя каждую секунду, ловя каждый хриплый стон, срывавшийся с пухлых губ мафиози.       Мои глаза были закрыты, я полностью отдалась процессу, чувствуя, как между нами нарастало невыносимое напряжение. Заглатывая достоинство всё глубже, я ускорилась, стонала, и от этих стонов вибрация передавалась Чану. Рука парня нашла мою голову, а пальцы страстно запутались в волосы. Я намокла, в вспотела, стала задыхаться, но не остановилась. Мои движения становились всё более уверенными; я знала, что в этот момент полностью владею им, заставляя хладнокровного мужчину терять остатки сдержанности.       Но именно тогда, когда мир готов был взорваться, резкий, пронзительный звонок телефона разрезал тишину гостиной. Чан вздрогнул, и его лицо мгновенно стало серьёзным. Я отстранилась, прикрыла влажный рот рукой. Парень отдалился, тяжело дыша, и выхватил телефон из кармана пиджака, лежащего на полу.       — Говори, — коротко бросил Бан в трубку. Его голос мгновенно стал ледяным, тем самым голосом мафиози, которого боялись враги. — Да… Я понял. Буду через сорок минут. Подготовьте всё.       Он сбросил вызов и на секунду замер, глядя в одну точку. Я сидела на полу у его ног, растерянная, с пылающим лицом, чувствуя себя так, будто меня ударили.       — Чан… — я предательски посмотрела на него снизу вверх, и в моих глазах заблестели слёзы обиды. — Пожалуйста, не уходи. Ты же обещал. Ночью ты принадлежишь мне. В этом доме нет никакой мафии, только мы. Пожалуйста…       Я прижалась щекой к его бедру, пытаясь удержать Бана, вернуть то тепло, которое только что нас окутывало. Но Чан уже начал действовать. Он мягко, но решительно отстранил меня и поднялся.       — Прости, Сори, — парень быстро поднял с пола рубашку и начал застёгивать пуговицы, его пальцы двигались с пугающей скоростью. — Это не терпит до утра. Если я не поеду сейчас, у нас обоих может не быть завтра.       — Всегда работа, всегда они! — я сорвалась на крик, оставаясь сидеть на ковре в тонком нижнем белье, чувствуя себя беззащитной и брошенной.       Чан подошёл ко мне, когда уже был наполовину одет. Он опустился на колено, взял моё лицо в ладони и притянул к себе, запечатлев на моих губах короткий, но обжигающе горький поцелуй.       — Жди меня, — тихо приказал парень, и в его взгляде на долю секунды мелькнуло сожаление. — Я вернусь, как только смогу.       Он поднялся, накинул пиджак и, не оборачиваясь, вышел в ночь. Щелчок замка прозвучал для меня как приговор. Я осталась одна в огромной гостиной, окружённая роскошью, которая без него внезапно стала ледяной и бессмысленной.       Я рухнула на диван, на то самое место, где несколько минут назад мы плавились от страсти, и сжалась в комок. Я обхватила свои колени, пытаясь согреться, но дрожь шла изнутри. Горькие, обжигающие слёзы хлынули из глаз, застилая всё вокруг. Это была не просто обида — это была давящая, удушающая пустота. Внезапно меня накрыло чувство омерзения. Я с силой, почти брезгливо, вытерла рот тыльной стороной ладони, стирая остатки его вкуса и нашего сорванного поцелуя. В этот момент я ощутила себя не любимой женщиной, не художницей и даже не ценным трофеем, а просто удобной вещью, которую отложили в сторону, стоило зазвонить телефону.       «Я просто игрушка для перерывов между убийствами и сделками», — эта мысль вонзилась в голову, как осколок стекла.       Я чувствовала себя грязной. Все те ласки, которые я дарила ему секунду назад, теперь казались мне унизительными. Я отдала ему всю свою нежность, всю свою тоску, а он просто застегнул пуговицы и вернул себе маску хладнокровного монстра. Для него мир мафии был реальностью, а я — всего лишь красивым сном, который легко прервать.       Мысли роились в голове, сменяя друг друга: от жгучей ненависти до бессильной мольбы о его возвращении. Я плакала долго, навзрыд, пока в горле не пересохло, а веки не стали уставшими. Весь мой мир, построенный из его обещаний и моей преданности, рассыпался в прах в эту ночь. В конце концов, силы покинули меня. Всхлипы стали тише, переходя в рваные вздохи. Я так и уснула там, на диване, не укрывшись, в позе сломленного ребенка, чью любимую мечту только что растоптали тяжелые ботинки.

***

      Утро наступило безжалостно быстро, заливая комнату ярким светом. Я проснулась, чувствуя тяжесть на душе. Постель была холодной и пустой, как и моё сердце. Я равнодушно скользнула взглядом по стороне кровати, на которой должен был лежать Чан. Снова было пусто.       День сурка начался. Я молчаливо умылась ледяной водой, чтобы хоть как-то заглушить ноющую боль внутри. Одеваясь, я не заботилась о стиле — лишь бы прикрыть тело. Внутри царила пустота.       На кухне меня ждал завтрак — снова безупречный, но совершенно не вызывающий аппетита. Я села за стол, взяла приборы и без эмоций поковырялась в тарелке с едой. Каждый кусочек казался безвкусным и чужим. Я не смогла проглотить ни крошки, чувствуя, как горечь подступала к горлу. Я просто сидела там, в мире роскоши и одиночества, понимая, что сегодня снова будет день ожидания, которое никогда не закончится.       Весь тот день прошёл как в тумане. Серое небо за панорамными окнами давило своей монотонностью, а тишина дома, которая раньше казалась мне целебной, теперь звенела в ушах, напоминая о моём одиночестве. Я бродила по комнатам, словно тень, не находя себе места. Чувство использованности и горечь после ночного ухода Чана не отпускали, превращая каждый вдох в пытку.       Ближе к вечеру я поднялась в мастерскую. Вид картины с оленем вызвал у меня новый приступ боли — я вспомнила наши смешки, ревнивые взгляды Бана и то, как он целовал мои ноги. Я не могла больше на неё смотреть. Решив спрятать холст в дальний угол, я схватилась за подрамник. Руки дрожали. Массивное полотно скользнуло, я неловко повернулась и задела локтем керамический горшок с экзотическим растением, стоявший на подставке. Громкий звон разбитой керамики разрезал тишину. Земля чёрным пятном рассыпалась по светлому полу, корни цветка обнажились, беспомощно застыв среди осколков. Я опустилась на корточки, чтобы собрать мусор, и замерла. Среди земли и черепков блеснуло нечто инородное. Маленький предмет, не больше пуговицы, с едва заметным стеклянным зрачком.       Камера.       Моё сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью. Я заставила свои пальцы не дрожать. Жизненный опыт научил меня одному: никогда не показывать врагу, что ты его раскрыла. Я медленно, с отсутствующим видом, смахнула землю в сторону, будто просто расстроилась из-за цветка, и продолжила собирать крупные осколки, стараясь не смотреть прямо в этот «глаз».       В ту же секунду в моей голове, как детали пазла, сложились все странности последних месяцев. Страшная правда обрушилась на меня ледяным душем. Теперь я понимала, почему Чан вчера так легко раскусил мою симуляцию болезни — он видел, как я накладывала грим и репетировала вздохи. Я поняла, почему краски, которые у меня заканчивались, магическим образом появлялись в шкафу на следующий день, хотя я не успевала о них попросить. Чан знал всё. Где я находилась, что я ела, как я плакала в подушку, когда его не было рядом.       Весь этот роскошный дом, этот «стеклянный рай», был не убежищем. Это была высокотехнологичная клетка с круглосуточным наблюдением. Бан не просто заботился обо мне — он владел мной, наблюдая за каждым моим вздохом через экраны.       Я продолжала механически собирать землю, но внутри меня всё кричало. Сколько их здесь? В спальне? В ванной? Неужели он смотрел на меня даже тогда, когда я считала себя в полной безопасности и одиночестве? Чувство незащищенности стало абсолютным. Я была экспонатом в его частной галерее, за которым наблюдали 24/7.       Я встала, вытирая руки о подол ночнушки, и подошла к окну, глядя на тёмный лес. Я знала, что прямо сейчас Чан мог смотреть на мою спину. И от этой мысли мне стало по-настоящему страшно.       Я просидела на том же диване в гостиной до самого вечера, не двигаясь, словно статуя в безупречном музее. Я не ела и не пила — горло перехватило от осознания того, что каждый мой глоток, каждый жест был запечатлён. Весь день я чувствовала на себе этот невидимый взгляд. Теперь Чан не казался мне просто властным покровителем; в моих глазах он превратился в расчётливого маньяка, который упивался полным контролем над моей жизнью.       И когда замок щёлкнул, и Чан вошёл в гостиную, я даже не вздрогнула. Он выглядел как обычно: безупречный костюм, уверенная походка, холодная аура силы.       — Ты кушала сегодня? — спросил Бан вместо приветствия, будто ничего не произошло и снял пиджак.       Я невольно усмехнулась про себя. Какая потрясающая игра! Он задавал этот вопрос с такой заботой в голосе, хотя я была уверена: Чан видел через экран, как я весь день сидела неподвижно, как ковырялась в тарелке утром и как разбила тот злополучный горшок. Теперь его вопросы звучали для меня как издевательство. Но я заставила себя сохранить маску. Если парень хочет играть в заботливого спасителя, я буду играть в послушную художницу. Я не должна была выдать, что нашла камеру.       — Нет, не хотелось, — ответила я тихо, не глядя на него.       Чан подошёл ближе, и я увидела в его руках огромный, почти пугающий своей красотой букет тёмно-красных роз. Их лепестки были цвета запёкшейся крови. Мафиози положил на столик рядом с диваном небольшую коробку — я сразу узнала марку профессиональных масляных красок. Тех самых, что закончились у меня на днях в мастерской.       Моё сердце болезненно сжалось. Он даже не скрывал, что знал о каждой закончившейся тубе, о каждой моей потребности ещё до того, как я их озвучивала. Почему я не замечала этого?       Чан сел на диван рядом со мной. Слишком близко. Я чувствовала исходящее от него тепло, которое теперь казалось мне удушающим. Он протянул руку, желая коснуться моих волос, и я заставила себя не отпрянуть, хотя внутри всё кричало от ужаса. В этот момент я поняла: я в ловушке, где стены имели не только уши, но и глаза, и мой надзиратель только что принёс мне цветы.       Бан был так близко, что я чувствовала аромат его парфюма — смесь сандала, холодного лесного воздуха и чего-то металлического, напоминающего о преступном мире. Он бережно взял мои руки в свои, и я невольно вздрогнула. Теперь эти прикосновения не приносили былого утешения; они ощущались как путы, как холодные браслеты наручников, замаскированные под ласку. Парень медленно подносил мои пальцы к своим губам, запечатлевая на каждой косточке долгий, почти покаянный поцелуй. Его взгляд, обычно острый и пронзительный, сейчас был наполнен странной, болезненной мягкостью.       — Сори… — голос прозвучал низко, с хрипотцой. — Сможешь ли ты простить меня? За то, что я так резко сорвался вчера. За то, что оставил тебя одну, когда мы были так близки. Дела «семьи»… они не выбирают время, но я ненавидел каждую секунду, проведённую вдали от тебя.       Он продолжал вымаливать прощение своими действиями, целуя мои ладони и прижимаясь к ним щекой. Со стороны это выглядело бы как высшее проявление преданности, но внутри меня всё кричало от боли. Я смотрела на склонённую голову и думала: «Ты действительно ненавидел эти секунды? Или ты просто переключил вкладку на мониторе, продолжая следить за тем, как я захлёбывалась слезами в пустой гостиной?»       В моей голове боролись две личности. Одна — та, что любила Чана до дрожи, та, что помнила тепло его тела в ванне. И вторая — та, что видела сегодня чёрный «глаз» камеры в осколках цветочного горшка. Любовь отравлялась осознанием того, что я — лишь ценный экземпляр в его частном зверинце.       — Я привез тебе новые краски, — продолжал Чан, не поднимая головы, будто чувствуя мою холодность. — И эти розы… я сам выбирал их. Они такие же глубокие и прекрасные, как твои полотна. Я сделаю всё, чтобы ты чувствовала себя здесь счастливой. Только скажи мне, чего желаешь.       Его забота была удушающей. Стеклянные стены дома, которые раньше казались мне окнами в мир природы, теперь превратились в прозрачную броню, через которую он наблюдал за каждым моим вздохом постоянно. Я резко выдернула свои руки из его ладоней. Вкус желчи поднялся к горлу. Я больше не могла выносить эту идеальную картинку «счастливой жизни». Внутри меня всё клокотало от осознания правды.       — Я хочу уйти! — закричала я, и мой голос сорвался, превращаясь в надрывный всхлип. — Я хочу свободы! Если ты действительно готов на всё, чтобы я тебя простила, если вся эта твоя «забота» — не пустой звук, то отпусти меня! Слышишь? Я хочу, чтобы ты прямо сейчас подошёл к этой двери, повернул ключ и выпустил меня. Это единственный способ получить моё прощение, Чан.       Я тяжело дышала, глядя на него с вызовом. Бан медленно поднялся с дивана. В одно мгновение мягкий, любящий мужчина, который только что целовал мои пальцы, исчез. Его плечи расправились, лицо превратилось в каменную маску, а взгляд стал холодным — взглядом мафиози, принимающего смертный приговор. От этой перемены у меня перехватило дыхание. Парень молчал, и эта тишина давила сильнее стен. Но затем я увидела, как в глубине его зрачков хладнокровие начало тонуть в невыносимой, острой боли. Пухлые губы дрогнули, и на секунду передо мной снова оказался тот Чан, который боялся меня потерять.       — Ты не можешь, Сори, — его голос прозвучал тихо, надтреснуто, и в нём было столько скорби, что моё сердце предательски сжалось. — И ты сама знаешь причину.       Он сделал шаг ко мне, но не для того, чтобы обнять, а чтобы заставить взглянуть в глаза суровой реальности.       — Ты не можешь покинуть этот дом. Ты — призрак, Сори. А призраки не покидают свои замки, если не хотят исчезнуть навсегда.