Часть 4

Зона зачистки встретила их ледяной, мёртвой тишиной. Снег скрипел под ногами, ломался под тяжестью шагов, но даже этот звук казался чужеродным в абсолютной пустоте. Ян привык к гнетущему молчанию, которым были пропитаны заброшенные места, но в этом было что-то особенно тревожное. Слишком тихо. Слишком чисто. Город-призрак будто застыл во времени, удерживаемый невидимой силой в напряжённом ожидании, и Ян чувствовал это каждой клеткой. Дом, который они искали, выглядел ничем не примечательным — двухэтажное здание с облупившимся фасадом, разбитыми окнами и треснутыми стенами. Внутри царил запах гнили и плесени, воздух был тяжёлым, застоявшимся, словно здесь не ступала нога человека уже долгие годы. Ян поднялся наверх, оставляя Мэйв на первом этаже. Пол глухо скрипел под его шагами, доски поддавались, будто протестуя, но это не настораживало его так, как та ледяная, непривычная тишина, что окутывала всё вокруг. Он прошёл в одну из комнат, едва освещённую светом, пробивающимся сквозь треснутые ставни. Внутри стояла старая, покрытая пылью мебель, стены обветшали, двери были выбиты, а на подоконнике Ян заметил тонкий слой инея. Здесь давно никого не было. Запахи гнили, плесени и холода не оставляли сомнений — дом был пуст. — Чисто, — буркнул он, касаясь подоконника, изучая слой инея, пробравшегося внутрь. Слишком холодно. Слишком тихо. Внизу раздался глухой звук её шагов, затем внезапный треск. Неестественный, резкий, будто что-то с хрустом прорвалось сквозь деревянный пол. Ян не сразу понял, что произошло, но через секунду услышал крик. Не испуганный, не панический — резкий, хлёсткий, наполненный бешенством. Он сорвался с места, перепрыгивая через ступеньки, выхватывая нож прежде, чем ступил на первый этаж. — Мэйв! — её имя сорвалось с его губ, но ответа не последовало. Ян спустился по лестнице быстро, но без суеты, ловко перескакивая через ступеньки. Дерево под его ногами хрустело, потрескивало, но он даже не обратил внимания — взгляд уже был прикован к дыре в полу, зияющей чернотой среди гнилых досок. Она выглядела так, будто рухнула не сама по себе — слишком свежий излом, слишком правильные края. А потом он увидел её. Мэйв цеплялась за край обломков, её пальцы вцепились в деревянные доски, покрытые пылью и грязью. Руки напряжены, суставы выбелены от напряжения, но он знал — она могла бы выбраться сама. Запросто. Легко. Одним движением подтянуться, оттолкнуться, забросить ногу на край и выйти сухой из воды. Но она не двигалась. Её глаза уже нашли его, серые, внимательные, колкие, с тем самым прищуром, который Ян помнил до раздражающей мелочи. Она ждала. Провоцировала. Намеренно. Ему хотелось усмехнуться. Конечно. Он медленно опустился на корточки, пальцы сжались на краю, но не для того, чтобы помочь — он просто смотрел на неё сверху вниз, оценивающе, лениво, будто раздумывал, стоит ли протягивать руку или лучше позволить ей карабкаться самой. — Чего ты ждёшь? — голос его был низким, ленивым, но с той особой холодной насмешкой, что всегда вспыхивала в моменты, когда она пыталась играть с ним в эту игру. Мэйв дёрнула бровью, её губы чуть тронула ухмылка, но она осталась висеть. — А вдруг я беспомощная маленькая девочка, Ян? — тянет она, голос её ровный, но в глазах сверкает откровенное веселье. Ян выдохнул. Господи, это даже не смешно. — Не смеши меня, пчёлка, — пробормотал он, вытягивая руку, намеренно медленно, тягуче, будто сомневаясь в этом жесте. Она могла бы взять его руку сразу. Могла бы. Но, разумеется, не сделала этого. Вместо этого она чуть подалась вперёд, нависая ближе, опасно близко, так, что их лица почти сравнялись. Ян чувствовал её дыхание, слышал, как она нарочно медлит, как ждёт чего-то, как играет. — А если я просто хочу, чтобы ты меня спас? — её голос стал тише, почти шёпотом. Господи. Ян резко схватил её за запястье, без предупреждения, без паузы, и рывком выдернул вверх, так, что она практически влетела в него, столкнувшись с его грудью, ладонями упираясь в ткань его куртки. Мэйв удержалась, быстро, ловко, но Ян знал, что сделал это намеренно — с таким же напором, с каким она испытывала его терпение. — Тогда не стоило вешаться мне на шею, — пробормотал он, чувствуя, как её руки всё ещё прижаты к его телу. Мэйв вскинула голову, их взгляды встретились, и Ян почувствовал, как воздух между ними стал тяжёлым, наполненным этим неразрешённым напряжением, что сжимало их, как стальной капкан. Где-то вдалеке раздался глухой звук. Ян медленно выдохнул, не разрывая зрительного контакта, и медленно отстранился. — Двигайся. У нас проблемы. Тишина, вязкая, напряжённая, сперва только смутно ощущалась, как лёгкий электрический заряд в воздухе, а затем с оглушительной ясностью разбилась об обострённый слух. Где-то далеко, слишком далеко, чтобы представлять угрозу, но уже достаточно близко, чтобы стать дурным предчувствием, раздался влажный, скрежещущий звук. Он был похож на то ли шорох когтей по камню, то ли судорожное волочение тел, в которых ещё теплилось что-то от живых существ, но само это тепло было уже чужеродным, извращённым, совершенно неестественным. Ян замер, не дыша, прислушиваясь. И тогда этот звук изменился. Резко. Стремительно. Как будто кто-то сорвался с места, подчиняясь единственному инстинкту – настигнуть. Ян не стал ждать. Он подался вперёд мгновенно, рывком, с лёгкостью, которая казалась бы невозможной, если бы не была доведена до автоматизма годами выживания. Его тело реагировало быстрее, чем сознание, и он уже перепрыгивал через поваленную мебель, цеплялся за старые шкафы, отталкивался от разбитых ступеней, в мгновения ока ориентируясь в хаосе заброшенного дома. В воздухе вспыхнула сталь. Лезвия скользнули из рукавов так плавно, будто сами ощущали опасность и готовы были к работе. Они не были оружием – они были его продолжением, жили по тем же законам, что и он, подчинялись тем же импульсам. Ян двигался в бою не как человек – скорее, как тень, как смертоносный вихрь, которому не нужны паузы, не нужны передышки. Первое существо вынырнуло из темноты – он даже не дал ему сделать шаг. Лезвие вошло в его горло под тем самым углом, при котором оно не могло даже издать предсмертного хрипа. Плевать. Ян уже не смотрел. Следующее. Он чувствовал их. Они приближались со всех сторон. Рывок. Удар. Лезвие под рёбра. Короткий вскрик, заглушённый глухим вспарывающим звуком. Он двигался, как всегда – точно, быстро, безошибочно. Один бросок – сталь пронзает глазницу. Второй – и чёрная кровь разбрызгивается по стене, стекая вниз вязкими, тяжёлыми каплями. Третий – и его последнее лезвие, идеально точное, без колебаний, исчезает в разверзнутом горле очередной твари. Только теперь он замечает. Его рука пуста. Пора сменить стиль. Ян легко перехватил нож – короткий, удобный, с идеальным балансом, любимое оружие. Тот, кто по-настоящему жил войной, знал: холодное оружие всегда говорило о человеке больше, чем его слова. Он знал, что теперь каждое движение должно быть точнее. Теперь он не мог просто бросать смерть в цель – теперь он становился её проводником. Он резал, вспарывал, двигался через тела с грацией, присущей только тем, кто давно отказался от человечности. Ему не нужно было думать, как наносить удар – его руки знали это лучше, чем он сам. Он резал их, как ножом по разлагающемуся мясу, отрубая конечности, лишая движения, обезглавливая одним точным взмахом. И тогда он её увидел. Мэйв двигалась почти так же быстро, как он, но иначе – не столь хищно, не столь хладнокровно, но с той грацией, в которой было больше эстетики, чем грубой эффективности. Ян бросил короткий взгляд – машинально, но в этот момент, среди всей этой бойни, среди шума, среди рева умирающих тварей, он вдруг заметил то, что раньше ускользало от внимания. Катана. Он едва не рассмеялся. Ну конечно. Разумеется. Чертово книжное клише. Она двигалась с пугающей лёгкостью, с идеальной точностью, отточенной не просто годами опыта – будто это у неё было в крови. Катана вспыхнула в полумраке размытым, быстрым штрихом, и очередная тварь рухнула на землю, разрубленная почти пополам. Ян даже мог бы назвать это зрелищным, если бы не вся ситуация в целом. Но самое забавное было не в этом. А в том, что, как бы он ни пытался скрыть усмешку, ему чертовски нравилось наблюдать за этим. Он подался в сторону, едва увернувшись от когтистой лапы, и, когда всё же поймал её взгляд – лениво ухмыльнулся. — Катана, да? В его голосе слышалась лёгкая насмешка, но без злобы. Скорее, это было неизбежное веселье от того, что его подозрения оправдались. — Лезвие меча чище, чем любая твоя игрушка, Ян, — её ответ прозвучал так же ровно, как её шаги в бою, но он заметил, как чуть дрогнул уголок её губ. — Чище, чем намерение. Острее, чем мгновение перед смертью. — Разве? — Он обвёл взглядом залитый кровью пол, мёртвые тела, разбросанные куски разорванной плоти. — На вид разницы нет. Она только хмыкнула, перехватывая катану, когда ещё одно существо вынырнуло из тени. — Может, у тебя просто грязный взгляд. Ян усмехнулся шире, ощущая, как горячая кровь на лезвии ножа стекает по его пальцам, и даже не стал спорить. Ян оттолкнул от себя последнюю тварь, легко, без лишних усилий, и с небрежным движением разрезал ей горло, оставляя её захлёбываться собственной черной, вязкой кровью. Он выпрямился, провёл ладонью по лицу, отгоняя липкий пот, и перевёл взгляд на Мэйв. Она стояла чуть в стороне, дыхание глубокое, но ровное, взгляд холодный, оценивающий. Катана в её руках всё ещё была напряжённо поднята, но пальцы, держащие рукоять, постепенно расслаблялись. Ян прищурился, наблюдая за ней дольше, чем следовало бы. — Отлично двигаешься, — лениво бросил он, проверяя нож, прежде чем убрать его обратно. — Приятно было посмотреть на тебя в деле. Он не вложил в голос ничего, кроме обычного равнодушия, но сам факт, что он это произнёс, заставил её слегка выгнуть бровь. — Но надеюсь, что это не повторится, — добавил он мгновением позже, с тем самым оттенком ледяной иронии, который был для него привычен. Мэйв ухмыльнулась. — Не уверена, что твои надежды сбудутся, Ян, — с видимым удовольствием протянула она, отряхивая одежду. — Мы тут не ради того, чтобы стоять и философствовать. У нас ещё две точки зачистки. Он нахмурился, откинув голову назад и глубоко вдохнув. — Ужасно. — Да, — Мэйв хмыкнула, проводя пальцем по лезвию катаны, и в её голосе послышалось лёгкое насмешливое сожаление. — Но ещё большее дерьмо в том, что мы уже потратили слишком много времени на тот… разговор. Ян бросил на неё короткий, колкий взгляд, но не стал спорить. — Нам нужен перевал, — продолжила она, кивнув в сторону одного из относительно уцелевших зданий. — Убивать тварей на износ — не лучшая стратегия, даже если ты, конечно, считаешь себя неубиваемым. Ян цокнул языком, но спорить снова не стал. Она была права. И от этого бесило ещё больше. Казалось, Мэйв точно знала, что делает. Она уверенно двигалась по улицам, лавируя между заброшенными машинами, осыпавшимися стенами, затянутыми мраком переулками, в которых ещё недавно кишела нежить. Ян шел следом, не отставая, но не скрывая своего раздражения. Конечно, у неё были перевалочные пункты по городу. Разумеется. Она ведь всегда любила подстраховываться, всегда имела запасной план, точку отхода, место, где можно затаиться, когда всё летит к чертям. И вот они здесь. Очередное укрытие, очередной чёртов бункер, который кто-то когда-то использовал не по назначению. Подвал, явно принадлежавший когда-то магазину или складу, но теперь ставший временным пристанищем для таких, как она. — Ну что, не хватает комфорта? — её голос прозвучал с лёгкой насмешкой, когда она без труда отодвинула тяжёлую плиту, открывая спуск. — Даже грязный матрас в подвале и сухпаёк меня сейчас радуют, — проворчал Ян, перешагивая через порог, и тут же уловил резкий запах пыли, машинного масла и чего-то ещё, давно въевшегося в бетон. Здесь было холодно, сыро, но воздух не пах смертью, а это уже было хорошим знаком. Значит, как минимум, место ещё не засветилось перед тварями. Ян огляделся. В углу стояли несколько ящиков с припасами, рядом — старый железный стол, исписанный мелкими, почти неразличимыми пометками. Ближе к стене, на грязном, протёртом до дыр ковре, лежал свёрнутый спальник. Видимо, она уже бывала здесь. Мэйв молча зашагала к ящикам, достала пару упаковок сухпайка, бросила одну ему, затем села на стол, небрежно вытягивая ноги. Ян принял еду, разорвал упаковку, но не спешил есть. Он смотрел, как она легко двигается в этом пространстве, как будто это не первый её перевалочный пункт и не последний. — Ты всегда была параноиком, — пробормотал он, откидываясь на стену. — Ну, это не так плохо, если учесть, что я до сих пор жива. — Она открыла бутылку воды, сделала глоток. — Ты же сам знаешь, кто дольше выживает — не самый сильный, а самый подготовленный. Ян хмыкнул. — Ты как-то слишком хорошо подготовилась. — Я слишком хорошо знаю себя, — поправила она его, внимательно изучая выражение его лица. Он не ответил. Только медленно пожевал кусок жёсткого хлеба из рациона и снова огляделся. Это было не роскошное укрытие. Ни тебе обогрева, ни нормальной вентиляции, даже крысы, наверное, чувствовали себя здесь более привилегированными. Но даже это место сейчас казалось лучше, чем улицы. Лучше, чем мороз. Лучше, чем ещё одна бессонная ночь в дерьме и крови. Он едва заметно качнул головой, заставляя себя перестать анализировать. — Как долго ты жила так? Мэйв пожала плечами, бросив пустую упаковку в сторону. — Достаточно, чтобы это стало привычкой. Она не уточняла. Но Ян понимал, что это означало — слишком долго. Тишина между ними была натянутой, ощутимой, словно тугая струна, готовая порваться при первом неосторожном движении. Она висела в воздухе, заполняя всё пространство между ними, впитывая в себя несказанное, невыраженное, оставляя только ощущение глухого напряжения, которому не было ни названия, ни конца. Ян лениво провёл пальцем по краю бутылки с водой, скользнул взглядом в пустоту, словно пытался удержаться на грани между прошлым и настоящим, но чем дольше он смотрел, тем сильнее они сливались воедино, не давая ему ни малейшего шанса отделить одно от другого. Интересно, верила ли она теперь? Верила ли в то, что он никогда ей не изменял, что за всей этой историей не было ни капли правды, ни единого намёка на предательство? Или всё ещё сомневалась, всё ещё копалась в этом, пытаясь найти в его словах фальшь, которой не существовало? Как, чёрт возьми, она вообще могла в это поверить? Как человек, который всегда знал, когда ему лгут, который просчитывал людей на два шага вперёд, мог так легко проглотить этот бред? Как могла позволить своим эмоциям взять верх, не разбираться, не прийти к нему с яростью в глазах, с кулаками, с требованиями объяснить? Как могла просто поверить, что он, чёрт возьми, предал её? Она была той, кого он бы повёл под венец. И это даже не было красивой метафорой. Он действительно мог представить её перед собой — злую, дерзкую, в каком-нибудь чёртовом нестандартном наряде, отказывающуюся следовать традициям, но всё равно чёртовски красивую, именно такую, какой он всегда её знал. Он мог представить себя, стоящего у алтаря, видящего, как она идёт к нему, и да, будь он сейчас сам с собой честен — он бы, наверное, пустил слезу. А потом, конечно, получил бы от неё подзатыльник за сентиментальность. Но нет. Добавьте каплю отчаяния, предательство со стороны начальства, ложь, сказанную кем-то, кому она доверяла, и всё — вот и вся любовь, вот и весь чёртов конец истории. Она даже не попыталась в нём разобраться. Не пыталась бороться. Не пришла, не спросила, не дала ему возможности что-то исправить. Просто ушла. Пальцы сжались на бутылке, но он тут же заставил себя разжать их. Злость не поможет. Злость ничего не изменит. Всё уже в прошлом. Всё давно решено. Он сам закопал это глубоко внутри себя, стёр, уничтожил, залил алкоголем, выжег из памяти. Тогда какого хрена? Почему, чёрт возьми, он снова ощущает это так, будто оно случилось вчера? Ян поднял взгляд. Мэйв сидела напротив, жевала сухпай, не глядя на него, но он видел, как она напряжённо двигала челюстью, как взгляд её был сосредоточен на чем-то далёком, как будто её мысли были не здесь. Она тоже помнила. Он это знал. И от этого злился ещё сильнее. А верил ли он ей сам? Верил ли Ян, что её рассказ не был тщательно продуманной импровизацией, изящной манипуляцией, одной из тех, которыми она так умело играла раньше? Мэйв всегда знала, как подбирать слова, как вывернуть правду так, чтобы она звучала убедительно, как вплести ложь в ткань реальности так, чтобы никто не смог заметить швов. Её голос — всегда ровный, наполненный контролируемой уверенностью, — мог звучать так, словно она зачитывает исторический факт, без эмоций, без колебаний, но в этом и была вся опасность. Она умела говорить красиво, слишком красиво. Чёрт возьми, слишком убедительно. Но одно Ян знал наверняка — сколько бы раз она ни пыталась, сколько бы раз ни скользила между словами, ему она никогда не могла солгать. Он видел её насквозь, читал её, как раскрытую книгу, знал малейшие оттенки её интонаций, каждую дрожь в голосе, каждую смену выражения в глазах. И вот теперь он смотрел на неё и спрашивал себя — правда ли это? Правда ли, что её вышвырнули, как ненужную пешку? Правда ли, что она знала об Апокалипсисе ещё тогда, что ей суждено было узнать больше, чем всем остальным, но она не рассказала об этом никому? Если это так, если всё, что она сказала, было правдой, тогда какого, чёрт побери, хрена она не поделилась этим с ним? Почему не сказала? Почему позволила ему остаться в неведении, когда он мог бы что-то сделать, мог бы остановить это, мог бы подготовиться? Почему молчала? Почему решила, что он — не тот, кому можно довериться? Ян чувствовал, как внутри него разгорается что-то тяжёлое, что-то густое, вязкое, растекающееся по груди, сковывающее рёбра железным обручем. Это была не просто злость. Это было что-то глубже, что-то опаснее. Гнев, смешанный с недоверием, с разочарованием, с отголосками той боли, о которой он не говорил, но которая въелась в него, разрывая изнутри. Если она говорила правду, значит, она предала его не один раз. Она предала его тогда, когда поверила в ту ложь, что ей скормил Павел. Предала, когда не дала ему шанса оправдаться, просто развернулась и ушла. Но хуже всего было то, что предала она его ещё раньше — в тот момент, когда узнала правду об этом мире, когда стояла перед чем-то, что могло разрушить всё, и всё равно решила, что он не должен знать. И если он был прав, если всё именно так, то… как, чёрт возьми, он должен был теперь ей верить? Но что-то в его взгляде на неё определённо смягчилось, и он, чёрт побери, ненавидел себя за это. Всем своим сердцем, всей своей израненной, проклятой душой. Что это было? Жалость? Нет, чёрта с два. Он никогда не жалел её, никогда не смотрел на неё с жалостью, и она бы первая его за это пристрелила. Принятие? Сложно сказать, он не был уверен, что готов её принимать. Понимание? Возможно. Слишком многое в её истории цеплялось за рваные куски воспоминаний, слишком многое теперь вставало в грёбанные, уродливые пазлы, которые он не хотел складывать, но которые складывались сами. Но, скорее всего, это было что-то другое. Желание стереть с её лица эту самодовольную, наглую ухмылку, которой она прикрывала настоящие, глубокие раны на своём сердце. Желание сбить с неё этот дурацкий бронежилет её высокомерия, который она носила с такой же безупречной грацией, как этот проклятый плащ, что развевался за спиной. Желание схватить её за плечи, встряхнуть, заставить перестать строить из себя несокрушимую тварь, которая будто бы давно всё пережила, всё поняла, смирилась и приняла. Желание сорвать с неё это проклятое пальто, задрать водолазку, стянуть эти строгие, практичные брюки, чтобы оставить её без всей этой грёбаной защиты, в которой она ходила, будто ей не нужны ни тепло, ни близость, ни эмоции. Чтобы лишить её возможности прятаться, чтобы увидеть, почувствовать её по-настоящему. Чтобы наконец-то разодрать это грёбаное расстояние, что висело между ними, как натянутый нерв, как тонкая нить, на которой они оба балансировали слишком долго. Но Ян не сделал ничего. Он только смотрел. И ненавидел себя. Ночью он не спал. Просто сидел и смотрел, пока слабый свет фонарика, поставленного на пол, вырезал острые, неестественные тени на стенах, делая всё вокруг мрачнее, тяжелее, словно пространство сжималось под его взглядом. Мэйв спала беспокойно, её дыхание то замирало, то вырывалось резкими, короткими вздохами, а лицо морщилось так, будто даже во сне она продолжала бороться. Иногда её пальцы дрогали, словно сжимали рукоять оружия, будто даже в своих самых тихих, самых потаённых снах она была готова к бою, не позволяя себе расслабиться. В какой-то момент, когда тишина казалась особенно гнетущей, она вдруг тихо выдохнула, шевельнулась и, почти бессознательно, пробормотала его имя. Ян замер. Секунду он не двигался, не дышал, просто смотрел, не зная, сжимать ли зубы от злости или сказать себе, что это всего лишь игра воображения. Чушь. Галлюцинации, вызванные усталостью. Его разум просто подсовывал то, чего не могло быть. Она не могла назвать его имя во сне. Не могла. Она не могла быть спокойной рядом с ним. Не доверяла, опасалась, сторонилась. Даже здесь, в этом заброшенном подвале, в временном убежище, где их тела валились от усталости, а стены казались слишком холодными, слишком узкими, между ними оставалась эта невидимая, но ощутимая пропасть. И всё же он видел, как её брови чуть дрогнули, как дыхание сбилось, как губы чуть приоткрылись, но тут же сжались снова, будто она сама себе запрещала произнести хоть слово. Он должен был отвернуться. Закрыть глаза. Заставить себя не думать, не смотреть, не чувствовать. Но, когда она снова сжала пальцы в кулак, когда её плечи дёрнулись, когда из её губ вырвался едва слышный, короткий, почти хриплый вдох, Ян не смог заставить себя отвернуться. Он двигался медленно, бесшумно, будто крался, хотя сам не мог понять, зачем. Осторожность была рефлекторной, инстинктивной — частью его самого, как дыхание, как способность видеть в темноте, как вечная натянутость всех нервов. Каждый шаг давался легко, без лишнего шума, без резких движений, пока он не опустился перед ней на колени, наклонившись чуть ближе, чтобы разглядеть её лицо в тусклом свете. Он не знал, зачем тянет руку. Может, хотел смахнуть прядь волос с её лица, может, проверить, не горячая ли у неё кожа, может, просто убедиться, что она здесь, что она реальна, что это не очередной призрак из прошлого, не очередная бессонная галлюцинация, которую подкидывал ему этот проклятый мир. Но едва его пальцы коснулись воздуха между ними, едва он сделал движение, готовый прикоснуться — она резко распахнула глаза. Одним быстрым, резким движением, будто хищник, которого потревожили во сне, она схватила его за запястье, крепко, до побелевших костяшек. Ян не вздрогнул, не отшатнулся, не дернулся — просто замер, чувствуя её хватку, её дыхание, её острый, пронзительный взгляд, вцепившийся в него в полумраке. Мэйв дышала глубоко, тяжело, словно выбиралась из тумана снов, её грудь вздымалась с ощутимой частотой, а пальцы сжимали его руку так, будто она до последнего не могла понять, где находится и кто перед ней. — Ты, — её голос был низким, хрипловатым, пропитанный сонной неуверенностью и настороженностью. — Я, — ответил он спокойно, не пытаясь высвободиться. Её пальцы дрогнули, чуть ослабли, но она не отпускала. Ян видел, как её взгляд бегло изучает его лицо, словно он мог за это время каким-то образом измениться, стать другим, чужим. — Ты что, подкрадываешься ко мне, чтобы прирезать во сне? — фыркнула она, но в её голосе ещё оставался оттенок сонного тумана. — Если бы хотел — ты бы не проснулась, — отозвался он, уголки его губ дрогнули в тени слабой усмешки. Она выдохнула резко, глухо, отпуская его руку, и закрыла глаза на секунду, проводя пальцами по лицу. — Прекрати так делать, — пробормотала она, опуская голову обратно на сложенные руки. — Что? Ян задержался на секунду, наблюдая за ней, прежде чем так же медленно, бесшумно поднялся на ноги. — Ты говорила во сне, — бросил он, отходя обратно в тень. Она не ответила. Только замерла, затаившись, как зверь, который не хочет, чтобы его раскусили. Они закончили зачистку быстрее, чем ожидалось, двигаясь в идеальном ритме – так, будто никогда не разрывали связку, так, будто не было этих проклятых лет, за которые они должны были забыть друг друга. Ян не сразу понял, что именно его тревожило больше: то, что их боевые инстинкты всё ещё совпадали, или то, как изменилась она. Она двигалась иначе. Не как человек. Не как существо из его прошлого. Она шла сквозь тьму и кровь так, будто была её частью, будто сама стала тенями, что прятались между руин. Хрупкая, дерзкая Майя из его воспоминаний осталась там, в другом времени, в другом мире, с теплом её ладоней на его спине, с её голосом, звучащим у самого уха. Та Майя пахла мылом и порохом, иногда кофе, иногда сигаретами, но никогда – как этот мёртвый, разорванный город. Его это бесило. Он чувствовал, как в нём вскипает что-то горячее, неуправляемое, дикое – не отвращение, нет, отвращение было бы проще. Он хотел ударить её. Хотел встряхнуть. Выбить из неё этот звериный ритм, эту холодную лёгкость в убийстве, эту проклятую привычку двигаться, как они – как проклятые твари, что он вычищал со снега своими руками. Хотел сказать: «Ты женщина. Ты должна быть полезной иначе. Ты не воин.» Но даже в своей ярости он не был настолько глуп. Он знал, что женщины бывают сильнее мужчин. Видел это. Чувствовал. Знал, что среди них бывают такие, что не сломаешь, не подомнёшь, не заставишь стать тенью. Знал, что и тогда, в прошлом, она была сильнее, чем он мог признать. Но чёрт побери, почему его это всё равно бесило? Он смотрел, как она двигается, и злость внутри него не утихала. Хотелось выбить её из этого боевого транса, сбить дыхание, заставить ошибиться, сделать неправильный шаг. Хотелось доказать, что он прав, что она чертовски не должна была становиться такой. Но что он видел вместо этого? Она стала ещё быстрее, ещё опаснее. Ловчее. И в какой-то момент Ян поймал себя на том, что уже не хочет бить её, не хочет ломать – хочет разобрать. Понять. Как она догадалась? Как осмелилась, как нашла способ, о котором никто не подумал? Как решила, что кровь и кожа отродий могут не только убивать, но и спасать? В какой момент взглянула на гниющее тело твари и подумала: «А если?..» И тогда вместо злости пришло другое. Глухая, всепоглощающая тяжесть, от которой скручивало желудок, от которой ломило в висках. Он знал. Он видел. В том, во что она превратилась, была и его вина. Это чувство поднималось медленно, словно нечто первобытное, вытянутое из самых тёмных уголков его души. Оно было неяростным и не хищным — нет, это был холодный, ползучий огонь, вползающий под кожу, растекающийся по венам, застывающий под рёбрами тяжёлым, липким сгустком. Ян смотрел на неё, и с каждой секундой это болезненное, низкое, звериное возбуждение становилось невыносимее. Странное, живое, мерзкое, нездоровое и животное возбуждение. Как же ему нравились сильные женщины. Нет. Как же ему нравилась она. Любая. В любом состоянии. Слабая, раздавленная собственными эмоциями, заплаканная и уязвимая — когда ещё была Майей, когда сидела на его кухне, закутавшись в его рубашку, бесцельно мешая ложкой в остывающем чае и глядя в пустоту. Уязвимая, но его. Грязная, растрёпанная, с выбитыми костяшками пальцев, с ранами на коленях, едва скрытыми под тканью, с этими упрямыми, яростными глазами, в которых горело: «Ты меня не сломаешь». А больше всего ему нравилась она вот такая — бесстрашная, резкая, ловкая, порезанная на куски изломанной судьбой, но всё равно собранная обратно. Целая. Гибкая, быстрая, как животное, приспосабливающееся к новой среде. Как же ему хотелось впиться в её кожу зубами, оставить отметины на её теле, доказать, что она его — снова, снова, снова. Как же его бесило, что она была другой. Но и восхищало. Он смотрел, как она двигается — эти движения были плавными, безукоризненными, как у хищника, чувствующего свою силу. Ловкими, уверенными, выверенными до последнего взмаха клинка. Она не просто сражалась. Она плясала на костях мёртвого мира. Это было восхитительно. Это было ненавистно. Он ощущал, как внутри что-то закипает, бьётся о грудную клетку, как его губы непроизвольно сжимаются, как пальцы, зажатые на рукояти ножа, сдавливают её сильнее, чем нужно. Он мог бы сказать что-то — что угодно, хоть какую-то колкость, хоть что-то, чтобы дать выход этому бешеному, яростному ощущению внутри. Но он не мог. Он просто смотрел. Ненависть? Похоть? Бешенство? Всё вместе. Она даже не подозревала, что творила с ним. Как она, чёрт возьми, осмелилась измениться без него? Как она осмелилась стать ещё лучше, стать ещё сильнее, встать рядом с ним на одной линии, как будто это всегда было неизбежным? Он не мог решить, хочется ему стянуть её вниз, к своим ногам, или толкнуть на стену и целовать, пока не почувствует, как она снова дрожит в его руках. Неужели ему и правда нравилось, когда женщины его уничтожают? Нет. Ему нравилось, когда уничтожала именно она. Это желание прожигало его изнутри, скользило по нервам горячими, болезненными импульсами, словно раскалённый металл, впаянный прямо в кожу. Оно вонзалось в череп тупым, неотступным зудом, расползалось по телу, не давая покоя. Хотелось, чтобы ссадины на её теле были не от падений, не от проклятой битвы, не от случайных столкновений с каменными стенами — от него. От его пальцев, сжимавших её кожу так, что кровь приливала к этим местам, оставляя тёмные, грязные следы обладания. Хотелось, чтобы кровь стекала по её губам из-за его укусов, а не из-за очередной сраной драки. Чтобы синяки на бёдрах оставляли не удары, а его ладони, которые впивались бы в неё с той самой, жестокой, ненасытной одержимостью, которую он так старательно в себе давил. Хотелось удерживать её подбородок крепко, грубо, ощущая, как она напряжённо сглатывает под его рукой, вынужденно подчиняясь, но всё равно сверкая этим грёбаным вызовом в глазах. Хотелось властвовать, доминировать, поставить её на колени и видеть, как она смотрит на него так, как никто и никогда больше не сможет. Чтобы её дыхание перехватывало от одного его взгляда, чтобы её голос срывался на шёпот, чтобы она была его. Но он знал, что никогда этого не получит. Её голос, её взгляд, её чёртово присутствие — всё, что он ненавидел и желал одновременно. Она даже имя его теперь произносила иначе, словно ставила между ними стену, невидимую, но крепкую, словно её слова сами разрезали воздух, давая понять, что ничего уже не будет по-прежнему. Не «мой милый Ян», не «любимый», не её игривое «брюнеточка», которое она когда-то использовала, чтобы вывести его из себя, довести до точки кипения, только чтобы потом лениво улыбнуться и уйти, оставляя его с этим проклятым гневом. Теперь он был просто Янчик. Словно пустой звук, лишённый веса, словно издёвка, завуалированная под безразличие. Словно он никогда и не был для неё никем важным. Если это не сводило его с ума, то он вообще не знал, что с ним происходило. Она вела эту игру, и он знал точно — ему в ней не достанется ни малейшей победы. Он мог сколько угодно скалиться, сжимать зубы, выдавать резкие колкие реплики, пытаться хотя бы внешне держать контроль — он всё равно был бы проигравшим. Он знал это так же отчётливо, как знал то, что вдыхал сейчас этот чёртов воздух, насквозь пропитанный пылью, гарью, запахом металла и чужой крови. Если бы судьба, в каком-то изврате, однажды свела бы их в подобной ситуации — на коленях стоял бы он. Не она. Он. И, чёрт подери, он бы даже не возражал. Плевать на всю его систему ценностей, на хрупкое, уже давно рассыпавшееся эго, на представление о том, как это должно быть, на то, что он вырос в этом грёбаном мире, где мужчина должен доминировать, властвовать, вести за собой, сжимать пальцы на чужой шее, если потребуется, быть хищником, а не добычей. Но когда дело касалось её — всё это к чёрту летело в тартарары. Пусть связывает ему руки, ноги, пусть смотрит сверху вниз, с ухмылкой, с этой своей чертовой ледяной уверенностью, пусть водит пальцами по его коже, зная, что она владеет ситуацией. Пусть царапает, оставляя на нём свои следы, пусть кусает, оставляя ссадины, пусть забирает этот контроль целиком, срывает его маску, вытаскивает наружу ту дикую, сломанную версию его самого, которая больше не пыталась ни с кем играть в грёбаные ролевые модели. Пусть делает с ним всё, что захочет. И самое страшное — он этого хотел. Хотел так, что от одной мысли сердце билось глухо, почти болезненно. Чёртова Мэйв. Она всегда всё знала. Читала его, как открытую книгу. И сейчас она знала. Она знала, что он сдох бы за то, чтобы однажды её руки были на его горле. А что думала Мэйв? Когда она увидела его — измождённого, полуживого, изрезанного временем и войной — её мир на мгновение зашатался. Всё в ней застыло: каждая клетка, каждый нерв, каждая мысль. Всё, что она так долго пыталась подавить, вспыхнуло с новой силой, обрушилось на неё, как цунами, которым невозможно было управлять. Это был не просто Ян. Это был её Ян. Тот, от кого она бежала, тот, кого пыталась вычеркнуть из себя, вырвать с корнями, сжечь вместе с прошлым, стереть из памяти, замазать грязью и кровью. Тот, чьё лицо всплывало перед глазами в бессонные ночи, чей голос звучал в тёмных коридорах её разума. Он нашёл её сам. Лежит перед ней, избитый, усталый, со следами сражений на теле, но живой. ЖИВОЙ. Дыхание сбилось, в груди что-то сжалось в тугой узел, но она не позволила себе сорваться, не позволила почувствовать то, что рвалось наружу с необузданной силой. Вместо этого она просто смотрела, холодно, оценивающе, со своей вечной маской равнодушия. Вот он. Милый Ян. Любимый. Слова сами всплыли в сознании, и внутри что-то скрутило. Её пальцы невольно сжались в кулаки, мышцы на челюсти дёрнулись, будто она пыталась удержать эмоции, которые хотели разорвать её на части. Господи, это не сон? Это не очередной кошмар, в котором он стоит перед ней, холодный и мёртвый, а потом исчезает в одно мгновение? Она научилась бояться призраков прошлого, научилась не доверять им, не поддаваться сладкому наваждению воспоминаний, которые тянулись к ней цепкими когтями. Но это был не призрак. Не фантом. Не иллюзия. Это был Ян. Настоящий. Тёплый. Дышащий. И её снова разорвало на части. Она смотрела на него сверху вниз, и каждое его движение било по нервам, заставляя сердце колотиться в бешеном ритме. Хотелось сказать что-то, сделать что-то, схватить его за воротник и тряхнуть изо всей силы, ударить, разбить губы, заставить ощутить ту боль, которую он когда-то оставил в ней. Или просто упасть рядом, уткнуться лицом в его плечо и дышать, вдыхать запах, который она когда-то знала лучше, чем свой собственный. Но она не могла. Она не могла позволить себе сорваться, не могла позволить себе слабость. Её ломало изнутри, сжигало, но вместо этого она оставалась той, кем должна была быть. Мэйв. Холодной, отстранённой, контролирующей эмоции, скрывающей чувства за ледяной маской. В ней не осталось ни ненависти, ни страха, ни той боли, что когда-то терзала её, разрывая на части, проникая в каждую жилку, заполняя лёгкие тяжестью, которую невозможно было выдохнуть. Всё это уже не имело значения. Прошло. Притупилось, выгорело, истлело в бесконечности прожитых без него дней, в гнетущей пустоте, что заполнила её изнутри, сделав крепче, сильнее, но не живее. И теперь она просто смотрела. На него. На тело, растянутое перед ней, разбитое, изломанное, но всё ещё целое, всё ещё живое. Он вернулся. Господи, он нашёл её. Ян. Её Ян. Её милый, чёртов Ян, с этими запавшими скулами, иссечёнными шрамами руками, с этим изломанным телом, которое всегда будто бросало вызов смерти, но никогда не сдавалось. Ян, которого она когда-то любила так, что готова была выжечь себе сердце, лишь бы оно билось только для него. Она хотела поверить. Поверить в то, что их разлучили чужие, злые, ненавистные люди, а не они сами убили всё, что у них было. Что кто-то вырвал его из её жизни, разорвал их связь, растоптал, выжег дотла. Что их не погубили их собственные страхи, ошибки, слова, сказанные слишком поздно или не сказанные вовсе. Она хотела верить, что он не лгал, не предавал её, что всё это время он страдал так же, как она, тонул в этом дерьме, метался, рвал кожу на кулаках, ненавидел себя за то, что потерял её. Она ненавидела себя за то, что позволила этому случиться. Корила себя так, что это разъедало изнутри, как кислота. Проклинала себя за то, что поверила Павлу. За то, что не пришла к Яну тогда, не схватила его за ворот, не заглянула в эти проклятые карие глаза, не заставила его доказать, что всё это — ложь. За то, что просто приняла это, проглотила, как яд, который сжигал её медленно, незаметно, но верно. Она приняла его предательство как факт. Она поверила, что он её предал. А что, если всё было не так? Что, если она ошиблась? Что, если позволила себя обмануть? Что, если она, такая чёртова умная, такая проницательная, такая привыкшая видеть ложь за километры — не заметила? Эта мысль ударила её, сжалась вокруг, сдавила горло железными кольцами, запустила когти в позвоночник. Она смотрела на него и чувствовала, как первобытный страх скребётся где-то в глубине её груди, растекается по венам холодом, заставляя всё внутри гореть, выворачивая нутро наизнанку. Страх не за него, не за его жизнь — нет, он и без неё выкарабкается. Страх за себя. Страх, что если она была не права, то назад уже дороги нет. Что всё, что они могли вернуть, разрушено её же руками. Что Ян никогда её не простит.