Глава 6. 2 часть. Бан Чан. Призрачная одержимость

      Я резко выдохнула, и этот звук был похож на предсмертный хрип. Правда, произнесённая его ровным, ледяным голосом, пронзила моё сердце насквозь, лишая последних капель надежды. В одно мгновение всё, что Чан делал для меня, — этот дом, цветы, краски — превратилось в издевательство над покойницей.       Впав в какое-то страшное беспамятство, я широким жестом смахнула со стола все подарки. Проклятые розы с шумом разлетелись в стороны, а коробка с красками, которые он так тщательно выбирал, направилась к стене.        В моей голове пульсировала только одна мысль: бежать. Я рванула к двери так отчаянно, будто за моей спиной появилась бездна. Подбежав к тяжелому полотну, я начала лихорадочно, до боли в подушечках пальцев, жать на кнопки цифрового замка. Перед глазами всё плыло от обжигающих слёз, которые градом катились по лицу. Код не срабатывал. Дверь оставалась неподвижной, как скала.       — Открой! Открой её! — кричала я, теряя остатки разума.       Я дёргала за массивную ручку так сильно, что металл впивался в ладони. Я начала царапать поверхность двери, сдирая кожу на руках о холодную сталь, не чувствуя боли. В ушах стоял гул, и голос Чана доносился до меня как будто из другого измерения. Он просил меня остановиться, говорил, что я врежу себе, но я не слышала его — я слышала только стук собственного сердца, загнанного в тупик.       Когда сильные руки внезапно обхватили меня сзади, пытаясь обездвижить и увести от двери, меня накрыла финальная волна истерики.       — Не трогай меня! — я закричала так громко, что сорвала голос.       В это мгновение реальность исчезла. Прошлое ворвалось в сознание вспышкой неконтролируемого ужаса. Я снова почувствовала те грубые верёвки на своих запястьях и холодный пол подвала мафии, где меня поймали сразу после того, как я дрожащей рукой нанесла последний мазок на семейный портрет. Тот момент, когда я поняла, что за талант мне заплатили смертью. Теперь эти объятия Чана ощущались так же, как те путы. Я извивалась в его руках, рыдая навзрыд, не в силах отличить спасителя от палачей.

***

      Под плотной тканью мешка было нечем дышать. Воздух стал горячим, пахнущим пылью и моим собственным страхом. Я не видела ничего, кроме темноты, но мой слух обострился до предела, улавливая каждое движение в этом холодном зале, где только что был закончен портрет.       — Ты провинился перед семьей, Бан Чан, — раздался резкий, дребезжащий голос того самого старика, который еще десять минут назад хвалил мои мазки. — Твоя преданность пошатнулась. Нам нужно доказательство, что ты всё еще на нашей стороне. Пора тебе замарать руки.       Я замерла, боясь даже всхлипнуть. Моё сердце колотилось где-то в горле. «Бан Чан» — это имя прозвучало как приговор. Я не знала, кто это, я никогда не видела его лица, но от звука шагов — тяжёлых, размеренных — по моей спине пробежал ледяной холод.       — Девушка видела слишком много, — продолжал старик. — Она знает наши лица. Это лишний свидетель, который должен исчезнуть без следа. Убей её.       В наступившей тишине я услышала характерный, пугающий скрип кожи — незнакомец надевал перчатки. Этот звук отозвался в моих костях предсмертным звоном.       — Я всё сделаю, — ответил новый голос. Он был глубоким, ровным и пугающе спокойным. — В этом деле не должно быть лишнего шума. Я вывезу её глубоко в лес и закопаю там, где труп не найдут даже черви.       — Хороший настрой, — удовлетворённо хмыкнул старик. — Действуй. Покажи, на что ты способен ради клана.       В следующую секунду сильные руки обхватили меня, лишая возможности пошевелиться. Этот человек, Чан, поднял меня так легко, будто я ничего не весила, и перекинул через плечо. Неподдельный ужас захлестнул меня. Я не знала, кто такой Бан Чан, я видела в нём лишь своего палача.       — Нет! Пожалуйста! — закричала я в пустоту, отчаянно колотя кулаками по широкой спине. — Я ничего не скажу! Умоляю, отпустите меня!       Позже холодный лесной воздух обжигал лёгкие сквозь плотную ткань мешка. Я сидела на мёрзлой земле, и каждый звук в этой ночной тишине казался оглушительным. Больше всего меня пугал ритмичный звук лопаты, вгрызающейся в каменистую почву. Металл о камень. Это был звук моего финала.       — Хватит… умоляю, остановись, — мой голос охрип от крика и рыданий. — Я не сделала ничего плохого. Я просто рисовала. Я забуду ваши лица, уеду, исчезну! Просто дай мне уйти!       Звук, издаваемый от лопаты, внезапно прекратился. Наступила мёртвая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в ветвях деревьев. Под мужскими шагами хрустнули сухие ветки. Фигура приближалась ко мне. Резким движением мешок был сорван.       Я зажмурилась от резкой вспышки света, а когда открыла глаза, передо мной на корточках сидел он. Тот самый Бан Чан. В тусклом свете луны его лицо казалось высеченным из мрамора — безупречным и пугающе холодным. Колкий взгляд, острый и хищный, медленно скользил по моему лицу, задерживаясь на губах и дрожащих плечах. Он грубо обхватил мой подбородок, заставляя смотреть прямо на него. Тогда я вспомнила, что у смерти холодные руки. Но руки Бан Чана были обжигающе горячими.       — Красивая. И ты слишком талантлива, чтобы сгнить в этой яме. Я видел каждый твой мазок на том портрете… Ты вложила в него слишком много жизни. — его голос был тихим, почти вкрадчивым, но от него веяло смертью.       — Тогда отпусти… — прошептала я, давясь слезами.       Чан вдруг придвинулся вплотную к моему уху. Я почувствовала холод металла его куртки и жаркое дыхание. Мужской взгляд в этот момент стал ещё более напряженным, он едва заметно скользнул по сторонам, будто высматривая что-то в темноте леса.       — Слушай меня внимательно, — шёпот был едва слышным. — У нас «хвост». За нами следят, нас подслушивают.       Я замерла, боясь даже дышать. Чан не собирался меня убивать?       — Если хочешь жить, ты должна сделать ровно то, что я скажу, — продолжал он, и его пальцы чуть сильнее сжали мою челюсть. — Сейчас я подниму пистолет. Ты закричишь. Закричишь так, будто видишь саму смерть. А когда услышишь выстрел — упадёшь и затихнешь. Не шевелись, не дыши. Я зарою тебя в земле. Поняла?       Я едва заметно кивнула, моё сердце колотилось где-то в горле. Бан резко отстранился, его лицо снова превратилось в маску безразличного палача. Он медленно поднялся в полный рост и вытянул руку, направляя дуло пистолета мне прямо в лоб.       — Пришло время прощаться, художница, — громко произнёс парень.       Я закричала. Это был самый искренний крик в моей жизни, он разорвал лесную тишину, улетая к верхушкам деревьев. Оглушительный выстрел ударил по ушам. Я почувствовала, как что-то горячее обожгло воздух рядом с головой, и, повинуясь приказу, рухнула на спину в свежевырытую яму.       Я закрыла глаза, стараясь не дышать. Мир вокруг погрузился в темноту. А затем сверху посыпалась первая горсть земли, холодная и тяжёлая, засыпая мои ноги и одежду. Я лежала в своей могиле, слушая, как Чан закапывал пустоту, создавая для наблюдателей иллюзию моей смерти. В ту ночь я действительно умерла для всех… чтобы родиться заново в его руках.       Вспышка прошлого начала медленно гаснуть, как догорающий холст, оставляя после себя лишь едкий дым воспоминаний. Я сидела, прижавшись к стене, и моё прерывистое дыхание эхом отдавалось в пустом коридоре. Зрение постепенно прояснялось, и вместо безликого палача в лесу я увидела его.       Чан сидел напротив, прижавшись к противоположной стене. Его руки до сих пор были подняты, ладони открыты — жест предельной честности и беззащитности, который так странно смотрелся на мафиози.       — Дыши, Сори. Просто дыши, — голос был тихим, вибрирующим от сдерживаемой боли. — Это я. Это я, Чан. Слышишь? Всё хорошо. Посмотри на меня. Я здесь, и я никогда, слышишь, никогда не причиню тебе вреда.       Я смотрела на него сквозь пелену слёз, и враждебность, вспыхнувшая в момент паники, начала таять. Накладывающиеся друг на друга образы — холодного убийцы из прошлого и нежного мужчины из настоящего — наконец разделились. Я видела опущенные плечи, излом густых бровей и ту невыносимую вину, которая буквально сквозила в каждом мужском вздохе.       В этот момент, в тишине нашего роскошного заточения, я почувствовала правду всей кожей. Да, Бан запер меня. Да, он следил за мной. Но парень был тем единственным, кто встал между мной и пулей. Чан был тем, кто вырыл пустую могилу, чтобы я могла дышать. Его «замок» был клеткой, но за этими стенами меня ждала лишь настоящая смерть.       Я видела, как Бану было больно от моего страха. Эти страдания в его глазах были такими явными, человечными, что моё сердце, ещё секунду назад сжимавшееся от ужаса, вдруг пропустило удар от жалости и любви.       — Чан… — голос был едва слышным, губы дрожали, а подбородок дёргался от остатков истерики.       Я не выдержала этой дистанции. Оттолкнувшись от стены, я рывком бросилась через разделявшее нас пространство. Я буквально влетела в объятия, врезаясь в широкую грудь, и судорожно вцепилась в светлую рубашку.       Чан вскрикнул от неожиданности, его руки мгновенно сомкнулись вокруг меня, прижимая так сильно, будто он боялся, что я исчезну, если ослабить хватку. Я зарылась лицом в изгиб шеи, вдыхая родной запах, и разрыдалась уже по-другому — от облегчения. Я пряталась в мужском теле, как в самой надежной броне. В этот миг мне было всё равно на камеры, на запертые двери и на то, что для мира снаружи я была призраком. Здесь, в руках Бана, я была живой. И это было единственное, что имело значение.       Я вжималась в тело Чана так сильно, как только могла, словно хотела добраться до его сердца и спрятаться там от всего зла. Мои руки цеплялись за одежду, я чувствовала каждый мускул крепкого тела, силу, которая теперь была моим щитом. Чан гладил меня по спине — нежно, успокаивающе. Его большая ладонь скользила по моим волосам, перебирая влажные пряди, а затем Бан осторожно убирал солёные капли с моего лица.       — Тише, моя хорошая, тише, — шептал он, и его голос был полон той нежности, которую я так любила. — Всё уже позади. Я здесь.       Я немного поплакала в его объятиях, чувствуя, как напряжение медленно покидало моё тело. Затем парень начал целовать меня. Сначала нежные, невесомые поцелуи в щёки, затем в лоб. Эта искренняя, безусловная забота полностью растворила всё плохое: страхи и обиды. Я прижалась ухом к горячей груди, слушая бешеное сердце, которое, как я теперь знала, по-настоящему переживало за меня. Чан осторожно поглаживал мои руки, касаясь мелких царапин, которые оставила на мне дверная ручка.       — Раны нужно обработать, Сори, — тихо сказал Бан, пытаясь приподняться. — Ты поранилась.       Но я лишь крепче сжала его тело и боязно задрожала. Мой немой страх говорил громче слов. Я мечтала об одном. Только бы Чан не вставал, не оставлял меня одну, не возвращался в свой мир. Он, будто прочитал мысли, понимающе кивнул, обнимая меня сильнее и усаживаясь поудобнее на полу. Мафиози не настаивал, уважая мою потребность в его тепле и присутствии. Я молчала, не отвечая на тихие расспросы о самочувствии, просто наслаждаясь моментом покоя. Затем Бан погладил меня по волосам и тихо спросил:       — Хочешь, я расскажу, почему спас тебя на самом деле?       Я оторвала голову от его груди и молча кивнула. Мои глаза, красные и опухшие, смотрели на него с ожиданием. Я была готова услышать правду.       Чан глубоко вздохнул, и я почувствовала, как его грудная клетка тяжело опустилась. Парень не выпускал меня из объятий, продолжая медленно поглаживать плечи, словно боялся, что если он остановится, я снова рассыплюсь на части.       — Я спас тебя не потому что в последний момент решил стать героем, — тихо начал Бан, и голос в пустом коридоре звучал непривычно искренне. — Я наблюдал за тобой задолго до того рокового портрета. Мы пересекались. Пару раз по моей основной «работе», когда мне нужно было присматривать за объектами, но один вечер… один вечер я не могу забыть. Это было в музее искусств, на открытии твоей маленькой выставки.       Я замерла. Музей? В моей голове, словно на проявленной фотоплёнке, начал проступать образ того вечера. Золотистый свет софитов, запах дорогого парфюма, звон бокалов с шампанским и мои картины, развешанные вдоль холодных мраморных стен. Я помнила, как стояла в центре зала, окружённая толпой критиков и ценителей, рассказывая о свете и тенях в своих работах.       И тогда меня прошибло осознание. Я вспомнила то странное, давящее чувство в толпе. Я ощутила кожей взгляд Бан Чана раньше, чем увидела его самого. Среди сотен людей в этом зале Чан смотрел на меня так, будто я была единственным выжившим предметом искусства в музее. Я помнила, как на секунду сбилась с мысли, поймав вдали, у колонны, этот тёмный, пронзительный взгляд. Мафиози стоял в тени, безупречный и пугающий, и не аплодировал вместе со всеми. Он просто изучал меня.       — Ты помнишь? — негромко спросил Бан, почувствовав, как я вздрогнула.       — Да… — прошептала я, плотнее прижимаясь к его груди. — Я помню тот взгляд. Я тогда подумала, что ты — самый строгий критик в моей жизни. Или человек, который видит меня насквозь.       — Потом я понял, что не смогу просто позволить тебе исчезнуть, — продолжал Чан, и его пальцы зарылись в мои волосы. — Когда близкий друг, Хван, передал списки, я увидел твоё имя в заказе… когда я понял, что они собираются сделать с тобой после того, как ты закончишь их портрет… внутри меня всё перевернулось. Я знал, что подставляю себя под удар, инсценируя твою смерть. Но оставить тебя там было равносильно тому, чтобы собственноручно сжечь единственный шедевр, который заставил моё сердце биться.       Я слушала его, и слёзы снова подступили к глазам. В этом доме я наконец узнала правду. Одержимость Чана мной началась не в подвале мафии, а в свете музейных ламп. Он влюбился в художницу, прежде чем превратил её в своего призрака.       — Я хотел, чтобы ты жила, Сори, — добавил мафиози, прижимаясь губами к моей макушке. — Даже если эта жизнь — в тени. И если ты будешь меня ненавидеть. Главное, чтобы ты просто… была.       Я чувствовала, как пальцы слегка подрагивали, продолжая вырисовывать невидимые узоры на моей спине. Чан говорил медленно, подбирая каждое слово, словно оно могло ранить меня сильнее пули.       — Когда я привез тебя сюда, в этот дом… я не находил себе места, — прошептал он, и я ощутила вибрацию его голоса своей грудью. — Я каждую минуту терзался мыслью о том, как ты воспримешь эту жизнь. Я понимал, что лишил тебя всего ради того, чтобы ты просто дышала. Ты казалась мне такой хрупкой. Словно фарфоровая статуэтка, которую я выкрал из огня, но теперь боялся даже коснуться её, чтобы не превратить в пыль.       Я медленно кивала, прижимаясь щекой к крупному плечу. В моей памяти начали всплывать те первые, бесконечно долгие недели в этом поместье.       — Ты почти не смотрел на меня тогда, — тихо отозвалась я, вспоминая холодный, вечно ускользающий силуэт. — Ты заходил, проверял, всё ли у меня есть, и уходил. Я думала, что я для тебя — просто досадное обязательство, ошибка, которую тебе приходится скрывать.       — Я не смотрел, потому что боялся увидеть в твоих глазах ненависть, — признался Бан, и в голосе проскользнула горькая усмешка. — И ещё сильнее боялся, что, если задержу взгляд хоть на секунду дольше, то выдам себя. Выдам ту жадность и то обожание, которые копились во мне с самого вечера в музее. Я надевал маску безразличия, чтобы ты могла чувствовать себя здесь хотя бы в относительном покое, не опасаясь моих чувств.       Я закрыла глаза, погружаясь в эти воспоминания. Наше общее прошлое в этом доме уже казалось целой вечностью.       — Я бы никогда не догадалась о том, что ты чувствуешь на самом деле, Чан, — прошептала я, ощущая, как его сердце под моим ухом совершило мощный толчок. — Если бы не тот случай в моей мастерской, спустя месяц после моего «погребения».       Я вспомнила тот вечер. Было поздно, я не могла уснуть и спустилась в мастерскую, думая, что там никого нет. Но дверь была приоткрыта. Чан стоял перед моим незаконченным холстом. Он не знал, что я наблюдала. Мафиози стоял совершенно неподвижно, но его рука… кисть в кожаной перчатке почти касалась изображения лица на картине. Бан вёл пальцем по контуру нарисованных волос с такой невыносимой тоской и нежностью, что у меня перехватило дыхание. В тот момент маска хладнокровного мафиози не просто дала трещину — она рассыпалась в прах, обнажая одинокого, бесконечно влюблённого мужчину.       — Ты тогда стоял там так долго… — продолжала я, поднимая на него взгляд. — И я впервые увидела не преступника, а человека, который боится даже собственного дыхания рядом со мной.       Чан посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту же самую тоску, что была и в мастерской.       — Потому что ты — мой единственный смысл, Сори, — ответил парень, осторожно касаясь моей щеки. — И моя самая большая слабость.       Я смотрела на него сквозь пелену затихающих слёз, и мир вокруг нас, минуту назад казавшийся враждебным, вдруг стал пронзительно тихим. Чан медленно, словно боясь спугнуть это хрупкое мгновение, наклонился ко мне. Его дыхание коснулось лица, и когда наши губы встретились, я замела. Это не был тот страстный, властный поцелуй, к которому я привыкла. Это было нечто иное — осторожное, почти невесомое прикосновение, полное немого извинения и надежды. Поцелуй был таким тонким, что, казалось, от любого резкого звука он мог рассыпаться, как первый прозрачный лёд на озере.       Я отстранилась всего на пару сантиметров, чувствуя тепло. Мои пальцы крепко сжимали смявшуюся ткань рубашки.       — Спасибо, Чан, — прошептала я, и мой голос, дрожащий, прозвучал искренне. — Если бы не ты, тот лес действительно стал бы моим последним пристанищем. Спасибо, что выбрал меня тогда.       Чан на мгновение закрыл глаза, прижимаясь своим лбом к моему. Его руки, обнимавшие меня за талию, чуть заметно дрогнули.       — Прости меня за камеры, — голос был глухим, наполненным тяжестью признания. — В первое время я установил их, потому что не знал, какой будет твоя реакция. Я боялся, что в отчаянии ты можешь навредить себе. А потом… потом я просто не смог их убрать. Это моя плохая сторона, одержимость. Мне нужно было видеть, что ты дышишь, что рисуешь, что ты здесь, даже когда я в том кровавом мире.       Возлюбленный поднял на меня взгляд, и в нём была пугающая честность.       — Но я клянусь тебе, Сори, — добавил он. — Доступ к этим видео есть только у меня. Ни один человек, ни одна живая душа, кроме меня, никогда не видела и не увидит тебя через них. Это мой личный эгоизм, мой способ быть рядом, когда меня нет. Но если ты захочешь… если ты скажешь «да», завтра же в этом доме не останется ни одного объектива. Я сниму их все.       Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня рушилась последняя стена. Да, одержимость Бана была пугающей, но она была продолжением той любви, которая спасла мне жизнь. В этом стерильном, охраняемом мире он был моим единственным связующим звеном с реальностью, моим надзирателем и моим единственным смыслом.       — Завтра, — повторила я, закрывая глаза и снова утыкаясь носом в горячую шею. — Давай решим это завтра. А сегодня… просто не отпускай меня.       Чан выдохнул, и я почувствовала, как с его плеч свалился огромный груз. Он прижал меня к себе так крепко, что я услышала, как билось сердце — быстро, тревожно, но бесконечно преданно. В этот вечер в нашем стеклянном замке больше не было тайн, только двое призраков, нашедших друг друга в тени.

***

      Я проснулась от яркого солнца, которое заливало нашу спальню этим утром. По привычке я зажмурилась и шумно, тяжело выдохнула. Горло уже сдавило от подступающих слёз. Я заранее готовилась к тому, что сейчас повернусь и снова наткнусь на пустое, ледяное место рядом с собой. Очередное утро «призрака» в одиночестве. Но когда я всё же решилась обернуться, из моей груди вырвался не стон, а оглушительный крик.       — А-а-а! — я буквально подскочила на подушках.       Чан, который мирно спал рядом, от этого звука подлетел как на пружине. Его инстинкты сработали мгновенно: он резко сел в кровати, озираясь по сторонам затуманенным взглядом, и тут же испуганно схватил меня за плечи, притягивая к себе.       — Сори?! Что случилось?! Где болит? — он начал лихорадочно осматривать меня, ощупывая руки и лицо, его сердце колотилось так, что я чувствовала это кожей.       А я просто замерла, глядя на него, широко открыв глаза. На моём лице расплылась дурацкая, абсолютно счастливая улыбка. Не веря своим чувствам, я протянула руки и начала трогать парня. Я схватила его за щёки и слегка растянула их в разные стороны, проверяя их. Затем мои пальцы прошлись по густым бровям и, наконец, я легонько ткнула мафиози в кончик носа. Лицо Чана было таким домашним — сонным, слегка опухшим от глубокого сна, с растрёпанными волосами. Он выглядел не как грозный преступник, а как человек, который впервые позволил себе отдохнуть.       — Ты здесь? — прошептала я, продолжая сжимать его мягкие щёки. — Или я всё ещё сплю?! О боже, Чан, почему ты здесь? Ты не ушёл! Ты действительно остался!       Он остановился, осознав, что никакой опасности не было, и его напряжённые плечи медленно опустились. Парень тяжело выдохнул, прикрыв глаза, и перехватил мои ладони, прижимая их к своему лицу.       — Ты меня до смерти напугала, маленькая художница, — пробормотал мафиози своим низким, сонным голосом. — Я же обещал, что сегодняшний день будет принадлежать тебе. Неужели ты думала, что я оставлю тебя после того, что было вчера?       — Я всегда просыпалась одна, — я шмыгнула носом, не отрывая взгляда от лица напротив. — Я уже забыла, что ты можешь быть таким… настоящим по утрам.       Чан усмехнулся, его глаза чуть приоткрылись, и в них блеснула такая нежность, что у меня перехватило дыхание.       — Теперь привыкай, — он снова завалился на подушки, увлекая меня за собой и крепко прижимая к своей груди. — Сегодня никакой мафии. Только ты, я и это солнце. И, судя по тому, как ты тыкаешь мне пальцем в нос, мой «выходной» будет очень активным.       Я накинулась на него с такими крепкими объятиями, что он невольно охнул, но тут же рассмеялся, прижимая меня к себе. В этот момент я чувствовала себя самой счастливой женщиной во всём мире. Тепло, запах, сонный голос Чана — всё это было реальностью, а не очередным моим воображаемым сюжетом.       — Всё, вставай! Поднимайся скорее! — я резко отстранилась и начала нетерпеливо стягивать с парня край одеяла, хотя он сопротивлялся с ленивой ухмылкой. — У нас так мало времени, Чан! У меня был целый список планов, миллион идей!       Я вскочила с кровати, едва касаясь пола ногами от переполнявшей меня энергии. Мысли неслись вскачь.       — Господи, я ведь столько ночей представляла, как мы проведём этот день вместе… — я начала лихорадочно мерить шагами комнату, размахивая руками. — Мы могли бы… могли бы пойти в зимний сад. Или я могла бы приготовить тебе завтрак, который ты любишь. А ещё я хотела показать тебе наброски, те, что в дальнем углу мастерской… Но теперь я всё забыла! У меня шум в голове!       Я остановилась посреди комнаты, прижав ладони к щекам, и начала бормотать себе под нос, перечисляя возможные варианты:       — Так, сначала кофе. Нет, сначала душ. Или сначала прогулка, пока солнце не ушло? Но завтрак важнее… Боже, Сори, соберись!       Пока я суетилась и вела этот безумный диалог сама с собой, Чан смотрел за мной. Он медленно перевернулся на бок, поудобнее устроившись на подушках. Прикрыв интимные места краем одеяла, он подложил руку под голову и с нескрываемым удовольствием наблюдал за моим движением по спальне. На мужском лице застыло выражение абсолютного умиротворения. Мафиози смотрел на меня так, будто я была самым захватывающим зрелищем в его жизни.       — Ты такая забавная, когда командуешь, — негромко выдал он, и в его глазах блеснули искорки смеха. — Куда ты так торопишься? У нас впереди целый день. Мир подождёт, Сори.       Я замерла и посмотрела на него. Его спокойствие контрастировало с моей паникой, и это заставило меня снова улыбнуться. Он действительно был здесь. Величественный, расслабленный и полностью принадлежащий мне. Я подошла к нему и прыгнула на кровать. Бан протянул ко мне руку и положил её на щеку.       — Ты просто ленивый мафиози! — шутливо бросила я, но в моём голосе было столько любви, что это прозвучало как признание. — Вставай, а то я начну рисовать твой сонный портрет прямо сейчас, и поверь, на нём ты будешь выглядеть очень забавно!       Я так сильно торопилась начать этот идеальный день, что не ожидала того, как моя неуклюжесть проснётся раньше меня. Когда я отдалилась, мои ноги запутались в шёлковом одеяле. Сделав резкий шаг к шкафу, я охнула, потеряла равновесие и едва не полетела носом в пол.       — Ой! — вскрикнула я, взмахнув руками, чтобы удержаться.       Чан мгновенно среагировал: он приподнялся на локте, готовый подхватить меня, если я упаду. Но а когда я всё-таки устояла, парень тихо и по-доброму усмехнулся, не сводя своего тёплого взгляда.       — Потише, егоза, — проговорил мафиози своим бархатным утренним голосом. — Пожалуйста, будь осторожнее. Ты должна беречь мою главную драгоценность.       Я замерла и обернулась к нему, поправляя растрёпанные волосы.       — Драгоценность? Ты про ту вазу в гостиной, которую я вчера случайно чуть не разбила?       Чан покачал головой, и его улыбка стала ещё нежнее.       — Нет, Сори. Я про тебя. Ты — самое ценное, что есть в этом доме и в моей жизни. Не смей ломать то, что я с таким трудом спас.       Его слова заставили моё сердце пропустить удар. Я закусила губу, чувствуя, как щёки обжигал румянец. Даже в такие простые, бытовые моменты парень умудрялся напоминать мне о том, как сильно я ему была дорога.       — Ладно, — прошептала я, выпутываясь из одеяла. — Буду беречь твою «драгоценность». Но только если ты сейчас же пойдешь со мной на кухню! Мы обязаны начать этот день правильно.       Я обернулась и посмотрела на красивую, величественную и абсолютно нагую фигуру. Бан отбросил одеяло и собирался встать. Его слова эхом отозвались во мне сладкой дрожью, и вся моя утренняя суета мгновенно улетучилась, уступая место чему-то гораздо более глубокому и тягучему. Я замерла, глядя на него, и медленно, почти гипнотически, вернулась к кровати.       А затем резко нависла над Чаном, опираясь ладонями на мягкий матрас по обе стороны от его плеч. Солнечный свет, заливавший спальню в это утро, золотил мужскую кожу, и в глазах Чана я видела своё отражение — ту самую «драгоценность», о которой он говорил. В его взгляде больше не было холода мафиози, только безграничное обожание.       Я чувствовала, как моё сердце билось в унисон с его. Медленно, не сводя с него взгляда, я подняла руку и соблазнительным жестом заправила выбившийся локон волос за ухо, открывая лицо. Мои губы, пухлые, хранившие вкус ночных поцелуев, невольно приоткрылись, ловя жаркое дыхание.       Я начала склоняться к парню, чувствуя, как между нами снова натягивалась невидимая струна возбуждения. В моих глазах сиял блеск, который могла вызвать только любовь к этому опасному и в то же время такому нежному мужчине. Я хотела почувствовать его кожей, раствориться в нём, прежде чем мы окончательно проснёмся для этого мира.       — Если я твоя драгоценность, — прошептала я, почти касаясь его губ своими, — то ты — мой единственный хранитель.       Я видела, как расширились тёмные зрачки, и почувствовала, как мужская рука осторожно легла на мою талию, притягивая ещё ближе. Весь мир перестал существовать — остались только мы двое в тишине этого солнечного утра.       Но развлекаться и нежиться в постели было не время. Я повела парня в душ, чувствуя себя так, словно парю над землей. Всё вокруг, казалось, сияло, а в груди расцветали цветы.       — Вставай, вставай! — я подгоняла его, хватая за руку. — Нам нужно умыться и почистить зубы!       Чан не сопротивлялся, лишь снисходительно улыбался, позволяя мне тащить себя из тёплой постели. Мы добрались до ванной комнаты, той самой, с огромной каменной ванной и безупречной плиткой. Вода была обжигающе-приятной, она окутывала нас плотным коконом из пара и брызг, отсекая от всего остального мира. Я стояла, прижавшись к Чану, и чувствовала, как потоки воды стекали по его широким плечам, перекатываясь по рельефным мышцам спины. В этой влажной, прогретой тишине всё вчерашнее отчаяние окончательно смылось, оставляя место только для этой оглушительной, почти болезненной нежности.       Чан медленно намыливал мои плечи, и его руки, обычно такие властные, теперь касались кожи с ещё большей, бесконечной осторожностью. Я закрыла глаза, подставляя лицо под струи воды, и тихо выдохнула, когда почувствовала мягкий поцелуй на мокрой щеке. Это было так просто и одновременно невероятно — чувствовать Чана рядом не под покровом ночи, а в ярком свете утра. Я то и дело тянулась к нему, касаясь ладонями его груди, проверяя, не исчезнет ли он, не превратится ли в мираж. Мои пальцы скользили по влажной коже, замирая на шрамах, которые напоминали о его опасном мире, но здесь и сейчас он был только моим. Мы целовались долго и медленно, пробуя на вкус капли воды и мятный аромат геля, растворяясь в этом моменте абсолютного доверия.       Когда мы вышли, я накинула свой любимый чёрный шёлковый халат. Он приятно холодил кожу после горячего пара, а пояс подчеркивал талию. Чан же остался в одних лишь пижамных шортах в бело-серую клетку. Вид его обнажённого торса, да ещё и влажного после душа, заставлял сердце биться чаще.       Мы встали перед огромным зеркалом в ванной. Я выдавила зубную пасту на наши щётки, не в силах перестать улыбаться своему отражению. Рядом со мной стоял Бан Чан — хладнокровный мафиози, который сейчас, с лёгкой припухлостью под глазами и растрёпанными после воды волосами, сосредоточенно чистил зубы. Этот обыденный, до смешного простой момент казался мне самым волшебным на свете. Я смотрела на сонное, слегка опухшее лицо, на то, как Бан сосредоточенно водил щёткой, и меня накрывало чувство абсолютного счастья.       — Ты такая счастливая, — пробормотал Чан сквозь пену, глядя на меня. — Даже зубы чистишь с улыбкой до ушей.       — Я просто… не могу поверить, что ты здесь, — ответила я, радостно смеясь. — Вчера я думала, что ты мой надзиратель, а сегодня ты чистишь зубы в шортах в клеточку. Это слишком прекрасно.       Я нарочно задела его плечом, и Чан, не отрываясь от чистки зубов, притянул меня к себе свободной рукой, в воздухе целуя в макушку.       — Ты не веришь, что я здесь? — пробормотал он, когда мы наконец прополоскали рот.       — Не верю, — честно призналась я, вытирая лицо пушистым полотенцем и снова глядя на него. — Мне кажется, что, если я моргну, ты снова станешь тем серьёзным человеком в костюме, который уходит по первому звонку. А сейчас… сейчас ты такой настоящий. Такой… мой.       Чан усмехнулся и, облокотившись на раковину, притянул меня к себе за пояс халата.       — Можешь щипать меня весь день, если это поможет тебе поверить, — он легонько ткнул меня носом в щеку. — Сегодня я не надену костюм. И ни один звонок не заставит меня выпустить тебя из рук.       Я засмеялась, обнимая его за шею. Атмосфера в ванной была пропитана радостью и чем-то очень важным — началом нашего нового совместного дня.       Солнечный свет заливал нашу кухню, отражаясь от гранитных столешниц и наполняя пространство запахом свежего кофе и чего-то пряного. Чан стоял у плиты, уверенно орудуя лопаткой над шипящей сковородкой. На нём по-прежнему были только те самые домашние шорты, и я не могла отвести взгляда от того, как играли мышцы на мускулистой спине, когда он двигался.       Я подошла к нему сзади и, не в силах больше терпеть ни сантиметра расстояния между нами, крепко обхватила парня за талию. Я прижалась щекой к его лопатке, зажмурилась и глубоко вдохнула запах кожи — смесь утреннего душа и едва уловимого тепла. В этот момент я чувствовала себя так, словно нашла ту самую тихую гавань, о которой мечтал моряк после самого страшного шторма.       — Любовь моя, ты же понимаешь, что это тактическое нападение с тыла мешает мне сосредоточиться на омлете? — Чан тихо рассмеялся, и я почувствовала вибрацию его голоса всем телом.       — Это не нападение, это добровольное слияние, — пробормотала я, сильнее вжимаясь в спину и чуть ли не мурлыча от удовольствия. — Я теперь твоя тень. Куда ты — туда и я. Привыкай.       Он на мгновение отложил прибор, перехватил мои руки своими ладонями и чуть потянул их вверх, прижимая ладони к своей груди.       — Знаешь, если бы мои люди из мафии увидели меня сейчас, то решили бы, что мир окончательно сошёл с ума, — Бан повернул голову, и я увидела его улыбку.       — Пусть смотрят, — я нагло куснула парня за плечо, на что он лишь шутливо охнул. — Сегодня ты не мафиози. Сегодня ты мой личный шеф-повар. И я требую самого вкусного завтрака в истории!              — Слушаюсь, госпожа, — Чан ловко перевернул омлет, при этом даже не пытаясь высвободиться из моих объятий. — Но учти, если завтрак подгорит, виновата будешь ты и твои слишком нежные объятия.       Я тихо засмеялась, утыкаясь носом в горячий позвоночник.       — Пусть горит. Главное, что ты здесь. Главное, что я могу вот так просто тебя держать и чувствовать, как ты дышишь.       Чан на секунду замер, его рука сильнее сжала мою ладонь. Я закрыла глаза, слушая мерное шипение на плите и чувствуя надежное присутствие. На этой светлой кухне, среди ароматов кофе и тепла, я наконец-то поверила, что наше «долго и счастливо» началось прямо сейчас.       Пока Чан возился с тарелками, раскладывая наш дымящийся завтрак, я воспользовалась моментом и пулей метнулась в спальню. Сердце азартно колотилось в груди. Мне хотелось, чтобы этот день был идеальным во всём. Я быстро сбросила халат и надела комплект чёрного кружевного белья — тонкого, почти невесомого, которое подчёркивало каждый изгиб моего тела. Сверху я снова накинула шёлк, но теперь он сидел на мне совсем иначе. Заметив на кровати выброшенную в спешке пижамную рубашку Бана, я подхватила её и вернулась на кухню. Чан как раз ставил на стол вторую чашку кофе.       — Чан, пожалуйста, надень это, — я протянула ему ткань, стараясь придать лицу максимально серьёзное выражение, хотя глаза лучились смехом.       Он удивлённо вскинул бровь, переводя взгляд с рубашки на моё лицо.       — Неужели в доме стало холодно?       — Нет, — я сделала шаг к нему, бесцеремонно очертив пальцем линию пресса. — Просто я не могу сосредоточиться на еде или разговоре, когда передо мной стоит настоящий Аполлон. Эти кубики пресса… это же незаконно! Мой мозг отказывается обрабатывать любую другую информацию, кроме твоего идеального тела. Избавь меня от этого искушения хотя бы на время завтрака.       Чан издал короткий, бархатный смешок, от которого у меня по коже пробежали мурашки. Он явно оценил мой комплимент.       — Вот как? Значит, я слишком отвлекающий фактор?       Он послушно взял рубашку и накинул её на плечи, не спеша застёгивать пуговицы, а затем притянул меня к себе и нежно чмокнул в щеку.       — Только ради твоего аппетита, любовь моя.       Мы сели за стол. Всё было невероятно вкусным, но моё любопытство было сильнее голода. Я крутила в руках вилку, поглядывая на Чана через стол, и наконец решилась задать вопрос, который мучал всё утро.       — Чан… как это вообще случилось? — тихо спросила я, заглядывая ему в глаза. — Твоя работа… Ты никогда не брал выходной. Я думала, это технически невозможно. Что ты им сказал?       Бан неспешно отпил кофе, и на мгновение в его глазах мелькнула та самая холодная уверенность мафиози, которую он обычно оставлял за порогом. Но, посмотрев на меня, парень снова смягчился.       — Я просто расставил приоритеты, — ответил он, и голос прозвучал спокойно и веско. — Вчерашнее… оно заставило меня понять, что я могу потерять контроль над ситуацией в городе, но никогда не позволю себе потерять контроль над тем, что происходит в этом доме. Я всё уладил. Передал дела другим, закрыл несколько срочных вопросов ещё ночью. Сегодня для всего мира Бан Чан недоступен. Есть только ты и я, и никакая мафия не посмеет это оспорить.       Я замерла, чувствуя, как внутри разливалось странное тепло, перемешанное с лёгким трепетом. От этих слов — «есть только ты и я» — по коже пробежали мурашки. Это было и пугающе, и невероятно надёжно одновременно.       Я невольно подалась вперёд, накрывая свободную мужскую руку своей ладонью. Кожа Чана была горячей, и это прикосновение будоражило кровь.       — Значит, ты сделал это ради… нас? — я запнулась на последнем слове, всё еще боясь называть это так. — Ты рискуешь своим положением ради одного дня тишины?       Чан перехватил мою руку, сплетая наши пальцы. Его хватка была властной, но удивительно бережной, словно он держал самое хрупкое сокровище в мире.       — Моё положение ничего не стоит, если в этом доме ты не чувствуешь себя в безопасности, — он слегка наклонил голову, не отрывая от меня обжигающего взгляда своих тёмных глаз. — Сегодня мир может гореть за окном — нам нет до этого дела.       Я увидела в глазах напротив не просто жажду обладания, а искреннее, почти отчаянное желание защитить. Мои губы невольно дрогнули в слабой, робкой улыбке.       После завтрака, который казался самым вкусным в моей жизни, мы переместились в гостиную. Чан сел на край массивного дивана, а я, чувствуя прилив игривой смелости, растянулась на подушках прямо перед ним. Солнечный свет из панорамных окон падал на мои ноги, заставляя чёрный шёлк халата едва заметно поблёскивать. Я приняла пикантную позу, которую подсмотрела на старых полотнах великих мастеров: одну руку закинула за голову, позволяя широкому рукаву сползти к плечу, а другую мягко положила на бедро. Я знала, что под шёлком скрывалось то самое кружевное бельё, и это знание придавало моему взгляду особую, тягучую уверенность. Чан молча наблюдал за мной. Его рука легла на мою щиколотку и медленно, с почти пугающим спокойствием, поползла вверх по икре. Длинные пальцы были горячими, и каждое их мимолетное движение вызывало у меня дрожь.       — Ты сегодня ведёшь себя как очень опасная кошка, Сори, — негромко произнёс он, и я заметила, как потемнели его жемчужины глаз. — Ты ведь понимаешь, что испытываешь моё терпение?       — Терпение? — я томно улыбнулась и начала медленно извиваться на подушках, заставляя халат слегка разойтись. — Но ведь ты сам сказал, что сегодня — твой выходной. А я просто хочу убедиться, что ты полностью… отвлёкся от своих дел.       Я плавно согнула одну ногу в колене, позволяя кружеву на мгновение показаться из-под подола, и тут же скрыла его снова. Мои движения были текучими, как краска на холсте. Я видела, как напряглась челюсть Чана. Мой хладнокровный мафиози пытался сохранять лицо, но его рука на моём бедре сжалась чуть сильнее, выдавая его с головой.       — Тебе нравится эта игра? — прошептал он, подаваясь вперёд так, что его дыхание коснулось моей кожи.       — Мне нравится видеть, как ты теряешь контроль, Чан, — я ответила почти шёпотом, запуская пальцы в платиновые волосы и слегка притягивая парня к себе. — В этом доме ты — хозяин всего, но сейчас… сейчас я хочу, чтобы ты подчинялся моим желаниям.       Я прикусила губу и вызывающе посмотрела возлюбленному прямо в глаза, продолжая медленно вести бедром по поверхности дивана. Воздух в гостиной стал густым, наэлектризованным. Я видела, как внутри Бана боролись два человека: тот, кто привык всё держать под железным контролем, и тот, кто до безумия жаждал обладать своей единственной «драгоценностью».       Я медленно поднялась на колени, чувствуя, как взгляд Чана, тяжёлый и обжигающий, следовал за каждым моим малейшим движением. Шёлк халата игриво скользил по бедрам, то приоткрывая, то снова пряча чёрное кружево белья. Я знала, что эта игра на грани фола сводила парня с ума, и это осознание пьянило сильнее любого вина.       Я намеренно сменила позу, становясь на четвереньки прямо перед мафиози. Мои движения были неторопливыми. Я начала медленно ползти через диван, сокращая расстояние между нами до минимума. Когда я оказалась совсем рядом с мужскими коленями, то остановилась и нарочно прогнулась в пояснице так сильно, насколько позволяла пластика. Короткая ночнушка и халат предательски задрались, практически ничего не скрывая, и я кожей почувствовала, как перехватило дыхание у моего мафиози, скупого на чувства за дверью этого дома.       — Ой, где же они… — я хихикнула, бросая на него лукавый взгляд через плечо.       Я продолжала тянуться к журнальному столику, где стояла коробка любимых шоколадных конфет. Моё тело было натянуто, как струна; я чувствовала себя кошкой, которая дразнила спящего льва, зная, что он уже давно не спал. Я слегка покачивала бёдрами, делая вид, что никак не могла дотянуться до заветной сладости, хотя стол был совсем рядом.       Кружево белья то и дело мелькало из-под шёлка, становясь главной целью затуманенного взора мафиози. Я слышала, как мужское дыхание стало рваным. Чан сидел неподвижно, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в обивку дивана. Весь контроль, вся выдержка в этот момент трещали по швам под напором моей невинной, на первый взгляд, шалости. Наконец, я кончиками пальцев зацепила коробку и, победно улыбнувшись, обернулась к нему, всё ещё оставаясь в этой невероятно соблазнительной позе.       — Нашла! — прошептала я, прикусывая губу и глядя на парня снизу вверх. — Хочешь конфету, Чан? Или ты сегодня предпочитаешь что-то более сладкое?       Я видела, как в карих глазах вспыхнуло настоящее пламя. Больше не было места словам или играм. Воздух между нами буквально искрил, и я понимала, что ещё одна секунда — и лев сорвётся с цепи, в которую я его так старательно заковывала всё утро.       Но я не стала отсаживаться. Напротив, я медленно развернулась и оседлала его бёдра, чувствуя кожей жар тела сквозь тонкое кружево своего белья. Чан замер, руки инстинктивно легли на мою талию, но он всё ещё пытался бороться с собой, тяжело и часто дыша.       В комнате внезапно стало слишком тесно и душно. Я чувствовала, как жар, поднимающийся откуда-то изнутри, окрашивал мои щёки в розовый, и это было вызвано вовсе не температурой в помещении.       — Чан… мне слишком жарко, — выдохнула я, почти касаясь его губ.       Я начала медленно, дразняще спускать шёлк халата с плеч. Ткань неохотно сползала по моей коже, открывая ключицы, но замерла, удерживаемая тугим узлом на талии. Я тоже остановилась, глядя прямо в тёмные, горящие глаза, и перехватила мужские ладони, направляя их к своему поясу.       — Помоги мне. Кажется, я сама не справлюсь, — прошептала я, вызывающе изогнув бровь.       Я намеренно заёрзала на крупных бёдрах, чувствуя, как напряглось мужское достоинство под моими ногами. Чан оставался внешне спокойным, но я видела, как вздулась вена у него на шее. Его пальцы — длинные, сильные, привыкшие к власти — теперь осторожно коснулись шёлкового узла на моей талии.       Я затаила дыхание, хищно наблюдая за каждым движением. Он действовал медленно, почти мучительно аккуратно, словно развязывал не пояс, а заветный подарок на праздник. Я видела, как Бан сжимал челюсти, стараясь сохранить остатки своего хладнокровия, в то время как я всем телом ощущала его нарастающую жажду.       Шёлк наконец поддался. Тонкая лента плавно выскользнула из пальцев, и я почувствовала, как халат окончательно распахнулся, удерживаемый лишь на кончиках моих локтей. Я победно улыбнулась, освободила руки. Одна вещь исчезла, оголив моё тело.       Я вернулась к плану и выбрала из коробки самую тёмную шоколадную конфету и, не сводя с Бана торжествующего взгляда, медленно поднесла её к своим приоткрытым губам. Я намеренно тянула время: сначала лишь коснулась сладости кончиком языка, слизывая крошечную каплю тающего шоколада, а затем прикусила её, позволяя стекающей начинке заполнить рот. Я ела её сексуально, почти вызывающе, смакуя каждый миллиметр и заставляя свой язык играть с остатками лакомства на виду у Чана.       Это стало последней каплей. Его хладнокровие, которое он так старательно выстраивал, рухнуло с оглушительным грохотом. В глазах Чана вспыхнуло нечто первобытное и неистовое. Не успела я даже ахнуть, как сильные руки стальным хватом перехватили мою талию. Одним резким, властным рывком Бан перевернул меня, впечатывая в мягкие подушки дивана. Он навис сверху, блокируя любые пути к отступлению своим массивным и горячим телом. Его дыхание, опаляющее и рваное, смешивалось с моим, а взгляд, полный жадной одержимости, был прикован к моим губам, на которых до сих пор остался вкус шоколада.       — Ты сама напросилась на это, Сори, — прохрипел мафиози, и в его голосе больше не было места пощаде. — Сегодня я не буду играть в благородного хранителя. Сегодня я заберу всё, что ты мне так долго предлагала.       — Возьми то, что хочешь, — ответила я.       Я улыбнулась — открыто, торжествующе, чувствуя, как внутри всё плавилось от его близости. В моих глазах не было ни капли страха, только пьянящий азарт охотницы, которая наконец-то заставила льва сорваться с цепи. Я потянулась к неотразимому лицу, зарываясь пальцами в густые волосы на затылке, и притянула его ближе. И наши дыхания окончательно переплелись в одно.       — Не будь в этот раз со мной нежным, Чан, — прошептала я прямо ему в губы, чувствуя, как бешено билось его сердце о мою грудь сквозь тонкое кружево. — Хватит прятать свою истинную натуру за этой маской. Я хочу почувствовать твою настоящую силу. Ту самую, которую ты скрываешь от меня за стеклянными стенами. Возьми меня грубо… без всяких правил. Я хочу знать, каков ты, когда не пытаешься меня не сломать.       Я видела, как после моих слов в его глазах окончательно погас свет разума, уступая место чистой страсти. Острая челюсть сжалась, а руки, которые до этого лишь придерживали меня, теперь собственнически впились в мои плечи.       — Ты сама это сказала, — хрипло выдохнул парень, и его голос больше не напоминал человеческий.       Бан впился в мои губы сокрушительным, властным поцелуем, лишая возможности даже вздохнуть. Его мощное тело придавило меня к дивану, заставляя ощутить каждый мускул пресса. А хватка была стальной, но не причиняла боли — только дарила ощущение абсолютной, неоспоримой власти. Мои запястья, зажатые в широкой ладони над головой, казались совсем крошечными.       Я видела, как на крупном предплечье перекатывались жгуты мышц, и чувствовала бешеный ритм пульса под кожей. В нашей залитой солнцем гостиной, Бан больше не был осторожным хранителем своей драгоценности. Он был хищником, который перестал притворяться. Вторая рука уверенно скользнула под короткий подол моей шёлковой ночнушки. Я вздрогнула, когда пальцы начали медленно, с каким-то почти пугающим собственничеством, оглаживать мои бёдра. Ткань шуршала под ладонью, а я чувствовала, как внутри всё плавилось от этого контраста: его грубой силы и моей податливости.       Когда длинные пальцы нащупали тонкую, невесомую лямку кружевного белья, я невольно задержала дыхание. Одно резкое, властное движение — и я услышала, как ткань заскользила вниз, оставляя меня совершенно беззащитной перед потемневшим, жадным взглядом хищника. В тёмных глазах отражалась такая неистовая одержимость, что у меня закружилась голова.       Чан замер на мгновение — лишь на миг, достаточный, чтобы взгляд его потемневших глаз скользнул по чёрному шёлку, обволакивающему моё тело. У Бана не было вопросов, только голодная решимость. Его пальцы, жёсткие и нетерпеливые, впились в край ткани. Один резкий рывок — и шёлк затрещал, поддаваясь его силе. Чёрные лоскуты сползли по моему телу, обнажая кожу, на которой тут же вспыхнул румянец возбуждения.       — Ты слишком долго дразнила меня, — выдохнул он, и в его голосе зазвенела нескрываемая похоть.       Я вздрогнула от острого, пронзительного желания, которое, словно электрический разряд, пришлось по телу. Я видела, как тёмные зрачки расширились, пожирая радужку, как мускулы на руках напряглись, готовые к новым действиям. Чан не стал медлить. Вторая рука рванула ткань вниз, окончательно освобождая моё тело от шёлкового плена. Чёрная ткань бесформенной грудой осела где-то под бёдрами, а Бан навис надо мной, впитывая взглядом каждую линию обнажённого тела.       Мужское дыхание стало тяжёлым, рваным. Пальцы, только что разрушившие барьер ткани, теперь медленно, почти мучительно провели по моему плечу, спускаясь к ключице, к груди. Каждое прикосновение оставляло за собой след из искр, заставляло выгибаться навстречу ладони.       — Такая нежная… и такая дерзкая, — тихо говорил он, и в этом шёпоте смешались восхищение и необузданная страсть.       Его губы вновь нашли мой рот — на этот раз без намёка на нежность. Поцелуй был грубым, жадным, словно он пытался поглотить меня целиком. Руки скользили по телу, запоминая каждую впадинку, изгиб, утверждая своё право на меня.       — Ты такая красивая, когда перестаёшь сопротивляться и принимаешь мою природу, — прохрипел мафиози.       Его голос, низкий и вибрирующий от сдерживаемого напряжения, отозвался во мне волной жара. Я лишь глухо простонала, выгибая спину навстречу руке. Я смотрела на Чана с предвкушением, ловя каждый вдох. Уверенные пальцы, твёрдые и не знающие сомнений, очертили линию моего бедра, поднимаясь выше, и каждое это движение вызывало неудержимое возбуждение. Я хотела этой силы. Я хотела чувствовать, что этот человек, перед которым трепещет город, принадлежал только мне.       Чан наклонился совсем близко. Его жаркое дыхание обожгло мою шею. Он прошептал, и слова были больше похожи на рычание:       — Теперь ты видишь меня настоящего, Сори. Без правил, без границ, которые я сам для себя выстроил. Ты всё ещё этого хочешь?       Я не смогла вымолвить ни слова — горло перехватило от возбуждения. Вместо этого я подалась всем телом вперёд, прижимаясь к парню теснее, и мой рваный, громкий стон разорвал тишину, став моим окончательным «да». Я полностью капитулировала перед своим мафиози, отдавая себя во власть этой страсти, которая была сильнее любого страха.       Пухлые губы тут же впились в мою шею — жадно, почти до боли, оставляя на коже горячие отметины. Я вскрикнула, но этот звук тут же потонул в низком, хриплом стоне. Чан на мгновение оторвался от меня, и в глазах, потемневших до цвета грозового неба, мелькнуло что‑то дикое, необузданное.       — Ты даже не представляешь, как долго я сдерживался, — прошептал партнёр, и его дыхание, рваное и горячее, щекотало мою кожу.       Властная рука, всё это время удерживавшая мои запястья, наконец ослабила хватку — лишь для того, чтобы в следующее мгновение с силой прижать меня к дивану за талию. Я почувствовала, как крупные бёдра прижимались ко мне, и от этого контакта по всему телу прокатилась волна дрожи. Чан медленно провёл пальцами по моему животу, заставляя мышцы напрягаться в ожидании следующего прикосновения. Его пронизывающий взгляд следил за каждым моим вздохом, движением ресниц. Он словно впитывал реакцию, запоминая, какой податливой я была в обмен на его ласки.       — Скажи это вслух, Сори, — потребовал он, и в его голосе прозвучала стальная нотка, от которой у меня подкосились колени. — Скажи, что ты моя.       Я приоткрыла губы, но слова застряли в горле. Вместо этого я приподняла голову, пытаясь дотянуться до его рта, но Бан отстранился, не позволяя мне этого.       — Говори, — повторил мафиози, и его пальцы сжали моё бедро чуть сильнее.       — Я… я твоя, — наконец выдохнула я, и эти слова, едва прозвучав, словно развязали ему руки.       Чан резко наклонился, впиваясь в мои губы поцелуем, в котором смешались страсть, голод и что‑то ещё, более глубокое — почти отчаяние. Горячие руки скользили по моему телу, исследуя, запоминая, утверждая своё право. Я чувствовала, как каждая клеточка моего тела откликалась на его прикосновения, как внутри разгоралось пламя, которое уже невозможно потушить. Но Бан отстранился лишь на мгновение, чтобы стянуть с себя рубашку. И я замерла, любуясь игрой мускулов. В движениях не было ни капли нежности — только чистая, необузданная сила, от которой у меня перехватывало дыхание.       Его ладонь медленно скользнула по моему животу — небрежное, почти ленивое прикосновение, от которого по коже разбежались мурашки. Но в этой кажущейся небрежности таилась беспощадная уверенность: он знал, какое действие производил на меня. Пальцы опустились ниже, уверенно найдя самое чувствительное место. Я невольно выгнулась, приглушённо ахнув, и тут же прикусила губу, пытаясь сдержать рвущиеся наружу звуки. Чан усмехнулся — низко, гортанно, — и прошептал, не отрывая взгляда от моего лица:       — Даже не пытаешься скрыть, как тебе хорошо.       Его пальцы двигались с расчётливой неторопливостью, то усиливая нажим, то почти отстраняясь, заставляя меня задыхаться от нетерпения. Я впилась руками в обивку дивана, чувствуя, как внутри всё сжималось в ожидании чего‑то большего.       — Чан… — выдохнула я, но он тут же оборвал меня:       — Молчи. Просто чувствуй.       Напор вдруг стал грубее — пальцы соскользнули ниже, размазывая естественную влагу по складкам, и я вскрикнула, выгибая спину до хруста в позвонках. Бан наклонился ближе, его дыхание обожгло щёку, когда он произнёс, едва касаясь губами моей кожи:       — Ты вся горишь. И это только начало.       Не дав мне ответить, он резко приподнялся, одним движением приспустив край своих шорт. Я на миг замерла, глядя на его возбуждённую плоть — огромную, напряжённую, пульсирующую. В глазах Чана вспыхнул хищный огонь.       И парень вошёл в меня одним резким, мощным движением — настолько внезапным, что из моей груди вырвался громкий, почти отчаянный крик. Я инстинктивно сжалась, пытаясь привыкнуть к этому невероятному ощущению наполненности, но Чан не дал мне времени: его руки сжали мои бёдра, фиксируя в нужном положении, а тело начало двигаться — сначала медленно, затем всё быстрее, всё безжалостнее.       Я вцепилась пальцами в края дивана, пытаясь удержаться, но каждый толчок выбивал из меня остатки самоконтроля. Его фигура возвышалась надо мной — мускулистая, властная, покрытая лёгким потом. Я смотрела на Бана снизу вверх, ловя каждое движение мышц, изгиб напряжённого тела.       — Смотри на меня, — приказал мафиози, и его голос, низкий и хриплый, пробирал до дрожи. — Я хочу видеть, как ты теряешь себя.       Я не могла отвести взгляда — его глаза, потемневшие до черноты, держали меня в плену не хуже рук. Он двигался с неумолимой силой, каждый толчок отдавался во всём моём теле, заставляя меня кричать, всхлипывать, умолять о большем.       — Ты моя, — прорычал возлюбленный, наклоняясь ближе, так, что его губы почти касались моих. — Только моя. И никто никогда не увидит тебя такой.       Я хотела что‑то ответить, но слова растворились в новом крике. Я задыхалась от рваных вдохов, пальцы судорожно выгибались. Каждое нервное окончание пылало, внизу всё стягивало в тугой, пульсирующий узел — но мне хотелось больше. Гораздо больше.       — Чан… — голос дрожал, срываясь на стон. — Ещё… Будь грубее. Глубже. Я хочу… хочу, чтобы ты меня жёстко тра…       Я не успела закончить — Чан резко схватил меня за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. Его взгляд был ледяным, почти разъярённым.       — Ты забываешься, — прошипел парень, и в голосе прозвучала сталь. — Такие слова от тебя… Не смей опускаться до этого.       Он отстранился, резко вышел из меня, и на мгновение я почувствовала пустоту, от которой внутри всё сжалось. Но уже в следующую секунду Чан грубо повернул моё тело, заставив встать на колени. Я упёрлась ладонями в диван, выгибая спину, а Бан пристроился сзади — и одним мощным толчком вошёл вновь.       Я вскрикнула, впиваясь пальцами в ткань. Теперь угол проникновения изменился, и каждое движение Чана било точно в ту самую точку, от которой перед глазами рассыпались искры. Он держал меня за бёдра, жёстко фиксируя, и задавал ритм — беспощадный, не оставляющий шансов на передышку.       — Так ты хотела грубости? — мужской голос звучал низко, почти угрожающе. — Получай. Но запомни: ты не просто хочешь, чтобы тебя жёстко трахнули. Ты моя. И я буду брать тебя так, как считаю нужным.       Он ускорил темп, и каждый толчок отзывался в моём теле волной неистового наслаждения. Я пыталась сдержать крики, но они рвались наружу — хриплые, отчаянные, полные восторга и покорности. Я чувствовала, как внутри нарастало напряжение, как оно стягивалось в тугой узел, готовый разорваться в любой момент. Чан наклонился, его губы коснулись моего влажного плеча, а затем — зубы впились в кожу, оставляя след. Это было больно, но эта боль лишь усиливала удовольствие, заставляя выгибаться сильнее, ещё отчаяннее.       — Смотри на меня, — грубый приказ Чана заставлял повернуть голову. — Я хочу видеть твоё лицо, когда ты кончишь.       Я попыталась сфокусироваться на парне— на этих тёмных, пылающих глазах, на напряжённой линии скул, на губах, искривлённых в хищной усмешке. И в этот момент волна оргазма накрыла меня с головой, заставляя тело содрогаться в неистовых спазмах. Я закричала, теряя связь с реальностью, а Чан продолжал двигаться, продлевая экстаз, пока я не рухнула на диван.       Только тогда он замедлился, наконец позволяя себе расслабиться. Его дыхание было прерывистым, а руки всё ещё крепко держали мои трясущиеся бёдра. Он наклонился, уткнувшись лбом мне в спину, и прошептал, едва слышно:       — Теперь ты знаешь, что значит быть моей. Полностью.       Я задыхалась. Воздух в гостиной казался густым и раскалённым, а каждый вдох давался с трудом, обжигая лёгкие. Я всё ещё оставалась в той же позе на коленях, уткнувшись лицом в мягкую обивку дивана; тело было ватным и полностью опустошённым после той бури, которую устроил Чан. В голове вспыхивали искры, а в ушах стоял шум собственного пульса. Я почувствовала, как Чан медленно отстранился. В наступившей тишине этого вечера его рваное дыхание постепенно выравнивалось. Крупная ладонь, недавно жёстко сжимавшая бёдро, теперь мягко и почти невесомо скользнула по моей спине. Этот контраст между недавней грубостью и нынешней осторожностью заставил меня вздрогнуть.       Бан погладил позвоночник, успокаивая дрожь в моих мышцах, и оставил несколько невесомых, искупительных поцелуев на лопатках и шее. В этих прикосновениях не осталось и следа от того грубого мафиози — только нежность мужчины, который дорожил мной больше жизни. Затем я услышала тихий звук, когда Чан снимал использованную защиту, и почувствовала, как окончательно исчезло напряжение между нами.       Я всё ещё не поднимала головы, наслаждаясь минутами абсолютной тишины и его заботой. Позже Чан осторожно обхватил меня за талию и стал медленно поднимать с дивана. Я чувствовала слабость во всём теле, но это была приятная, расслабляющая слабость.       — Ты как? — спросил он тихо, голос был низким и заботливым. — Всё в порядке? Я не слишком…       Я повернула к нему лицо, и Бан замер. Я знала, что выглядела растрёпанной, но не могла сдержать довольной улыбки. Мои глаза сияли восторгом.       — Более чем в порядке, — прошептала я, чувствуя, как краснеют щеки.       Парень усмехнулся.       — Чан, — я хитро прищурилась. — А можно тебя попросить об одном?       — О чём?       — Я хочу, чтобы ты исполнял свой супружеский долг вот так… как минимум раз в неделю, — сказала я, и в моих глазах заплясали чёртики. — Мне понравилось.       Чан рассмеялся — этот звук был искренним и глубоким. Он покачал головой, нежно притягивая меня к себе.       — Как скажешь, моя драгоценность, — прошептал возлюбленный, целуя меня в макушку. — Но сначала…       Бан намекнул на то, что пора бы нам принять душ после нашего маленького марафона. Я попыталась сделать шаг, но ноги подкосились.       — Кажется, теперь я поняла, что значит выражение «ноги не держат», — рассмеялась я, беспомощно повисая в его объятиях.       Мафиози подхватил меня на руки, как пушинку.       — Ничего, я понесу, — с улыбкой сказал он. — А там и продолжим.       Чан понёс меня в душ, и я с радостью прижалась к его груди, зная, что этот день только начинался.       — Продолжим? — я игриво и почти хищно сощурилась, глядя на него снизу вверх.       В моих глазах раскрывались искры недавнего безумия, а внутри сияла дерзкая уверенность. Мне хотелось проверить, где предел его выдержки, и как далеко я смогу зайти в этой игре, прежде чем Бан снова превратится в того хладнокровного зверя.       Чан лишь коротко цокнул языком, и этот звук был полон напускной строгости, за которой скрывалась безграничная нежность. Он осторожно опустил меня на пол в ванной, но продолжал придерживать за талию, словно боялся, что я рассыплюсь.       — Тебе нужно передохнуть, маленькая художница, — проговорил он, качая головой. — Ты едва стоишь на ногах, а твоё дыхание всё ещё сбито. Я не хочу, чтобы ты упала в обморок от истощения прямо у меня на руках.       Я обиженно надула губы, собираясь возразить, но он мягко приложил большой палец к моему рту, прерывая любые протесты.       — Но… — его голос стал ниже, приобретая ту самую опасную хрипотцу, от которой у меня по позвоночнику пробежал электрический разряд. — Если ты восстановишь силы и действительно, по-настоящему этого захочешь… я не смогу тебе отказать. Мы сделаем это снова. Сегодня я полностью в твоей власти.       Я довольно ухмыльнулась, чувствуя вкус победы. Его обещание повисло в воздухе, наполненном паром, как сладкое искушение. Чтобы доказать, что была готова, я демонстративно отстранилась от поддержки. Мои колени предательски дрожали, а мышцы ныли, напоминая о каждом толчке, но я упрямо выпрямила спину.       С вызовом глядя прямо в глаза возлюбленному, я самостоятельно подошла к высокой каменной ванне и, изящно перекинув ногу через бортик, забралась внутрь. Камень был тёплым, а мои движения — намеренно плавными и уверенными. Я обернулась к парню, победно вскинув подбородок, показывая, что я была в состоянии продолжать наш марафон.       — Видишь? — бросила я, усаживаясь в воду и ловя его ошеломлённый, полный жадного восхищения взгляд. — Я полна сил, Чан. Так что не надейся, что сможешь отделаться от меня так просто.       Чан медленно выдохнул, и я увидела, как его костяшки пальцев побелели, когда он сжал край ванны. Моя маленькая демонстрация силы явно подействовала на него сильнее, чем я ожидала. И он больше не стал тянуть. С пухлых губ слетела тень улыбки, и мафиози уверенно шагнул в ванну, пристраиваясь рядом со мной. Вода мгновенно стала теплее от его присутствия.       Бан взял в руки лейку душа и направил на меня мягкие струи воды. Тёплые капли падали на мои плечи, смывая пот и последние остатки неистовой страсти, которая еще недавно бушевала между нами. Я запрокинула голову назад, прижимаясь затылком к его плечу, и позволила ему заботиться обо мне.       — Сейчас мы смоем всё, моя Сори, — тихо прошептал он, и его голос был мягким, как вода.       Я почувствовала, как Бан начал медленно целовать мою шею, спускаясь ниже к плечам. Каждый поцелуй был нежным и в то же время властным, напоминая о том, кому я принадлежала. Вода лилась на наши тела, смешиваясь с его ласками. Но я так жаждала продолжения.       Я медленно повернулась к Чану, глядя на него из‑под полуопущенных ресниц. В глазах наверняка снова зажёгся тот самый дерзкий огонёк — я чувствовала, как внутри разгорался азарт. Бан сидел напротив, держа в руке лейку душа, и его взгляд скользил по моим плечам, по линии груди, по каплям воды, стекающим по коже. В глазах читалось явное восхищение, но ещё — лёгкая тревога, словно он всё ещё сомневался, стоило ли заходить дальше. Я улыбнулась — медленно, почти лениво — и протянула к мафиози руку.       — Теперь твоя очередь наслаждаться, — прошептала я, мягко притягивая его к себе.