3

— Александр Юрьевич, я нашла письмо на электронной почте…       Воропаев прикрыл глаза. О господи, ну что ещё?!       Звонок мобильника оторвал его от позднего завтрака — спустя многие годы ранних подъёмов ощущения были странные: как это, ему никуда не надо? Не предстоит искать место на парковке министерства, в одиночестве ехать на лифте (ибо за время работы Александр выучил назубок, в какие минуты толкучка рассасывается или ещё не успела собраться), поливать денежное дерево с лоснящимися от новой подкормки листиками на окне в своём кабинете, раздавать скупые указания секретарю — она, кажется, каким-то образом научилась подключаться к нервной системе Воропаева и чувствовала его настроение прекрасно, порой практически читала мысли, успевая подать кофе или включить режим «никого не пускать, я для всех умер» до того, как он попросит… — Вы связывались с ювелирным домом Дюбуа насчёт сотрудничества? — Что, слишком смелая идея? — Хмыкнул он в трубку, с силой вдавив окурок в пепельницу. Последняя сигарета оказалась докурена, а насчёт новой пачки придётся думать. Вредные привычки у него нынче в бюджет не вписываются, может, так и бросить получится? От дорогого алкоголя уже пришлось отказаться, а дешёвым травиться не хотелось — до сих пор были свежи воспоминания о «трёх топорах» в старших классах и заблёванном под недовольным взглядом отца коврике в прихожей. Never again. — Да нет, почему? — Удивила его Екатерина Валерьевна. — Хорошая. К выходу новой коллекции не успеем приурочить, но пригласить Доминик можно уже сейчас. — Вы знакомы?       Сколько ещё тузов в рукаве у этой мышки и почему Александр не счёл нужным узнать её поближе до всей этой пиздопляски? Сейчас бы так же мурлыкал с ней по телефону, но на плечи бы не давило многотонное чувство стыда. Хотя, после того пятничного вечера, плавно перетёкшего в ночь, которая закончилась совсем не так, как хотелось бы, стыдно должно было быть ей. В постели в компании Воропаева — и задрыхнуть как пьяный медведь! — Познакомились в Германии, я там стажировалась в банке… — Пушкарёва вздохнула в трубке, никак ностальгия разобрала. — Вы не успели договориться, потому что были заняты саботажем?       Сука. — Да. — Смысла отпираться не было, наверняка Екатерине Валерьевне в первый же день доложили о его кознях все, кому не лень, хотя Павел Олегович настаивал, что причина его ухода останется тайной. Только вот практика показала, что явь может настигнуть и тюкнуть по затылку быстро, не успеешь порог компании переступить: президентское кресло ещё не остыло после воропаевской задницы, а где нужно уже пошёл слушок, что Александр Юрьевич нерукопожатный стал. Десять собеседований за месяц, и все провальные, причём хуже были даже не отказы или набившие оскомину «мы вам перезвоним», а взгляды, как бы видящие насквозь. Некоторые из них были сочувственными… Отвратительно. — Жаль, — звучала Пушкарёва искренне, что было хуже, чем издёвка. — Интересная идея, нужно просто довести этот проект до ума. Пригласим на показ мадам Дюбуа, предложим коллаборацию с Zimaletto. Я думаю, Милко не откажется.       Ощущение старательно плетущейся вокруг него паутины подкинуло Александра на стуле. Поставив кружку с кофейной гущей в раковину, он бездумно шатнулся в коридор, выгадывая, что там взбрело в голову Пушкарёвой. — От меня вы чего хотите, благословения?       Её мечтательный тон выводил, лучше бы послала. Денег в конверте или свою фотографию в стиле ню. — Нет, участия. Задумка ваша, первые шаги к сотрудничеству тоже. Разумеется, посвящать их в детали наших… кадровых перестановок мы не будем, объясним как-нибудь. Однако я считаю, что без вас никак, Александр Юрьевич.       Ишь ты, как сформулировала… Ухмыльнувшись себе в отражении зеркала на стене, мужчина зарылся в одёжный шкаф. — Я теперь персона нон-грата в ваших краях. Как будем решать этот вопрос? — Стиснув пальцами найденную в кармане так и не убранного на дальнюю полку зимнего пальто слегка смятую сигарету, он с наслаждением затянулся. — Наймёте меня в штат своим секретарём? Будет носить белый фартучек и варить кофе. — Отличная идея. — Пушкарёва плеснула ядом. — Как раз каморка пустует… Нет, Александр Юрьевич, я не могу вас взять. У компании доверия к вам нет, сами понимаете. — А к вам, значит, есть? — Едко отозвался Александр. — И к Жданову? — Мы можем долго дискутировать на эту тему, но итог таков, что меня назначили, Жданова оставили, а вас выгнали. — Отчеканила она. — Впрочем, вы всё ещё акционер Zimaletto, а я — президент, пусть и временно исполняющая обязанности. Пропуск я вам выпишу, но каждый свой приход вы должны будете согласовывать заранее. Вдруг в вас опять проснётся желание что-нибудь сломать…       Разве что твою шею, стерва.       Спустя два дня, когда его таким же звонком пригласили в компанию, до рукоприкладства, впрочем, не дошло, хотя Александр был близок: охранник на входе его нехотя пропустил после отмашки начальницы. В лифт за ним шмыгнула помощница Урядова и сжалась у дверей, старательно не смотря на бывшего президента-тирана.       Александр опёрся спиной о прохладную хромированную стенку. Что-то резануло ему взгляд. — А почему вы всё ещё здесь? — Подал голос он. Женщина вздрогнула.       Господи, ну ведь уволился уже! И в компанию давно не заходил, да и в бытность президентом его тут ни во что не ставили, особенно эта бабья свора. — Что в-вы имеете в виду, Александр Юрич? — Татьяна осторожно обернулась, держа руки на животе. Именно на него Воропаев кивнул. — Если я правильно, хоть и без всякого желания вник в вашу болтовню с подружками, рожать вам в августе, значит, сейчас вы на седьмом месяце… Почему в декрет не ушли?       Пончева округлила и без того круглые глаза, подкрашенные тушью. Да, не каждый день услышишь такие вопросы от Ужаса Zimaletto. — Урядов не пускает… — Каштановые кудряшки грустно повисли. — Да и дела́ передать некому. — Разберёмся. — Под дзыньк лифта Александр обогнул помощницу кадровика и гордо выплыл в холл, предвкушая обстрел косыми взглядами. Ничего, он привычный, у него броня ещё держится, а маска самодовольного ублюдка и вовсе уже срослась с кожей. — …Георгий Юрич, у вас ТК как всегда под рукой? — Опёршись о косяк, Воропаев осклабился. Где-то за его спиной шумно дышала Пончева и прекратила стучать по клавиатуре Локтева, взглянувшая на прибывшего в их края акционера с холодной осторожностью. — Будьте добры заглянуть в тот раздел, который про беременных сотрудниц.       Старый лис зашевелился, чуть не свернув со стола рамку с фотографией своей престарелой Кошечки. — И ответьте на вопрос: почему Татьяна… — На его манящий жест ладонью женщина за плечом испуганно выдала своё отчество. — …Григорьевна до сих пор работает? — Александр Юрьевич, дорогой, а давно ли это ваша забота? — Расплылся в лукавой улыбке Урядов, поправляя клетчатую жилетку, прикрывающую отъетое брюшко. — Вы, смею напомнить-с, уже не президент… — Хорошо, у меня как раз назначена встреча с Екатериной Валерьевной. — Бодаться с ним вздумал, любитель глубокого римминга. — Уточню у неё, раз вы не в курсе.       Татьяна охнула и отступила, когда Александр развернулся на каблуках и, кивнув ей, припустил бодрым шагом по коридору, ловя в спину встревоженное урядовское: «Стойте, стойте!»       До приёмной удалось добраться, собирая за собой шепотки. Мария за бывшим столом Клочковой вся напряглась, готовая грудью кинуться на защиту начальницы, но Пушкарёва сама выглянула из кабинета. — Маш, два кофе в конференц-зал, пожалуйста. — Тон властный, спина прямая, платье чёрное, вихры зачёсаны назад. Приняла близко к сердцу его критику насчёт причёски?.. — И позови Милко. Скажи, что это насчёт совершенно новой коллекции. — А с нынешней что? — Уточнил Воропаев, усаживаясь за стол по левую руку от Екатерины Валерьевны. Она оторвалась от своих бумажек. — С нынешней всё в порядке, отшивается, просто господин Вуканович не в восторге от новой стратегии расширения размерного ряда. — Белый лист с текстом скользнул по столешнице к нему. — Ответ Доминик, я перевела вам.       Ах да, девочка-из-чулана владеет всеми языками мира! Сам-то он общался с французами на английском, как на международном, но эта могла и выпендриться перед лягушатниками. — Merci beaucoup, Catherine.       Что ж, они действительно согласились. Госпожа Дюбуа под конец письма рассыпалась в комплиментах старой знакомой directrice générale par interim и надеялась на плодотворное сотрудничество. Хотя какой там мог выйти урожай, учитывая состояние компании… — Мы сможем выпустить коллекции одну за другой?       Екатерина Валерьевна задумчиво покрутила серёжку в ухе: — Н-нет, не думаю. Ближе к зиме скорее, когда у Zimaletto немного выровняется… финансовый фон. Увеличение размерной сетки позволит расширить пул клиентов, к тому же, коллекция с вышивкой неплохо продаётся даже без пиар-кампании, да и франшизы… Спасибо, Маш.       Не было никакой гарантии, что Тропинкина в его чашку не плюнула, но желание нахаляву выпить горячего в выстуженном кондиционерами офисе перевешивало. — Екатерина Валерьевна, смените поставщика провизии. — Поморщился Александр, пригубив напиток. — Я понимаю, что у фирмы сейчас другие приоритеты, но это же невозможно! Дюбуа тоже будете травить? — Нормальный кофе, — недоумённо уставилась в свою чашку Пушкарёва. — Вы, может, и привыкли пить помои, но французы куда более принципиальны в вопросах вкуса.       Она прищурилась на него поверх очков. — Александр Юрьевич, если вы нарываетесь, чтобы слиться с этого проекта, ради бога — я присвою все лавры себе. Или вы пытаетесь вдохновить меня для нашей… еженедельной встречи? — Ему за спину Пушкарёва перетекла плавно и запустила пальцы в волосы на его макушке, чтобы запрокинуть ему голову и заставить посмотреть на себя из такого положения. Снизу. На ходу учится девочка, надо же. — Не хватает острых ощущений, адреналин давно не выделялся? Может, вас снова в казино отвести? Кажется, наша Шурочка до сих пор встречается с тем вышибалой…       В груди похолодело. О, этого типа Воропаев запомнил прекрасно: два метра роста, пудовые кулаки, взгляд голодного питбуля и ла-а-а-сковый тон, обещающий спустить три шкуры, если долг не будет уплачен. Сначала этот Шурик припёрся в его кабинет взамен Заклинателя Кубика Рубика, затем Воропаев заметил его недалеко от своего дома. Саботаж на производстве пришлось форсировать, судорожно собирать доказательства невыпуска коллекции для Хмелина, принимать от него свёрток за столиком ресторана… А потом Шурик нашёл его снова. — Хотите? — В затылок ему ткнулся мощный бюст, закованный в чёрную ткань. Воропаев нагло откинул голову, как на подушку. — Очень, госпожа Пушкарёва. — Кажется, хочет он ещё с белых носочков и туго застёгнутых пуговичек. Косичек, испуганных глаз в винтажной оправе, смущённого блеяния в ответ на его подначки. — И вы тоже хотите. Когда ещё выдастся возможность припомнить мне… — Ну что тебе от мЕня нужно?!       Бюст под головой пропал, как и запах Пушкарёвой, окутывающий Александра цветочным облаком, и руки её в его волосах. Зато появился капризный модельер в дверях конференц-зала и недовольно процокал своими казаками на место подальше от президентского. — От вас мне нужны уши. — Спокойно осадила его Екатерина Валерьевна и усадила свой зад во главу стола. — Чтобы вы их раскрыли и выслушали, что нам есть сказать. — «Нам»? То есть, «вам»? — Вуканович просканировал взглядом Воропаева. — А он что здесь зАбыл? — Александр Юрьевич ничего не забыл, — дёрнувшегося было Александра Юрьевича остановило мягкое прикосновение к руке, — а наоборот, вспомнил, что на посту президента вёл переговоры с одним французским ювелирным домом насчёт сотрудничества. Соответственно, вас, Милко Момчилович, вызвали по этому поводу: как насчёт зимней коллекции Zimaletto с аксессуарами?       От упоминания Франции дизайнер сначала завис, переваривая, а затем расцвёл: — Так бы сразу и скАзали!       Разговор наконец перетёк в более конструктивное русло, и Вуканович плыл по этому руслу довольной русалочкой, которой пообещали и ноги, и принца, и голос не забирать. Страницы типового блокнота с логотипом ZL покрыли синими чернилами идеи маэстро, распечатку с ответом французской фирмы он чуть не расцеловал, жадно изучив вдоль и поперёк. Как мало человеку нужно для счастья… Воропаеву вот — чтобы Екатерина Валерьевна его пох-ва-ли-ла своим мягким, хриплым голосом, как бы между делом, чтобы это не вызвало подозрений. Но зато вызвало трепет где-то в солнечном сплетении, позорный, сладкий, его следовало держать в тайне. Никому, ни-ко-му не признаваться, что подобное Александр вообще может ощущать. Чувство было слишком близко к коже, слишком глубоко под рёбрами. Въелось так, что не отмоешь, и именно с ним Воропаев практически выпорхнул в холл по окончании совещания. Во внутреннем кармане пиджака покоилась записка с датой и временем их еженедельной встречи, оставалось до этого дня дожить. — Александр Юрьевич, — у лифтов его остановила Татьяна, неловко переминаясь с ноги на ногу и терзая пальцами край лёгкого сатинового палантина. — Спасибо… большое. — Не за что. — Пребывая в своих мыслях (все как одна с высоким рейтингом и потребностью в строжайшей цензуре), мужчина отмахнулся. — За время отпуска подучите лучше свои трудовые права.

***

— «Шато Марго Гран Крю Классе», — вслух прочитала Пушкарёва, достав бутылку из шкафа. Как она и обещала, с прошлого раза вино никуда не делось, распивать его просто не было времени, да и желания. Похмелье прошло, но сожаление о собственной несдержанности осталось. — Хорошее? — Очень. — Не отрываясь от художественного размещения закусок на тарелке, отозвался Александр. Правильно поняв, что разносолов Пушкарёва ему не обеспечит, сам притащил небольшой пакет сырно-мясных пейрингов к вину.       Пробку пришлось выкручивать подручными средствами, ибо штопора у Кати не нашлось. Если честно, с её-то бытовой неприспособленностью спасибо, что вилки с ложками были! Оставшиеся от хозяйки квартиры. — Вкусно, — в вине Катя разбиралась плохо, на винной дегустации была раз в жизни и то, сбежала тогда, так и не успев ничего распробовать, ибо туда заявился Андрей под ручку с Кирой. Миша подсовывал ей какие-то бокалы, но Пушкарёвой всё было на один вкус. Вкус битой стеклянной крошки. — М-м, кажется, чёрная смородина и… ваниль?       Воропаев хмыкнул. — Ещё бы вам не было вкусно, винтаж восемьдесят первого года!       Она чуть не поперхнулась. Вот эта бутылочка из чёрного стекла — её ровесница? — Вы… совсем? — Отставив бокал, Катя уставилась на мужчину. Тот и бровью не повёл. — Александр Юрьевич, это слишком! Я… — Вы уже выпили. — Отрезал он, накручивая на вилку шматочек пармской ветчины. — Бутылку мы открыли, вам понравилось, назад не возьму. Пейте.       Он упоминал, что ему пришлось распродать бо́льшую часть своей коллекции, неужели не жалко тратить остатки былой роскоши на какую-то… — А сколько оно сто́ит? — Если мне не изменяет память, долларов пятьсот… Не смотрите на меня так, Екатерина Валерьевна. — Отмахнулся Воропаев. — Если вам станет легче, оно одно из дешёвых, поэтому и не стал продавать, смысла нет. Я понимаю, вы привыкли пить шмурдяк за триста рублей… — И всё же это слишком дорогое вино, чтобы сейчас плескать им вам в рожу. — Показала зубки Катя. — В следующий раз приносите трёхсотрублёвое, если так жаждете винных умываний.       Но Воропаев жаждал совсем другого, ради чего они тут, собственно, и собрались. Этого дня, вéчера этого дня она ждала с сомнением, сожалением и… предвкушением. Непонятно, чего конкретно следовало ждать от Александра, кроме очередных гадостей, но приехал он вовремя, в квартиру зашёл в своём обычном настроении — слегка едком, загадочном и высокомерном. Однако, спесь с него быстро слетела, стоило Пушкарёвой, допив вино, встать и снова запустить пальцы ему в волосы как на совещании. Это оказалось приятно.       Ещё приятнее было приказать мужчине переодеться — Катя и сама, придя домой, поспешила избавиться от уличной одежды и облачиться… хм, да, пожалуй, именно облачиться. Облик её был непривычен даже больше нарядов Тэтчер и куда лучше одёжек Клавы.       А уж наблюдение за покорным исполнением её пожеланий и вовсе зажгло в ней непонятную горячую искорку, метнувшуюся куда-то вниз живота. Вид Воропаева, снова опустившегося перед ней на колени и позволившего затянуть вокруг его шеи галстук, а вокруг запястий — ремень, выдернутый из шлеек его же брюк… Чего-то Пушкарёва точно о себе раньше не знала. И открытие это было сенсационным.       Когда она целует Александра, он послушно приоткрывает рот, позволяя продегустировать себя. Наблюдает за Катей из-под ресниц — каков будет вердикт?       Это необычно. Впервые Пушкарёва целуется с мужчиной не потому, что безумно в него влюблена, а… просто так. Потому что может. Может касаться его, ведь он разрешил, осторожно пробовать поцеловать глубже, по-французски, зарывшись пальцами в рыжие волосы, ведь последнее ему точно нравится: тогда, в конференц-зале его взгляд снизу-вверх сообщил Кате примерно всё — и об Александре, и о ней само́й. В тёмных глазах плескалось удивление вперемешку с ожиданием: каков следующий ход?       Воропаев позволяет ей вести, лишь послушно отвечая на её прикосновения — удивительное смирение, неожиданное для этого человека.       Для Кати непонятен и волнителен этот сценарий и роль, отведённая ей. Но каково ему? Об этом не получается не думать, даже злясь. Даже желая отомстить и унизить в ответ. Особенно, когда ранее вечно закованный в костюм, с постоянно приклеенной к лицу улыбочкой Воропаев теперь сидит напротив неё на ковре, полуобнажённый и готовый. Кажется, ко всему.       Катя осторожно просунула стопу между разведённых воропаевских бёдер. Тот ими двинул, потираясь натянутой тканью пижамных штанов о её ногу, как… щеночек. Очень непослушный и провинившийся щенок, заглядывающий в глаза хозяйке с немым вопросом: погладишь? Накажешь? Дашь чего-нибудь вкусненького?..       Дать ему Пушкарёва пока могла только этой же са́мой ногой, но на такое они не договаривались. А вот на то, чтобы она зафиксировала ремнём ему руки за спиной и позволила упасть к её ногам, — да.       Александр смотрел на неё в стоическом ожидании всего, на что хватит фантазии. Пока получалось только снова потрепать его по волосам, запустить в них пальцы, царапая скальп коротко подстриженными ногтями, запрокинуть его голову назад, чтобы… — Ещё, — судорожный вдох на ухо, ходящий вверх-вниз кадык, сведённые тёмные брови как последствие укуса поверх сонной артерии. Вампир из Кати так себе, даже следа толком не осталось, но Воропаева встряхнуло. — Это приказ? — Она извлекает из своей груди сексуальные нотки наугад, на удачу, потому как очень сложно изображать из себя кого-то, кем она ну совершенно не является. Кате такое непривычно, ей в новинку, ей дико, ей… приятно? — Александр Юрьевич, приказы здесь отдаю я.       И снова кусает тоже она. Отпечатки зубов бледные, слабые, но ровным узором ложащиеся на кожу один за другим. Раз колечко, два колечко — Воропаев весь окольцован, обрисован вязью укусов. — Пожалуйста, — он сегодня немногословен, потому что сам так решил, передав кончик галстука в Катины руки. Потому что занят тем, что трётся о её ногу в попытке урвать немного удовольствия. Тычется носом в коленку, шумно дышит. — Я подумаю. — Напускная холодность даётся тяжело, но игра Пушкарёву затягивает. Для этого достаточно убрать ногу, вынуждая мужчину потянуться следом и скривиться, выглядя жалко. Обычно издевательски приподнятые брови изгибаются, придавая строгому лицу страдальческое выражение лица. Верхняя губа приподнимается как у животного, на добычу которого покусились. Как у обиженного щеночка.       Что тычется мордой ей в бедро, щекотно дышит, прокладывая дорожку из поцелуев выше и выше, к кромке белья. Кате ужасные чёрные кружева уже натёрли всё, что можно, хотелось поскорее их снять… Что ж, к этому-то, кажется, и шло, пусть и было безумно смущающе — подпустить его к самому сокровенному и чувствительному.       Мужчина пихнул её лбом, намекая раздвинуть ноги пошире. — Без рук, — издевательский смешок срывается с губ прежде, чем мозг успевает обработать мысль. Воропаев смотрит на неё исподлобья, мрачно и обречённо.       Зубы прихватывают ткань нижнего белья, задевая кожу, тянут вниз медленно и безрезультатно, ведь это очень неудобно. Катя треплет медные волосы на макушке. — Ничего страшного, Александр Юрьевич, попробуйте ещё раз, — потому что наблюдать, как он старается, борется с кружевами, дерёт их зубами, крайне забавно. У Александра Юрьевича ни-че-го не получается, и Пушкарёву разбирает смех. — Плохо-хо, оч-чень плохо-о!       Она утирает глаза осторожно, ведь зачем-то их накрасила — то ли чтобы войти в образ, то ли чтобы наоборот, отстраниться от этой роли и успокоить себя: это не ты, это совсем другая Екатерина Валерьевна, которая сейчас пальцами ног в чулках потирает воропаевское возбуждение поверх штанов. А тот скулит ей в живот и подаётся бёдрами навстречу. — Что же мне с вами делать? — Например, оттолкнуть его коленкой в грудь, вымещая злость за все визиты в душную каморку. Намотать на ладонь галстук, дёргая и слегка придушивая мужчину, за каждую нарушенную границу. Заглянуть в почерневшие глаза — что ты мне теперь скажешь, Воропаев? Ну же, почему ты не язвишь? — Ничего у вас не получается, Александр Юрьевич. Какой-то вы бесполезный…       И совершенно внезапный, потому что вместо того, чтобы огрызнуться, Воропаев подставляет ей левую щёку. Послушно, покорно. — Вы перепутали, сначала правую, — голос у Кати не дрожит только каким-то чудом. Сколько раз она мечтала залепить по этой самодовольной роже, уже даже успела, пусть и в несколько иной обстановке, а сейчас её практически об этом попросили! Что же она медлит?       Александр ждёт, сверля взглядом изголовье кровати. Дышит глубоко и размеренно. Ждёт и дожидается, когда щеку обжигает пощёчина, оставляя медленно розовеющий след на бледной коже. Левую, затем снова правую, поверх первого шлепка. Ударом это не назовёшь: и сил таких у Кати нет, и желания причинить реальную боль. Его щёки приятно краснеют, а глаза расслабленно прикрыты.       Отпечаток собственной пятерни Пушкарёва нежно оглаживает кончиками пальцев. — Это было три, верно?       Александр кивает. — Или я неправильно посчитала?.. Знаете, Александр Юрьевич, я так привыкла подделывать цифры, что порой путаюсь в них. — Удивлённо посмотреть на неё он не успевает, ведь Катя снова позволяет себе хлестнуть его по щеке. За стресс, обеспеченный его «проверками», хищными налётами в поисках ошибок, провалов, нечистой игры.       Теперь-то игры у них абсолютно чистые, честные — в конце концов, Воропаев сам предложил, обрисовал правила и условия. Катя долго смотрела на него поверх бокала красного вина, а потом… потом согласилась. — Считайте. Заново. — Александр говорил, что подобные издевательства ей ничем не аукнутся. «Как бы ни хотел я вас придушить, Екатерина Валерьевна, всё, что случится там», он кивнул на спальню, «там и останется.» Но червячок сомнения всё же робко поднял голову — а вдруг потом отомстит? — Один.       Сквозь сжатые зубы. — Два.       Со сведёнными бровями и зажмуренными глазами. — Три.       С тяжело вздымающейся грудью. — Четыре… пять.       С Катей, стекающей с кровати к нему на ковёр, и осыпающей красные щёки поцелуями. Кожа под её губами горячая, слегка колючая от щетины, а глаза, следящие за её движениями, пьяные то ли от боли, то ли от удовольствия. Хотя, скорее, одно вытекало из другого. — Дурак, — и мазохист. Катя целует его в нос, в лоб, гладит по голове, по плечам. Закончить бы весь этот цирк, но Александр упрямо поджимает губы и смотрит на неё с вызовом. — Сама дура. Пустоголовая, доверчивая идиотка. — Он Пушкарёву явно провоцирует, так топорно и грубо, даже не стараясь завуалировать. — Только и умеешь, что лизать задницу своему Жданову, который сейчас, должно быть, трахает очередную…       Рыжеволосую голову мотает в сторону с подачи Катиной правой руки. Красный след ползёт от щеки, через челюсть заползает на шею. Острозубый рот смеётся. — И это всё, на что вы способны, Екатерина Валерьевна?       Екатерина Валерьевна праведно злится и правильно, выверенно изничтожает противника. Сначала стягивает с него, лежащего на ковре, пижамные штаны. Даже пинает под задницу из вредности, на что Александр снова смеётся. А потом стонет, сто́ит Пушкарёвой потереть сводом стопы по всей длине члена. Он так возбуждён, так отчаянно ищет контакта с ней, так жалко выглядит, когда Катя ногу убирает и возвращается на своё место, чтобы снять дурацкое бельё и, слегка краснея, развести ноги. А Воропаев пусть сам пытается изловчиться и приподняться, чтобы разглядеть, что там Екатерина Валерьевна с собой делает. — Как же хорошо, — матрас на кровати мягкий, постельное бельё дорогое, красивое (жаба в магазине пыталась квакать, но Пушкарёва быстро задавила её каблуком), светильник в углу даёт интимный рассеянный свет, приятно пахнет свечка на тумбочке. Если закрыть глаза, то можно представить, что Катя одна и никто не мешает ей… Впрочем, в присутствии наблюдателя тоже было своё удовольствие, извращённое, грязное. Постыдное, ведь раньше ни при ком не доводилось ласкать себя, раскинувшись на постели.       Воропаев точно смотрит. Кое-как поднявшись и сев, разглядывает её разведённые бёдра, её пальцы, её… — Инициатива наказуема, — глухо начинает он и Пушкарёва сбивается с ритма, — но наказания я люблю.       Он ловок в своих движениях, когда встаёт на колени, ползёт к ней и падает лицом вперёд, а Кате остаётся только придвинуться ближе к краю. — Можно? — Смотрит осторожно, просяще. Как будто Катя может ему отказать, когда его губы в считанных миллиметрах от её. — Пожалуйста.       Целует внутреннюю сторону бедра. — Пожалуйста.       Носом проводит линию от пупка до родинки, которую никто до этого так близко не рассматривал. Даже Андрей. — Пожалуйста, — подставляет макушку, чтобы девушка положила на неё свою ладонь и направила его. Позволила. И будь у него хвост, повилял бы им.       Озвученное вслух разрешение ему не нужно, Воропаев понимает всё сам — тычется лицом, тянется языком. Глухо стонет, когда его зажимают бёдрами. Отрабатывает каждую насмешку, пропущенные удары сердца при звуке открывающейся двери и ядовитого: «Екатерина Валерьевна, где отчёт?» Извиняется за каждый взгляд, который пробирал Катю до костей, за каждый подпорченный нерв. — Беру свои слова назад, — и Воропаева крепче за волосы. — Кое-что у вас всё же получается, Александр… Юрьевич.       Тот что-то довольно мычит в ответ, не отрываясь от своего занятия. — Какой вы… старательный… хороший… мальчик.       Который раздражённо поводит плечами — руки у него, видимо, уже затекли, — и блестит глазами в полумраке спальни. Смотреть вниз стыдно, но Катя смотрит, приподнявшись на локтях. Так, в конце концов, удобнее управлять мужчиной, то вжимая его лицо в себя сильнее, чтобы забывал, как дышать, то наоборот оттягивая за волосы, ибо ощущений становилось слишком много. — Пожалуйста, — он сегодня необычно вежлив. Кто бы знал, что такого можно будет добиться простым кивком на это странное предложение. — О чём вы про́сите, Александр Юрьевич, не понимаю? — Галстук на его шее, тот самый, разложенный когда-то у Кати на коленях, задевает бордовую от перевозбуждения, сочащуюся предэякулятом головку, сквозь стиснутые зубы Воропаев шипит. — Пожалуйста, Екатерина Валерь…евна, — он такой растрёпанный, разрушенный, жалкий, что уложить его на ковёр лёгким пинком ничего не сто́ит. А потом раскатать по всей длине презерватив и опуститься сверху, мучительно медленно насаживаясь на него. — Нет, нет, нет… — Мне неинтересно, — ленивой пощёчиной отвернув его голову от себя, Катя двинула бёдрами. Твою мать, наградила же природа… — Считайте, насколько вас хватит, Сашенька.       На «раз» он морщится и елозит по ковру. На «два» выгибает шею. На «пять» краснеет от скул до грудной клетки.       «Шесть, семь, восемь» теряются в стонах, «одиннадцать, двенадцать» Катя пропускает, пытаясь найти нужный темп, чтобы растянуть удовольствие. Уперевшись ладонями в его грудь, приподняться и насадиться обратно до упора, чтобы «тринадцать», вопреки всем суевериям, стало счастливым числом — его член внутри задевает нужную точку, Александр запрокидывает голову, напоминая об одном условии.       «Пятнадцать» срывается с губ хрипло, «шестнадцать» и вовсе обозначается по контуру, очень условно, ибо шею перетягивает галстук — до выступивших вен и широко распахнувшихся глаз.       «Если я подмигну вам, заканчивайте немедленно.» Катя ждёт, но этого не происходит, а когда пытается ослабить узел, получает недовольный скулёж в ответ. — «Двадцать», — Воропаев отчаянно двигается в ней, рвано и резко, заполняет собой, стиснув зубы. Дрожит и выгибается, расфокусированным взглядом мажет мимо её лица. Шипит, когда Пушкарёва пытается приподняться. — «Двадцать один», — он сам этого хотел, а потому пусть пожинает плоды. Тем более, что ему ничего для этого не нужно делать, просто лежать. Катя очень самостоятельная девочка и всё сделает сама. — «…два».       Александр тяжело дышит, едва слышно стонет, что там с его руками происходит — знать не хочется. Особенно, когда разрядка так близко: — «Двадцать четыре», — остановиться на собственном возрасте было бы символичным, но ей не хватает буквально немного, — «пять, шесть, семь…»       Воропаев воет в голос, пытается увернуться, елозит по ковру, обеспечивая себе ожог на натёртую спину. — Хватит, хватит, хватит, — но не подмигивает. Терпит упрямо, наблюдая за Катей из-под ресниц. Мазохист.       «Двадцать девять, тридцать» остаются не озвученными, ибо ей не до того: сосредоточенная на своём удовольствии, она гонится за ним, кружа пальцами, пытается найти то положение, тот угол, при котором… при котором… — …! — Его ли она имя кричит или своё, Катя не помнит. В самом деле, нет никакой разницы — они уже стали одним очень липким, пошлым и довольным целым, когда Катя, кое-как отдышавшись, скатывается с него. Помогает ему подняться… Ну как помогает — еле тянет за собой мужчину, и тот валится на кровать как большая и тяжёлая тряпичная кукла. Когда Пушкарёва растирает запястья охлаждающей мазью и дует на них.       Когда подносит стакан воды к губам — Александр проливает половину на себя, а затем откидывает голову на подушку. Когда Катя влажным полотенцем проходится по его животу и бёдрам. — Кто хороший мальчик? — Она в шутку чешет его за ухом, чтобы разрядить очень странную обстановку: комната вроде та же, только свечка почти потухла. Тихо, слышно лишь дыхание и треск фитиля. Но что-то необъяснимо поменялось.       Воропаев кладёт подбородок на её раскрытую ладонь: — Я.