3

* Я стучу в дверь квартиры Грина. Грин открывает, стоя на пороге стоит в серых домашних брюках и расстёгнутой черной рубашке, скрестив руки, и недоуменно смотрит на меня. –Чего?–без приветствия интересуется он. –Анализ готов,–говорю я. –Всё ещё не понимаю, какое отношение это имеет ко мне. –Мне было страшно смотреть одной,– говорю я,–Можно войти? –Ну заходи,–Грин решает не возражать и, отодвигаясь, пропускает меня в светлый холл. Не оставаясь в прихожей, он ведёт меня по широкому мраморному коридору в черную гостиную. –Красиво,–говорю я, рассеянно осматриваюсь. –Нравится, да?–с усмешкой спрашивает он,–Сто восемьдесят квадратных метров. Белая кожа, черное дерево, каррарский мрамор. Обладание подобным должно делать меня очень счастливым, не так ли? Он с улыбкой смотрит на меня. Я растерянно смотрю сквозь него. –Ладно. Ты хочешь, чтобы я прочитал?– спрашивает Грин, устраиваясь в кожаном кресле. Я на мгновение задумываюсь. –Да, пожалуй. –Хочешь услышать свой приговор из моих уст? Что ж, забавно. Давай. Я протягиваю ему непрозрачный файл, в который не глядя сунула справку, когда выходила из больницы. Неспеша Грин извлекает бумажку и подносит к глазам. –Хочешь прочувствовать этот момент?– спрашивает он,–Момент, который отделяет тебя от бездны? Я смотрю на Грина. Грин смотрит в файл и молчит, явно оттягивая момент и, не скрываясь, наслаждается этим. –Прочувствуй последнюю секунду своего неведения. Последнюю секунду, которая отделяет тебя от момента, который, возможно, разделит твою жизнь на "до" и "после". Я уже знаю ответ, а ты–нет. Мы с тобой в одной реальности, но в данный момент для каждого из нас она разная. Интересный парадокс, правда? Моя губы дрожит. Я со злостью смотрю на Грина, который держит листок меж среднего и указательного пальцев. По его лицу невозможно понять, что там написано–оно не выражает никаких эмоций. Миг, отделяющий меня от бездны. В следующую секунду я буду знать, да или нет. Я резко выдыхаю сквозь зубы и широко открываю глаза. –Говори. Я смотрю на Грина, а Грин смотрит в бумажку. Я считаю секунды по тяжёлым ударам своего сердца. Два удара–одна секунда. –Бластов нет,–говорит Грин. Спокойно, буднично. Безэмоционально глядит на меня, ожидая реакции, и протягивает бумажку. Не успев осознать, что он сказал, я выхватываю несчастный клочок из его пальцев и судорожно вглядываюсь в текст. Бластов нет. Лейкемии нет. Я не умираю. Да, это так. Хотя в известном смысле все мы постепенно умираем. –И что будешь делать теперь?–с усмешкой спрашивает он. –Помолчи, мне надо это переварить,– говорю я. –Что тут переваривать?–недоумевает Грин,–Ты не умираешь. И теперь всё жизненное полотно простирается перед твоими ногами–беги куда хочешь. В его глазах насмешка. –Почему ты так боишься смерти, Рассел?–внезапно спрашивает он, беря со стеклянного столика графин с виски. Он наливает в гранёный стакан до середины ароматный светло-коричевый напиток, делает глоток и протягивает мне. Я безмолвно принимаю из его рук сосуд и тоже делаю глоток. Ротовую полостью обжигает так, будто в стакане жидкая сера. –Неужели в этой жизни действительно есть что-то, за что есть смысл цепляться? Академическая карьера, богатства и путешествия?–теперь голос Грина доносится до меня словно издалека. Но у тебя всё это есть, замечаю я. И что? Я счастлив? А разве нет? Перед глазами плывет, а уши заполняются гулом. Разве нет? Что есть счастье, Рассел? Полагаю, то, ради чего мы живём. А если подумать? Не хочу думать. Не хочу думать.