Эпилог. Лавры и оливы

Первый паром привёз на Гевир не только полицию, но и журналистов. Нора приложила все усилия, чтобы события в отеле «Синклер» обрели широкую огласку. В тот же год её имя прозвучало на церемонии вручения Пулитцеровской премии. Гульнар и мадам Ришар эвакуировали большую часть персонала. Они же дали решающие показания против Винсента Синклера. Все сотрудники, кроме Гульнара, получили пожизненное заключение. Бывший портье получил восемь лет, но скончался спустя пару дней после объявления приговора. Отбывая заключение, мадам Ришар подружилась с сокамерницей. Впервые за много лет она смогла по-настоящему поговорить. Найл и Дебби налаживали жизнь. Вместе с Роксаной они путешествовали по стране, планируя в скором времени пересечь океан. Найл продолжал творить как вольный художник. Постепенно его стиль изменился до неузнаваемости, как и подпись в правом нижнем углу. Его состояние было стабильным. Дебби записывала каверы, которые приносили прибыль со стриминговых площадок. Доходы были небольшими, но почти в любой музыкальной подборке попадались её песни. Она не искала славы, отказываясь от камерных концертов и интервью. Коул вместе с бывшим напарником, который столько раз выручал его, открыли своё детективное агентство. После событий на Гевире их предприятие имело ошеломительный успех. Однажды к ним за помощью обратилась скромная молодая девушка. Её смех покорил его сердце, и через полгода они сыграли свадьбу. Адам долгое время винил себя в том, что не остановил Скарлетт. Он не знал, жива ли она или его отец-психопат разводит розы на её могиле. Только благодаря поддержке Коула и Каспера он смог пережить этот сложный период. Адам изменил фамилию и отыскал бабушку по материнской линии. Женщина долго плакала, слушая его рассказ, а после крепко обнимала, поила чаем с печеньем и рассказывала о маме. Все счета Синклеров заморозили, но семья матери обладала внушительными доходами. Адам переквалифицировался на детского психиатра. Помогая подросткам пережить травмирующие события детства, он наконец мог быть собой. Каспер, первое время, оставался на острове. Он не видел смысла в жизни и не знал ничего, кроме покровительства Синклера. Охотничьи угодья были его домом. Когда он узнал, что родители погибли по вине хозяина отеля, — наконец смог выдохнуть и навсегда отпустить Гевир. Адам пригласил его погостить. В итоге тот задержался, присматривая за территорией вокруг поместья. А немногим погодя поступил в охрану центрального заповедника. С животными было проще. Мама была безутешна. Долгое время она не могла поверить, что её дочь добровольно сбежала с маньяком. Её состояние ухудшалось. Только присутствие Мифунэ спасало её от бесповоротного падения в бездну отчаяния. Но после одного звонка что-то в ней изменилось. Она прекратила поиски дочери и согласилась стать женой детектива. Они вели тихую жизнь, завели собаку и двух котов. Откуда я это знаю? Все полгода с момента падения отеля «Синклер» мне постоянно писала Дебора. Первое время электронную почту переполняли гневные письма. Она обещала задушить меня собственными руками и не знала, кого убьёт в первую очередь — меня или Винсента. Потом сообщения были пропитаны тоской по утраченной дружбе. Она скучала. Кошмар закончился, и память подкидывала воспоминания о совместных трапезах, курьёзах и задушевных разговорах. Я не отвечала. Дебби не могла знать, читаю ли я письма. Получаю ли? Но продолжала писать. Она ничего не просила, не спрашивала, только много рассказывала и надеялась, что у меня всё в порядке. Это было нужно нам обеим. Я была благодарна. Маме я позвонила лишь раз — с одиноко стоящей телефонной будки в конце переулка. Пахло выпечкой. Родной голос прозвучал моментально, будто она ожидала звонка. — Мама, со мной всё в порядке. — Скарлетт… доченька… — судорожные всхлипы мешали ей говорить. Я могла представить, как покраснел её нос, а пальцы судорожно вцепились в телефонную трубку. — Не ищи меня. Это мой выбор. — Он… он отпустил тебя? Она слышала мою улыбку. Не было смысла удерживать то, что и так принадлежит ему. — Прошу, прости меня, если сможешь. Живи дальше. Люблю тебя. За короткими гудками я не могла слышать, как мама прошептала: — Будь счастлива, Скарлетт. Моя жизнь с Винсентом Синклером походила на постоянное противоречие. Внимательный и обходительный днём, он превращался в бездушного монстра ночью. Путь хищницы: На миг я задержалась у отражения в оконной витрине — открытый взгляд, расправленные плечи. Я больше не походила на ту Скарлетт, что отводила глаза при жалобах посетителей. Мои демоны не исчезли. Он научил меня их принимать. Я захожу в просторную, светлую комнату. Из красного — только бордо в его бокале. Солнце заливает зал сквозь высокие окна. Расписные потолки, лепнина, оплетённые плющом колонны. Лавры и оливы растут прямо посреди помещения. Винсент не сильно огорчился заморозке счетов — официальные документы были лишь верхушкой айсберга. Другое имя. Новые личности. Звук каблуков раздаётся размеренным стуком по мраморным плитам. Он поднимает глаза и откладывает газету. — Ни слова про отель. Время скоротечно. Чтение эмоций: Я научилась улавливать разницу в тембре голоса, почти физически ощущать смену настроения. Навык, приобретённый в отеле, не раз спасал меня от его гнева. — Тебя это радует или огорчает? Я подхожу ближе. Присаживаюсь к нему на колени. Глаза прожигают, пряжка давит в живот. Его рука блуждает по моему бедру, задевая край шёлкового платья. — Предпочту не ограничивать себя чем-то одним. Улыбаюсь. Его философия обворожительна. Он подносит бокал к моим губам. Тёмное, словно кровь, вино струйкой стекает, оставляя липкие дорожки. — Пей! — приказ в его голосе возбуждает сильнее афродизиака. Приоткрываю рот. Изящный бокал вдавливается в губу. Стекло покрывается конденсатом моего дыхания. Неотрывно смотрю, как темнеет его гранитная радужка. Звон оглушает. Красные брызги орошают мрамор. Винсент подаётся вперёд. Его язык жадно скользит по каплям на моём подбородке. Зарываюсь пальцами в его волосы. Впиваюсь в губы. Чувствую винную терпкость и привкус железа на языке. Змея на шее — подарок за преданность. В его руках золото душит. Опрокидываю голову. Серафимы на потолке наблюдают за моим падением. — Скажи-ка мне, Скарлетт... — его рука поднимается выше, оглаживает набухшие складки. — Когда ты успела их снять? Кадык передавлен. Полоса алеет на шее, как символ власти. — Я не надевала... Выгибаюсь сильнее, когда два пальца проникают внутрь. Трусь о него, словно шторм о скалу, требуя ощутить целиком. Мелкие пуговки врезаются в промежность. Удавка слабеет, и я утыкаюсь ему в шею. Глотаю воздух, чтобы вновь задохнуться в запахе табака, ментола и тяжёлого парфюма. Вгрызаюсь в пульсирующую вену. Этот опиум сводит меня с ума. Глухо расстёгивается пряжка. Ширинку открываю сама. — Смотри на меня! С трудом открываю глаза, чтобы выполнить приказ. Его губы изогнулись в оскале. Глаза заволокла жажда — так напоминающая серый туман Гевира. Он резко входит. Стон срывается с губ. — Не смей кончать, пока не позволю! Крепкие руки сжимают ягодицы, вжимая в себя. Бешеный ритм раздаётся хлопками под куполом потолка. — Винсент... — твержу его имя, как молитву. Его руки поднимаются вверх, по рубцам на спине. Ногти сдирают свежую корку — боль дарует позволение. Откидываюсь назад и разбиваюсь на мириады осколков. Я дрожу в его руках. Лоно пульсирует, затягивает его в пучину наслаждения. Он вбивается бёдрами, и я наконец чувствую себя наполненной. Наше тяжёлое дыхание смешивается, пока Винсент поглаживает меня вдоль хребта. — Мой ангел... — шепчет он, задевая губами ухо. На лопатках проступают две кровавые полосы, как следы от вырванных крыльев. Порой мне кажется, что он поглотит меня без остатка. Моё тело стало полем боя, мой разум — шахматной партией. Сегодня он пожертвует ладьёй. Завтра я отдам коня. Но мы оба знаем — мат будет объявлен в постели, а не на доске. Пока моё сердце бьётся, зверь будет спокоен.