Часть 3

В лучших традициях книг для глупых школьниц её даже поселили недалеко от него. В одном крыле. В одном грёбаном крыле. Что значило только одно — каждое утро, когда он будет идти умываться, он будет видеть это мерзкое, самодовольное лицо. Противное. Ужасное. Настолько ужасное, что аж до боли красивое. Настолько чёртовски невыносимое, что в груди поднималась тупая, удушливая злость — на неё, на себя, на то, что они снова в одном пространстве, в одном коридоре, в одном грёбаном аду, который не давал ему выдохнуть. Настолько мерзкое, что хотелось схватить её за бледные щеки, почувствовать холод её кожи, почувствовать, что она реальна, и впиться в губы, разрушая, ломая, стирая к чёрту всю эту её вымученную самоуверенность. Хотелось запереть, посадить на цепь, чтобы никуда не пропала. Чтобы не исчезла снова. Ян надеялся, что Мэйв не задержится. Думал, что для неё «Адам» — очередной привалочный пункт, временное пристанище, где можно передохнуть, запастись едой, выспаться в нормальных условиях, а потом — к чёрту, обратно в её одиночную, чёртову охоту, обратно в её безумный, бесстрашный мир, где всё решалось быстро, резко, без привязанностей. Он ждал. Считал дни. Отмечал каждое утро, когда её дверь всё ещё была закрыта изнутри, когда в коридорах доносились её шаги, когда он всё ещё чувствовал её рядом, хотел он того или нет. Но в один из дней, когда Ян уже почти поверил, что она наконец уйдёт, что этот бред закончится, он услышал её голос за ужином. Спокойный, уверенный, почти домашний. — В моём старом доме остались припасы. Можно вывезти. Он услышал Дмитрия, который тут же одобрительно кивнул, сразу же начал обсуждать маршрут, логистику, детали. Услышал, как Лэйн задала вопрос, как Лестер предложил свою помощь, услышал, как Мэйв невозмутимо отвечала, будто уже решила всё за них. И в этот момент его мир рухнул. Она не собиралась уходить. Она собиралась прижиться. Остаться. Стать частью отряда, врасти в него, как нож в зажившую старую рану, словно сама кровь отродий, разъедающая тело, но одновременно с этим дающая жизнь. Радовало это его? Огорчало? Он понятия не имел. Но злило — точно. Злило то, с какой лёгкостью она вошла в эту жизнь, будто никогда и не покидала её. Словно не было этих нескольких лет, словно он не пытался стереть её из своей памяти, забыть, сжечь до основания. Словно она могла просто прийти и снова стать своей. Он ненавидел, как её голос вплетался в разговоры, как она с Дмитрием обсуждала маршруты, охрану, снабжение, решения. Ненавидел, как легко отряд принял её, как будто никто и не задавался вопросом, почему она вообще здесь. Но что ещё он ощущал? Глухой, вязкий страх, расползающийся по нервам, заползающий в кости. Не за неё. За себя. Он не хотел снова привыкать к её присутствию. Не хотел знать, что каждое утро её дверь будет открываться в тот же коридор, что и его. Не хотел знать, что за обеденным столом она будет сидеть напротив, есть с тем же спокойствием, каким когда-то ела в его комнате, забирая половину его порции, просто потому что могла. Не хотел знать, что в бою она будет рядом, а он — выискивать её силуэт в общей мясорубке. Был вечер — долгий, вязкий, тяжелый, растянувшийся в бесконечность, словно застывшее время в старых развалинах. База медленно погружалась в ночь, металлические коридоры наполнялись приглушёнными голосами тех, кто не спал, редкими шагами, эхом разносившимися по пустым помещениям. Генераторы мерно гудели, вибрация от них едва ощутимо передавалась на стены, словно где-то внизу, в глубине земли, билось огромное механическое сердце. Ян лежал на койке, неподвижный, затерявшийся в темноте, позволяя ей сомкнуться вокруг, поглотить себя целиком. Одна свеча на столе отбрасывала дрожащий, слабый свет, его хватало лишь на то, чтобы очертить размытые контуры комнаты, но даже этого было слишком. Ян не нуждался в свете. Он привык к темноте. Она не требовала ничего взамен. Ворон, устроившийся рядом, доверчиво прижимался к его руке, а Ян в полудреме медленно проводил пальцами по его перьям, ощущая их мягкость, легкую живую теплоту. Он смотрел в чёрные, пустые глаза птицы, находя в этом бездне что-то успокаивающее, погружающее его в зыбкое, почти мнимое спокойствие. Не думать. Не чувствовать. Не вспоминать. Просто существовать в этом затянувшемся мгновении, без необходимости что-либо делать, что-либо решать. Просто быть. Он не сразу заметил, что дверь открылась. Лёгкий звук шагов разрезал тишину комнаты, но не принёс с собой тревоги. Неизменно, как всегда, без стука, без предупреждения, без просьбы о разрешении — Лэйн. Она приходила к нему часто, в перерывах между переводами «Книги Апокалипсиса», всегда одинаково бесцеремонно, но при этом настолько естественно, что он давно перестал этому удивляться. Она не требовала разговора, не ожидала реакции, просто садилась в кресло или на кровать, склоняя голову, иногда глядя на него с изучающим прищуром, иногда с едва уловимой, небрежной улыбкой, а иногда просто молча, будто искала здесь ту же тишину, которая становилась его единственной спутницей. Она задавала вопросы, на которые не требовалось ответов, оставляла комментарии, которые ничему не обязывали. Ян не возражал. Он просто позволял этому быть. Не знал, сколько прошло времени. Минуты, может, часы. Он не следил за этим, не прислушивался. В какой-то момент она приблизилась, наклонилась ближе, и он почувствовал её дыхание — теплое, живое, медленное. Не ожидал этого, не предугадал. Она его поцеловала. Просто так. Без слов. Без паузы. Без малейшего колебания. Её губы были мягкими, чуть горячими, сухими, но не хрупкими. Она знала, чего хочет. Не было неуверенности, не было попытки прощупать почву, не было сомнений. Только этот тихий, почти неслышный вдох и прикосновение, которое могло бы показаться мимолётным, случайным, если бы не её решимость. Ян не ответил. Но и не оттолкнул. Он просто закрыл глаза. Он целовал её, чувствуя на губах этот вкус — сухой, терпкий, не такой, каким его помнил, но достаточно знакомый, чтобы вызвать дрожь где-то глубоко внутри, на самом дне, куда он никогда не позволял себе заглядывать. Тепло её тела проникало сквозь одежду, касалось кожи, пробуждало что-то, что должно было быть давно похоронено. Её пальцы коснулись его шеи, лёгкие, почти осторожные, но уверенные. Лэйн не сомневалась. Она знала, что делает. Ян прикрыл глаза, позволяя себе утонуть в этом моменте, но в темноте, за сомкнутыми веками, он видел не её. Скользящий по ней же взгляд Дмитрия. Тяжёлый, глубокий, почти прожигающий, тот, который он ловил на себе не раз, но который никогда не предназначался ему. Он видел, как он смотрит на неё. Как зрачки чуть расширяются, как этот взгляд замирает на секунду дольше, чем должен был, как уголок губ дёргается, когда она смеётся в столовой, откидывая назад волосы, ничего не подозревая, ничего не понимая. Ему хотелось хихикнуть. Не громко, не издевательски, не даже от злорадства — просто от абсурдности этого всего. Дмитрий, холодный, собранный, неприступный, влюблён? Влюблён так, как он сам влюбляться никогда не умел — глубоко, молчаливо, без права на ошибку. Это было даже не смешно, это было трагично. А она, та, которую Дмитрий любил, та, ради которой он, возможно, однажды был бы готов пожертвовать чем-то важным, сидела на его кровати и целовала его. Какой же блядский фарс. Какое же чертово издевательство. Но Ян и сам не был лучше. Потому что, когда он прижимал её ближе, чувствуя, как её тело поддаётся, как тепло прокрадывается под кожу, пробуждая в нём нечто животное, непрошеное, он не видел её. Он видел другую. Чёрные волосы. Бледная кожа. Серые, слишком внимательные, слишком пронзительные глаза, всегда смотрящие сквозь него, никогда внутрь. Руки Лэйн касались его плеч, но он ощущал чужие пальцы — цепкие, настойчивые, уверенные, те, которые когда-то держали его так, будто никогда не отпустят, а потом просто разжали хватку и исчезли. Её запах не был таким, каким Ян его запомнил, но его разум всё равно выдавал обрывки воспоминаний — неуловимый аромат гари, свежего холода, стали, пороха и… чертового мыла, которым она всегда мыла руки, когда возвращалась с работы. Он не был лучше Дмитрия. Потому что, сидя здесь, касаясь губами другой женщины, он всё ещё был там, в прошлом. С ней. С Мэйв. Он оттолкнул Лэйн мягко, но настойчиво, не оставляя места для вопросов, для двусмысленности, для пустых надежд. Она замерла на секунду, её дыхание сбилось, пальцы едва заметно напряглись на его плече, прежде чем медленно разжаться. Ян не смотрел ей в глаза. Не хотел. Не мог. Всё было слишком очевидно. Какого чёрта он творит? За окном был грёбаный апокалипсис, мир разваливался по кускам, сгнивал, проваливался в хаос, а он сидел в этом погребённом под снегом убежище и грезил о ней. О женщине, которая ушла. О женщине, которой здесь не должно было быть. О женщине, которая давно не принадлежала ему. Как долго он собирался это терпеть? Сколько ещё мог позволять себе существовать в этой чёртовой иллюзии, будто что-то можно изменить, будто прошлое не просто пепел, который оседает на коже, забивается под ногти и уже никогда не смоется? Сколько ещё мог позволять ей существовать в его мыслях? Он провёл ладонью по лицу, глубоко втянул воздух, глуша в себе желание сорваться, посмеяться — глухо, безрадостно, без злобы, просто над собой, над этим блядским фарсом, над тем, насколько глубоко он застрял. — Я думала, мы… — Лэйн начала было говорить, но Ян уже поднялся. Он отстранился, словно этого момента никогда и не было, словно ничего не произошло, словно ничего не могло произойти. — Ложись спать, Лэйн, — устало выдохнул он, даже не оборачиваясь, проходя к двери, намереваясь провести ночь в другом месте. — Ты устала. Собственное сердце гулко стучало в груди, но он заставил его замолчать. *** На утро следующего дня Дмитрий появился на пороге его комнаты с выражением лица, которое Ян сразу же возненавидел. Это было лицо человека, собирающегося сказать какую-то херню, в которую ему самому, возможно, даже трудно поверить, но отступать уже поздно. Ян медленно выдохнул, глядя на него исподлобья, уже предчувствуя нечто отвратительно пафосное и слабо завуалированное под разумный план. — У нас зацепка, — сказал Дмитрий, скрестив руки на груди и окидывая его тем взглядом, который говорил: “Ты меня сейчас пошлёшь нахрен, но я всё равно продолжу настаивать.” — Очередная? — Ян лениво провёл пальцем по краю ножа, который держал в руках. — Копьё Судьбы. Ян чуть не порезался. Он медленно поднял голову, уставился на генерала с таким выражением, будто тот только что объявил, что в этой чёртовой снежной глуши нашёл кофейню с нормальным эспрессо. — Повтори, — голос его был низким, сухим, пропитанным изрядной долей сарказма. — Копьё Судьбы. Момент тишины. Ян даже моргнул пару раз, словно его мозг отказался впитывать этот бред с первой попытки. — Это шутка? — Нет, — Дмитрий не моргнул. — Это не шутка?... — Лэйн нашла кое-что в Книге Апокалипсиса. Разумеется, Лэйн. Ян прикрыл глаза, снова выдохнул. Да чтоб его. — Я думал, ты разумный человек, генерал. — Я тоже так думал. Мэйв, кажется, разделяла его мнение. Хоть в чем-то. — Тогда какого хрена мы ищем мифическое оружие? Давай тогда заодно поищем Святой Грааль, Ланселота и, может быть, Мерлин нам лично поможет? — Копьё реально, Майя. Майя? Он даже не сразу осознал, что именно услышал, но когда осознал — внутри что-то неприятно скрутило. Майя. Её так давно никто не называл, что само имя прозвучало, как шутка, как старый, пыльный артефакт, случайно выкопанный из руин прошлого. Как деталь жизни, которая больше не существовала. Никто на базе не знал её под этим именем, да и он сам уже не воспринимал его всерьёз. Майя умерла. Майя была той, кто остался в прошлом, вместе с полузабытыми воспоминаниями, с мягкими касаниями, с тем, что он себе запретил помнить. Мэйв, которая стояла перед ним сейчас, не имела к этому никакого отношения. Это имя ей больше не принадлежало. Оно, как старая фотография, к которой слишком долго не прикасались, выгорело, потрескалось, стало чужим. Но генерал сказал это легко. Будто без задней мысли. Будто он мог выбирать, кем ей быть. Ян не знал, как на это реагировать, но что-то внутри раздражающе зазвенело, напоминая, что на этом свете осталось слишком мало вещей, которые он ещё способен ощущать. Конечно, копье реально. Как и вся остальная херня, в которую он не верил, пока она не начала рвать мир на части. Дмитрий разложил перед ним карту. Ян посмотрел. Несколько точек, раскиданных по территории. Север, запад, глубже в руины… Проклятье. — И? — Мы должны зачистить зоны. Вот тут Ян почти обрадовался. Зачистка. Это было реально. Это было конкретно. Это было понятно. Он знал, как убивать. Он знал, как очищать землю от гниющих, разлагающихся тварей, что пытались расползтись по руинам старого мира. Это был простой, понятный порядок действий — шаг за шагом, расчленяя их проклятые тела, вонзая нож в мягкие ткани, ощущая, как гниющая плоть поддаётся под лезвием. Чёрт возьми, он почти почувствовал облегчение. Наконец-то, хоть что-то, что не требует думать. Он уже готов был кивнуть, уже собирался выпрямиться, уже ощущал, как впервые за долгие дни найдёт выход злости, как сможет забыться, утонуть в бойне, пока кровь отродий не зальёт снег, пока холод не заглушит проклятые мысли о ней… Но, конечно же, не всё так просто. — Ян, ты хорош. Даже чертовски хорош. — Дмитрий говорил ровно, как будто обсуждал погоду, но в его взгляде проскользнуло что-то, от чего у Яна заломило челюсть. — Но даже твоя скорость, рефлексы и безрассудная самоуверенность не делают тебя неуязвимым. Он вытащил из внутреннего кармана сложенные в несколько раз документы и бросил их на стол. Ян не стал поднимать, но и не отводил взгляда. — У нас несколько точек зачистки, — продолжил Дмитрий. — Ты можешь быть сколь угодно эффективным в одиночном бою, но отродья адаптируются. Они учатся. Их становится больше. Если ты пойдёшь туда один, максимум через двенадцать часов мы будем вывозить твой чёртов труп, потому что в какой-то момент у тебя просто закончатся патроны, пространство для манёвра и удача. Ян чуть усмехнулся, скользнув языком по клыку, но в его глазах блеснуло холодное раздражение. — Ты мне статистику читаешь, генерал? Я не использую огнестрел, если ты забыл. — Я даю тебе анализ возможных рисков, — Дмитрий скрестил руки, глядя на него сверху вниз. — И ты прекрасно знаешь, что без команды ты не покроешь радиус зачистки, не перекроешь тылы и не сможешь перезарядиться — а пистолет тебе понадобится, поверь, — не подставляя под удар свою драгоценную шею. Ян молча смотрел на него, не меняясь в лице, но внутри всё сжалось в тугой узел. Дмитрий был прав, но чертовски ненавистно прав. — Мне не нужна команда. — Нет, Ян. Нужна. Только ты слишком упрям, чтобы это признать. Ян выслушал его до конца, даже не шелохнувшись. Не сдвинулся ни на дюйм, не моргнул, не выдал ни единой эмоции, только слегка наклонил голову набок, лениво, словно скучающий хищник. — А что бы вы делали, если бы я был единственным охотником? — его голос был ровным, холодным, без намёка на сарказм, без вызова, но в самой фразе ощущалось нечто колкое. Дмитрий посмотрел на него так, будто оценивал — действительно ли тот настолько глуп, чтобы считать этот разговор бесполезным, или просто пытался стоять на своём ради принципа. Потом вздохнул, склонив голову набок, и усмехнулся почти беззлобно. — К счастью, об этом незачем думать. Потому что вас уже двое. Ян не дрогнул. Но что-то внутри резко, неприятно сдавило рёбра. Когда они вышли из комнаты, гул голосов остался за дверью, а вместе с ним исчезла и злость. Она растаяла, испарилась, растворилась в холодном воздухе коридоров, оставив после себя лишь пустоту — вязкую, тягучую, оседающую под рёбрами вместе с усталостью, которую Ян не желал признавать. Это было странное ощущение — не облегчение, не отрешённость, даже не смирение. Просто факт. Он шагал вперёд, молча, не оглядываясь, зная, что она идёт рядом. Та, кто был призраком, а теперь снова обрела плоть. Странно. Его память сохранила её такой, какой она была тогда — резкой, острой, опасной, но теперь, глядя на неё, Ян не мог избавиться от мысли, что она стала ещё более реальной. Как будто тогда её не существовало вовсе. Как будто только сейчас, только в этот момент, он наконец-то видит её по-настоящему. Её шаги были уверенными, с той же легкостью, с которой она делала всё — как будто мир был простым, как будто никто и ничто не могло сбить её с пути. Казалось, она впитала в себя этот новый, разрушенный мир так же легко, как когда-то впитывала запах оружейного масла и крови. И что-то в этом бесило. Бесило, потому что Ян не мог поверить, что кто-то может пережить столько и остаться таким же. Но и себе он не верил. Мэйвен Синклер была тенью прошлого. Женщиной, которой уже не существовало, которой он давно не знал, не понимал. Она была тем, что он похоронил под слоями собственного безразличия, загнал в самый дальний угол сознания и оставил там гнить. Но вот она стояла рядом — живая настолько, что, казалось, пережила бы этот мир и всех в нём. И от этого почему-то не становилось легче. — Ты всегда был таким молчаливым, Ян, или это всё-таки что-то личное? Она шла чуть впереди, но повернула голову, бросая в его сторону лукавый, выжидающий взгляд. Слова скользнули по воздуху легко, будто невзначай, но Ян знал её слишком хорошо. Она никогда не говорила ничего просто так. Он не ответил. Мэйв фыркнула, качнула головой, продолжая идти, но её пальцы сжались в кулак, и он это заметил. — Или, может, я должна развлекать тебя, как в старые добрые времена? — в её голосе мелькнула насмешка, но Ян знал, что это лишь завуалированное раздражение. — Помнится, ты никогда не против был подкинуть мне тему для спора. Он опять не ответил. — Ладно, — она вздохнула, закатила глаза, будто это её утомило больше, чем весь этот путь. — Ну, раз уж я должна тащить этот разговор на себе, расскажи мне, каково это — работать с Лэйн. Бледная, вечно уставшая, но зато какой интеллект! — в её голосе появилась открытая насмешка. — А что, умная женщина — это же сексуально, правда? Она явно пыталась его задеть. Но Ян даже не повёл бровью. — Твоё молчание просто оглушает, Ян, правда. Я начинаю скучать по тем временам, когда ты хотя бы бросал колкости в ответ. Она снова не получила реакции. И её терпение лопнуло. — Да что с тобой, чёрт возьми?! Она резко остановилась, и Ян тоже замер, глядя на неё сверху вниз. Мэйв развернулась к нему, руки на бёдрах, глаза горят — не от злости, а от чего-то глубже. От той ярости, что копилась в ней слишком долго. — Я тебя чем-то заразила? Может, ты в каком-то новом обете молчания? Или я просто уже настолько не стою твоего внимания, что ты даже не можешь со мной говорить?! Ян молчал, но его лицо оставалось непроницаемым. — Блядь, Ян, ты вообще себя видишь со стороны?! Это у меня миллион причин ненавидеть тебя, а не наоборот! Её голос сорвался, хлестнул, как удар кнутом. — Это я осталась одна, когда ты решил, что тебе плевать. Это я каждый раз вытаскивала свою шкуру из этой грёбаной войны, в то время как ты с комфортом жил на базе, с отрядом, с людьми, у которых есть хоть какая-то цель! Это мне приходилось делать всё, чтобы не сдохнуть в одиночестве! Она тяжело дышала, но не от усталости. От ярости. От обиды. — Так какого, мать твою, хрена ты ведёшь себя так, будто это я тебя предала?! Обычно хладнокровный, непроницаемый Ян, который всегда презирал вспышки эмоций, ненавидел вести себя, как все эти люди, чьи чувства мешали им мыслить здраво, вдруг сам вспыхнул. Голос, обычно ровный и низкий, прорезался резким, яростным выдохом, а слова слетели с губ прежде, чем он успел остановиться. — Потому что так и есть, Мэйв! — его голос звучал глухо, но яростно, почти срываясь на гортанное рычание. — Ты меня предала. Она дернулась, как от пощечины. — Ты ушла, даже не обернувшись. Бросила всё, работу, людей, которые тебя ценили. Ты ушла от Дмитрия, от этого проклятого отряда, но самое главное — ты ушла от меня. Он шагнул ближе, но не дотронулся. Даже сейчас — не дотронулся. — Человека, которому клялась в верности. Которому обещала быть рядом, который, чёрт тебя подери, верил тебе больше, чем себе. Ты не просто ушла, ты оставила меня, как оставляют ненужный чемодан на вокзале. И сейчас ты смеешь спрашивать, почему я тебя ненавижу? Мэйв молчала. Она смотрела на него, но в её взгляде не было ни злости, ни насмешки, ни вызова — только непонимание. — О чем ты вообще? Она моргнула, нахмурилась, будто пытаясь разобрать его слова по буквам, переварить, осознать, но Ян видел — она правда не понимала. Мэйв выдохнула так, будто Ян только что сморозил самую глупую вещь на свете. Закатила глаза, скрестила руки на груди, но голос всё же не дрогнул – ровный, контролируемый, но с этой чертовой ноткой усталого раздражения, которая могла довести его до белого каления. — Боже, Ян. — Она покачала головой, будто с него станется выдумывать невесть что. — Ты же знаешь, почему я ушла. — Нет. — Он рассмеялся сухо, беззвучно, в уголках губ застывала горечь. — Не знаю. Потому что ты не удосужилась мне сообщить, знаешь ли, прежде чем собрала вещи из нашей общей квартиры и свалила во Флориду. Мэйв моргнула. На лице у неё не было вины, не было жалости, даже лёгкого сожаления – только это до боли знакомое «что ты несёшь?» в глубине серых глаз, что уже само по себе раздражало его больше, чем всё, что она могла сказать. Мэйв застыла на месте, словно Ян только что врезал ей по лицу. В глазах мелькнуло что-то резкое, острое, но непонятное, словно она пыталась переварить его слова, найти в них смысл, которого там не было. Ветер ударил в лицо, растрепал её тёмные волосы, но она не шелохнулась. — Боже… — Она моргнула, провела языком по губам, будто вкус его слов был настолько прогорклым, что она сама не знала, как на это отреагировать. — Да что тебе обо мне наговорили? Ян не ответил сразу. Он смотрел на неё, изучал её лицо, её реакцию – не играл ли она сейчас в ту же привычную игру, в которую всегда умела играть лучше всех? Но нет. Это была не ложь. Она действительно не понимала, о чём он. — Что ты бросила, чёрт возьми, исследования. — Он выдохнул, не скрывая раздражения. — Уволилась и… просто уехала. Мэйв приподняла бровь, уголки губ дёрнулись, но в них не было ни тени насмешки. — Просто уехала? — Тебя перевели. — Ян усмехнулся глухо, так, словно сам не верил в то, что говорит. — Павел сказал. Она выдохнула. Долго, медленно, как человек, который только что понял, насколько всё было не так, насколько сильно её жизнь повернули под чужим углом. Затем посмотрела на него – не насмешливо, не высокомерно, но так, что внутри у Яна что-то сжалось. — Вот оно как… — Голос её прозвучал странно. Глухо. Почти шёпотом. — Ну, конечно. Павел сказал. Ян сделал шаг вперёд, желая вырваться из этой треклятой беседы, оставить её позади, закопать, забыть, но её рука резко схватила его за рукав, не давая уйти. Её хватка была твёрдой, цепкой, но не потому, что она пыталась удержать его силой — нет, её пальцы говорили больше, чем голос. В них не было гнева. В них была… обречённость? Или разочарование? — Стой. — Голос её был твёрдым, но тихим, без той насмешки, которой она привыкла огрызаться. Ян не ответил. Только выжидающе посмотрел на неё, холодно, непроницаемо, как привык смотреть на всех, кто пытался влезть к нему в голову. — Ты хоть представляешь, почему я ушла? Или всё, что ты знаешь, это слухи из третьих уст? — Глаза её сузились, губы сжались в тонкую линию. — Ты ушла, не сказав ни слова. Как я должен был это понять? — Ян говорил ровно, слишком ровно, но внутри уже всё кипело. Она вздохнула, провела ладонью по лицу, словно отмахиваясь от призрачной головной боли. — Боже… Ян, а ты хоть раз задумался, что тебя, может, просто наебали? Он прищурился, но не ответил. — Мне сказали, что ты уволилась. Тебя перевели во Флориду. Все. Она усмехнулась. Но не весело. Не даже с сарказмом. В её усмешке было что-то хриплое, глухое. — Да? А знаешь, что мне сказал Павел? — Она сделала шаг ближе, впиваясь взглядом. — Что всю жизнь меня любил. Что ненавидел за то, что я выбирала тебя. Что он бы сделал всё, чтобы у нас с тобой не было будущего. Ян вздрогнул. Он бы даже не заметил этого, если бы не острая пульсация в висках. — И когда я получила доступ к засекреченным исследованиям, он просто сдал меня начальству. — Голос её был ровным, но в нём проскользнула что-то… болезненное. — Меня вышвырнули оттуда под угрозой смерти, Ян. Не перевели. Не уволили. Выплюнули, как мусор. Она сделала ещё шаг, и теперь между ними не было ни сантиметра воздуха. — Сказали, если останусь — убьют. Если скажу кому-то правду — убьют. Если хотя бы попробую связаться с тобой — убьют. Ян почувствовал, как в горле застрял невидимый ком. — Они никогда не церемонились, Ян. Ты же знаешь это. Ты всегда знал. Ян смотрел на неё так, будто она только что предложила ему поверить в розовых единорогов. В выражении его лица читалась холодная, ледяная насмешка, приправленная едва заметным раздражением. — Чушь. — Он выплюнул это слово так, словно оно жгло ему язык. — Ты несёшь полнейшую, грёбаную чушь. Мэйв не удивилась. Конечно, нет. Она выдохнула, склонив голову чуть вбок, будто смакуя момент. — Чушь? — Она кивнула, ухмыльнувшись, но в этой ухмылке не было ни капли веселья. — Ну конечно. Ведь так проще, верно? Проще думать, что я просто взяла и сбежала, что я просто решила начать новую жизнь. Что я, как эгоистичная сука, оставила тебя, потому что мне так захотелось. Ян скрестил руки на груди, ожидая продолжения. — Я видела отчёты, Ян. — Голос её вдруг стал ниже, глуше. — Те, которые никто не должен был видеть, кроме верхушки. Медицинские заключения. Документы. Испытания, которые никто не должен был проверять. Ян не дрогнул. — Я знала про Апокалипсис. Это выбило у него почву из-под ног. Но он не дал ей этого понять. — Я знала. И знаешь, что я собиралась сделать? — Она усмехнулась, но в этом смехе не было сарказма, только какая-то мрачная, отравленная горечь. — Рассказать всем. Обнародовать. Поднять шум. Сделать так, чтобы ни один человек не остался в неведении о том, что на самом деле творилось у нас под носом. Донован знала, мне хватило бы для этого и ума, и влияния. Ян скрипнул зубами. — Но угадай, кто тогда смешал меня с грязью? Мэйв сделала паузу, но Ян не ответил. — Донован. Ещё один удар. — Угадай, под дулом чьего пистолета я сидела в кабинете? Ян не мог сдержать едва заметного движения пальцев. — Я должна была сдохнуть, Ян. — Она снова шагнула ближе. — Ещё тогда. Как последняя шавка, которая посмела зарыться не в своё дело. Меня списали, как мусор, стерли, как ненужную ошибку. Но знаешь, что самое забавное? Она посмотрела ему прямо в глаза, и он вдруг понял, что её взгляд был слишком живым. Слишком горящим. В нём было что-то, чего он не видел раньше. — Она меня пожалела. Ян моргнул. — Почему? — Без понятия. Может, решила, что я не доживу до этого грёбаного Апокалипсиса. Может, думала, что сама природа сделает за неё всю грязную работу. Она ухмыльнулась, но глаза её сверкнули тем гневом, который прятался слишком долго. — Но я пережила и Апокалипсис. И отродий. И всё то дерьмо, что шло за ними следом. Она наклонилась чуть ближе, губы её дрогнули в ухмылке, а голос стал почти шёпотом. — Я не оправдала её ожиданий, Ян. Тишина повисла между ними, густая, липкая, затягивающая. — И теперь скажи мне, — её голос стал колким, как ледяное лезвие. — Ты действительно думаешь, что её напускная улыбка была искренней? Он молчал. Всё внутри него словно замерло, заклинило, превратилось в оглушительную пустоту. То, что он услышал, должно было пробить брешь в его мире, заставить треснуть его проклятую ледяную оболочку, но нет — Ян был слишком хорошо натренирован не чувствовать. И всё же что-то заскрежетало внутри, растянулось ржавым лезвием по костям. Он смотрел на неё, вгрызался взглядом в её лицо, в эти чёртовы серые глаза, которые он когда-то знал до мельчайших искр, но теперь в них было что-то чуждое, неведомое, не похожее на ту женщину, что когда-то принадлежала ему. Слишком много правды. Слишком много пафосной, кричащей драмы, в которую он отказывался верить. — Ты лжёшь. Голос его был тихий, низкий, почти ровный, но в этой ровности был тот особенный, вымеренный градус холода, который означал, что ледник внутри него не просто треснул — он падал, крошился, с грохотом осыпаясь в ледяную пустоту. — Ты не была жертвой. Никогда. Она едва заметно качнулась вперёд, будто хотела двинуться к нему, но остановилась, сжала пальцы в кулаки. — Ты бежала. Он видел, как что-то хрустнуло в её взгляде, как мышцы на её челюсти дёрнулись, но продолжил. — Бежала от работы, от себя, от меня. Просто ушла, не объяснившись, не дав ни единого, мать твою, шанса. Она сделала шаг к нему, и в этот раз он почувствовал этот шаг. Будто горячая вспышка жара прокатилась по воздуху, будто её присутствие стало реальным, слишком реальным, слишком близким. — Ты… — Ян сжал зубы, проглатывая ком в горле. — Ты просто испугалась. Испугалась того, что чувствовала. Испугалась, что тебе было слишком хорошо в своей роли. Ты была идеальной. Всегда. Но ты испугалась, что однажды окажешься просто… человеком. Он видел, как её дыхание сбилось, как руки, которые она так старательно держала расслабленными, дрогнули, напряглись. — Заткнись. Ян смотрел на неё сверху вниз, холодно, вымеренно, но неотрывно. — Ты была бы лучшей. Но ты бежала. — Заткнись! Она взорвалась. Словно что-то внутри разорвалось, с грохотом, с треском, с хаотичным вихрем эмоций, которые она не могла больше держать в себе. — Ты даже не представляешь, что я чувствовала, ублюдок! — в её голосе звучала ярость, но ещё в нём было что-то ещё, что-то дрожащее, что-то на грани. — Ты думаешь, я просто ушла? Думаешь, я хотела оставить тебя? Думаешь, мне было легко? Он молчал. — Я тебя всю свою чертову жизнь любила. Даже после того, как узнала… Не важно. Сидела во Флориде, за пять дней до Апокалипсиса, и думала о блядском холодном мальчике Яне, что засел у меня в сердце уже четыре года как на тот момент. Ян не пошевелился. — Но я отпустила. Легко, да? Отпустила без истерик, без борьбы, без слёз, потому что мне сказали… Она задышала чаще, лицо её исказилось. — Потому что он сказал мне, что это ты собирался уйти. Что это ты не поладил с Донован и за моей спиной подписал бумаги о переводе. Даже показал их мне. Здорово, да? Ян сжал челюсти. — Павел сказал мне, что ты сам давно хотел сбежать и от работы, и от отношений. Что ты тянул с этим только из-за жалости ко мне. Ян смотрел на неё, и в этот момент внутри него начала просыпаться та странная, незнакомая тяжесть, которая была хуже гнева. — А ещё он сказал, что ты трахал его сестру за моей спиной. Тишина разорвалась на части. Ян выдохнул медленно, глубоко, вцепился пальцами в воздух, пытаясь за что-то зацепиться. — И я поверила. В её голосе было всё. Гнев, боль, отчаяние, обида, усталость, страх — всё, что должно было умереть внутри неё давным-давно. Она сделала ещё один шаг к нему, а он не двигался. — Я поверила, потому что уже тогда была разбита. И мне нечего было терять. Он хотел что-то сказать. Может, хотел взорваться в ответ, сказать, что она идиотка, что могла бы спросить его, могла бы поверить не какому-то завистливому ублюдку, а ему, могла бы прийти и просто… просто сказать. Но слова не рвались наружу. Потому что он не знал, как теперь что-то исправить. Он смотрел на неё, не двигаясь, не моргая, не позволяя себе даже вдохнуть глубже. Внутри что-то жёстко скрипнуло, словно сломавшийся механизм, что-то заело, застопорилось, застряло в самой глубине его существа, не давая этому моменту просто пройти, исчезнуть, стереться, как он хотел бы. Он чувствовал, как сердце отбивает неравномерный ритм, но не от злости — от чего-то другого, чего-то более глубокого, тёмного, раздирающего его на части, но при этом оставляющего внутри него тотальную пустоту. Он должен был рассмеяться. Высмеять её, сказать, что она несёт полный бред, что это настолько жалкий, нелепый сюжет для какой-то дешёвой мелодрамы, что ему противно даже слушать. Но вместо этого он молчал. Молчал, потому что не мог говорить. Потому что, если бы он открыл рот, не был уверен, какие слова сорвались бы с его губ — глухие, пропитанные насмешкой, или полные той же злости, что бурлила в его крови. Она стояла перед ним, выжидающе, с колотящимся сердцем, с глазами, в которых плескалась смесь эмоций, с кулаками, сжатыми так сильно, что костяшки побелели. Она была злой, обиженной, раздавленной. Но она не врала. Эта мысль ударила его с грохотом обрушившейся бетонной стены. — Ты правда в это поверила? — Его голос был хриплым, словно он только что вытащил из горла осколки стекла, словно сам не верил, что способен выговорить эти слова вслух. Она дёрнула плечом, закатила глаза, но в её лице не было привычного сарказма. — Ян… — голос её осекся, она снова сжала челюсти, снова стиснула зубы, снова попыталась держать лицо, хотя на этот раз у неё это выходило куда хуже. — Нет. — Он шагнул вперёд, резко, словно прорвал невидимую преграду, которая разделяла их всё это время, и его голос больше не был ровным. — Это ты не представляешь, что чувствовал я. Она застыла, её губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но в последний момент передумала. — Ты могла прийти ко мне. Ты могла спросить. Ты могла просто сказать, мать твою! — А что бы это изменило?! — сорвалась она, шагнув в ответ, её грудь вздымалась от бешеного дыхания, пальцы дрожали от сдержанной ярости. — Ты бы посмотрел мне в глаза и сказал, что любишь меня? Что никогда не предашь? — Да, чёрт тебя дери! — Он впервые в жизни на неё закричал. Её дыхание сбилось, а в глазах мелькнуло что-то резкое, какое-то болезненное понимание, что-то, от чего она вздрогнула. Тишина взорвалась вокруг них, оглушающая, давящая, заполняющая всё пространство между их разгорячёнными телами. Ян стоял прямо перед ней, слишком близко, настолько близко, что он чувствовал её тепло, её сбитый, рваный выдох, видел, как задрожали её ресницы, как мелко дёрнулся уголок губ, прежде чем снова сжаться в тонкую упрямую линию. Он был зол. О Боже, он был зол настолько, что не чувствовал собственного тела, не мог разобрать, откуда берётся этот жар, эта дрожь в пальцах, эта бесконтрольная эмоция, рвущая его изнутри. Но он не знал, на кого злился больше. На неё? На Павла? На Донован? На себя? На чёртову судьбу, которая всё искорёжила, уничтожила, сожгла всё, что у них могло быть? — Ян… — Она прошептала его имя так, будто впервые за всё это время не знала, что сказать, не знала, как сгладить этот момент, не знала, как теперь вернуть всё назад. Как будто он смог выбить из неё все эти стены, всю эту напускную самоуверенность, всю эту броню, за которой она так отчаянно пряталась. Как будто перед ним сейчас стояла не Мэйвен Синклер, эта холодная, саркастичная, всемогущая охотница, а… Майя. Девушка, которой когда-то принадлежало его сердце. Его, мать его, всё. Но теперь… теперь было поздно. Он видел это в её глазах, видел это в том, как она стиснула губы, как упрямо дёрнулась её челюсть, как в уголках её глаз блеснуло что-то тёплое, предательское, но она быстро это подавила, так быстро, что он мог бы подумать, что ему показалось. — Всё это уже неважно, — сказала она ровно, но голос её сорвался, и они оба это услышали. Ян усмехнулся. Горько, пусто, без капли настоящего веселья. — Да, — он развернулся, не желая больше видеть её лица, не желая больше чувствовать этот груз в груди, это нарастающее ощущение утраты, которая сжирала его изнутри, — уже нет. Он пошёл вперёд, быстро, решительно, оставляя её позади, оставляя её стоять на этом пустом, промёрзшем участке земли, в этой проклятой снежной пустыне, под этим безжалостным небом, которое, казалось, тоже смотрело на них сверху вниз с насмешкой. И пусть она говорит, что ей плевать. Пусть ведёт себя, как будто всё давно стёрто. Как будто она не дрожала, пока кричала ему в лицо, что любила его всю свою жизнь. Он не собирался оборачиваться. Он не собирался больше давать ей власть над ним. Ян медленно выдохнул, чувствуя, как внутри растекается глухая, обволакивающая усталость. Он провёл языком по внутренней стороне щеки, склонил голову набок и усмехнулся – сухо, безрадостно, но с той горькой иронией, что пропитала всю его жизнь. — Забавно, — его голос был низким, глухим, почти ленивым, но в этой лености чувствовалась скрытая усталость. — Как же изящно один влиятельный, но до глубины души израненный мужчина испортил нам жизни. Мэйв не двинулась, но её пальцы сжались в кулаки, побелев от напряжения. Он видел, как напряглись её скулы, как она глубоко вдохнула, будто взяв себя в руки. — Да уж, — голос её прозвучал странно тихо, почти ровно, но Ян заметил, как её дыхание стало тяжелее. — Прямо ювелирная работа. Она чуть склонила голову, её глаза вспыхнули ледяным огнём. — Только вот ты говоришь так, будто всё это действительно было его рук дело, Ян. Будто ты не сделал свой выбор. Она смотрела на него с вызовом, но за этим вызовом скрывалось что-то хрупкое, что-то, что она сама пыталась не показывать. — Как будто ты не свернула мне шею своими руками, — Ян ответил ровно, не моргнув. Мэйв едва заметно дёрнулась, но тут же взяла себя в руки, шагнув к нему. — А ты будто не сделал того же! — её голос был хлёстким, как удар по коже. Ян усмехнулся, склонил голову, изучая её, но в глубине его глаз мелькнула тень чего-то тёмного, почти зловещего. — Разве? Она замерла, будто не ожидая этого ответа, но Ян видел, как в её глазах промелькнула дрожь. Ян вздохнул, чувствуя, как в груди закипает что-то острое, обжигающее, давно забытое. Он медленно провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя всю злость, но тщетно. Взгляд его вспыхнул ледяным огнём, а голос, когда он заговорил, был хриплым, напряжённым, срывающимся на низкие, опасные нотки. — Хочешь знать мою правду, пчёлка? — его губы тронула насмешливая усмешка, но в ней не было ни капли веселья. — Я не просто не трахал сестру Павла, я её ненавидел. Каждой клеткой, каждой грёбаной мыслью. И Павел это знал. Он был моим лучшим другом, и знал меня лучше всех. Он сделал шаг вперёд, нависая над ней, но не касаясь. — Знаешь, что ещё забавно? Я вообще ненавидел всех женщин, кроме тебя. Мэйв дёрнулась, но Ян не дал ей и слова вставить. — Клянусь тебе всем, что у меня есть, Майя, всем, что осталось в этом проклятом мире. Когда ты уехала… молча. Без объяснений. Без прощания. Когда ты не отвечала на звонки, не писала, будто меня не существовало вовсе… Я ушёл следом. Он криво усмехнулся, но во взгляде его не было ничего, кроме пустоты. — Конечно, блядь, меня никто не хотел отпускать. Поднимали шум, спрашивали, что со мной не так. Но разве я спрашивал? Он качнул головой, усмехнувшись беззвучно, с какой-то отравленной усталостью. — Я просто ушёл. Ян замолчал, прищурившись, а потом выдохнул медленно, словно вытягивая из себя остатки гнева. — Чуть не спился от горя, Мэйв. Слова прозвучали глухо, срываясь с губ так, будто он сам не верил, что произносит их вслух. Его плечи напряглись, пальцы едва заметно подрагивали, но он тут же загнал эту дрожь внутрь, снова становясь бесчувственным льдом. — Я винил себя. Ненавидел. Не мог избавиться от мысли, что ты ушла, потому что… я что-то сделал не так. Потому что тебе было мало. Потому что меня было недостаточно. Ты всегда была лучше всех, а я был… просто Яном. Он прикрыл глаза, и в этот момент выглядел до безумия усталым. — Но, знаешь, что самое смешное? Он открыл глаза, в которых горело что-то мрачное, разрушительное. — Несмотря на всё это, несмотря на боль, на ненависть, на годы, которые я пытался тебя забыть… — он склонился ближе, его голос стал глухим шёпотом. — Я всё равно любил тебя. Он выпрямился, резко, отстранённо, словно эти слова не имели для него значения, словно он просто отбросил их, как ненужный груз. — И это, наверное, самое жалкое в этой истории.