4

— Жданов уехал. — Озвучил очевидное Коля, отрывая Пушкарёву от задумчивого разглядывания набросков Милко. Концепцию зимней коллекции дизайнер обрисовал пока поверхностно, цветными штрихами, но выходило… красиво. Это всё, что могла сказать Катя, ничего решительно не понимающая в высокой моде. Спустя практически год работы в этом заведении она разве что выучила разницу между haute couture и prêt-à-porter, что на ежедневной рутине, конечно, не сказывалось, но грядущий показ вызывал противную дрожь под коленками: что говорить, как говорить, да ещё со сцены, на которой она когда-то навернулась, ослеплённая софитами… — Угу. — А вот французы были куда более конкретны и уже успели прислать на электронную почту свои каталоги и концепты зимнего проекта. С ними-то врио президента Zimaletto и сверяла эскизы Вукановича, пытаясь понять, как это всё будет выглядеть в комплекте. — Ты как?..       Зорькин смотрел на неё с подозрением, но и с готовностью кинуться подставлять плечо для рыданий. Катя придвинулась к монитору, приглядев в каталоге красивые серёжки. Надо будет маме подарить, а то её старенькие золотые следующую чистку грозились не пережить… — Я хорошо. Жданов уехал. — Механически повторила она. — Только не понимаю, как эти факты связаны.       И в этом Пушкарёва была с собой искренна, на удивление. Она ожидала переживаний, трепетного замирания сердца и сосания под ложечкой, тревожных дум об Андрее, разъезжающем по Европе: а вдруг у него не получится? Идею с франшизами когда-то мельком предложила Катя, и удивительно — Жданов запомнил! Поддержал.       Она также ожидала и более примитивные переживания: а вдруг у него получится… с кем-нибудь? С какой-нибудь симпатичной чешкой или немкой? Но обычно активный на подобную мыслительную деятельность мозг молчал, вероятно, занятый насущными проблемами. Одна из этих проблем сейчас, должно быть, пыталась свести засосы с шеи. — Ну как же? — Встрепенулся друг, отставляя чашку с чаем, дабы не обжечься, бурно жестикулируя. — У нас новый акт пьесы, да? Днём делаем вид, что нам всё равно, а ночью плачем в подушку и не даём спать мне: «Коленька, что же мне делать?!», так? — Нет. — Тряхнув волосами, Пушкарёва отложила листки и склонилась к финансовому директору. — Не так, Коленька! Я не собираюсь ни страдать, ни спрашивать у кого бы то ни было, что мне делать. Я работаю, и всё. Ты уже прикинул, во сколько нам обойдётся эта красота?       Она обвела руками наброски новой коллекции.       Надо же, кто бы мог подумать, что чёрствый прагматик Воропаев способен увидеть перспективу в подобном проекте! Брюлики, блестяшки, стразики, колечки… Дом Дюбуа не мог потягаться с Cartier и Tiffany, но был довольно популярным, хоть и локальным, и подающим большие надежды. Три года назад Доминик буквально светилась, когда рассказывала новой знакомой о своих планах на компанию за кружечкой ледяного пива и свежим брецелем. Пушкарёва от ювелирной индустрии была так же далека, как и от модной, но иметь перед глазами примеры людей, действительно находящихся на своём месте, было полезно…       Александру Юрьевичу, например, очень шло место у Катиных ног — в подобострастной, унизительной позе, с тяжело вздымающейся грудью и пьяным взглядом, хотя выпили они всего ничего и на «посошок» осталось.       Катя цедила вино по глоточку, пытаясь как следует насладиться этим раритетом, а Воропаев хлебал его как воду, гипнотизируя взглядом стол. — Я переборщила? — Осторожно уточнила она, касаясь его плеча. Мужчина мотнул головой. — Нет, я бы дал знать, если что-то не так. Как и договаривались.       После душа Катя завернулась в халат, а вот Воропаев так и остался в полотенце. — Вам не обязательно терпеть это всё. — Я себя не заставляю. — Залпом допил вино он. — Повторюсь, я предлагаю вам исключительно то, на что сам согласен. — Но… Почему вам такое нравится? — Катя очертила кончиками пальцев его ключицы, испещрённые укусами и засосами. — В смысле, подчиняться — разве вас это не унижает? — Нет, меня это расслабляет, — поймав её ладонь, Воропаев щекотно коснулся губами центра, чтобы быть пойманным за челюсть и утянутым в поцелуй, ленивый, полусонный.       Но оставаться он, согласно правилам, не стал: высушив волосы Катиным феном и одевшись, сел в вызванное такси и умчал в ночь, оставляя её одну наедине с впечатлениями о произошедшем. В оглушительной тишине квартиры его стоны отдавались в ушах особенно громко. Сбивчивый шёпот, жалобные скулящие просьбы, ругань сквозь зубы. Запах вина, запах ароматизированного воска, запах секса — совсем не «занятия любовью», сло́ва на букву «л» там не было и близко. Никогда не будет, ибо не вписывается совершенно в сценарий. Это совершенно не про них, но ранее с таким не сталкивавшаяся Пушкарёва просто не могла найти внятного названия.       Они любовники? Был у этого слова какой-то дешёвый душок бульварных романов или маминых сериалов. Партнёры? В таком случае, стоило завалить Воропаева ещё в конференц-зале, и, если бы Милко чуть задержался у себя, кто знает… — А Малиновский почему остался? — Выдернул подругу из мыслей Зорькин. — Потому что мне нужен хоть один руководитель отдела на месте, это раз. — Сняв очки, она осторожно потёрла глаза, чтобы не размазать тушь. Как же неудобно это всё, господи! — Когда президентом был Воропаев, Роман Дмитрич на производстве плевал в потолок судя по отчётности, точнее, её отсутствию. Это два. Тут его хотя бы можно будет контролировать, а в командировке… Обойдётся, в общем. — Мстить будешь? — Глаза Коли блеснули нехорошей искрой. — Нет. Буду работать и требовать того с других. — Отрезала Катя. — В том числе, и с тебя…       Зорькин, пятясь спиной и пораженчески воздев ладони, самоустранился с печенькой в зубах.       Вечер с Александром оставил после себя приятное опустошение в голове и теле. И, хоть это всё было безумно неловко и непривычно, он оказался прав: Кате действительно нужно было выпустить пар, который незаметно скопился и уже начал давить жаром изнутри. Кажется, даже спала Пушкарёва в ту ночь куда лучше — проводив мужчину, задумчиво побродила по квартире из угла в угол, немного прибралась и завалилась замертво. Сны ей не снились — ни тревожные, ни кошмарные. Хороших и богатых на события тоже не было, только успокоительная темнота.       Выходные она провела в накопившихся бытовых делах и размышлениях — в основном, о себе. И выводы складывались… интересные.       Во-первых, Катя Пушкарёва может чувствовать себя всесильной не только в мире цифр, табличек и графиков. Она и раньше ощущала в себе росточки гадкого удовольствия, когда выдавалась редкая возможность заявить о себе во весь голос, кем-нибудь покомандовать (в основном, Колей, девочками из Женсовета или беднягой Потапкиным, который не вовремя полез к помощнице Жданова после визита ФАСовца), но душила их на корню, ибо некрасиво, неправильно — чувствовать подобное. Чуть позже Юлиана пыталась ей внушить, что неправильных чувств не бывает и нужно проживать их все, не держа в себе, даже если поначалу это очень некомфортно…       Но протеже ей досталась очень упрямая, которой не помогла ни психотерапия на пляже, ни трудотерапия в ресторане. С Мишей было особенно тяжело проявлять себя не с лучшей стороны, ведь он так в неё верил, так рассчитывал на её острый ум, деловую хватку, на её — будь она проклята! — хорошесть. Себя-то Пушкарёва уже давно такой не считала: в Zimaletto наследила будь здоров, увязла в зыбкой топи лжи и притворства, даже перед родителями не могла снять маску и побыть собой. Такой неидеальной, порой бесчувственной и сухой, иногда сукой, раздражительной мизантропкой, которой белый свет не мил. Временами наивной и ленивой, когда хочется, чтобы твоё «всё будет хорошо!» не обрубали тревожным «ой, Катенька, а вдруг не будет?!» или навешивающим дополнительный груз на шею «конечно, будет, ты ведь Пушкарёва!».       Над Андреем властвовать не получалось — слишком сильный соперник, весовая категория не чета Катиной. Над Мишей — тоже, хотя казалось бы! Но тихое обаяние Борщова, его ласковые взгляды и требования, никогда не высказываемые напрямую, были оружием куда более коварным, чем прямолинейный ор Жданова, эта детская истерика избалованного карапуза, или ядовитые угрозы пополам с флиртом в исполнении Воропаева. Тот действительно был с ней искренним, в лоб лепя всё, что думает. И хочет, а хотел Александр как раз этого — быть сосудом для Катиных желаний, страхов, фетишей, усталости. Боксёрской грушей, которая могла дать сдачи и рекомендации относительно того, куда лучше бить.       Теперь, в положении «сверху» Катя всё реже чувствовала желание спасти Андрея. Помочь ему, поддержать, понять — всё, на что раньше была готова крыска-из-каморки, восторженная девочка с косичками, вышло из репертуара. Устарело. Клоун устал, лошадь сдохла, полосатый купол-шатёр свернулся.       Коле она не соврала: сил тревожиться, подобно Кире, где Жданов и с кем, не было. Всё, что Пушкарёву интересовало — успех проекта франшиз, потенциальные европейские контракты и сотрудничество, развитие новой точки в Праге, куда так же на месяц улетела Воропаева.       В отношении этого магазина стоило только скрещивать пальцы, потому что Катя была против изначально — ну не тянуло Zimaletto тогда покупку площади! И до сих пор не тянет, если честно. Разумнее было снять в аренду, но Кира упёрлась просто потому, что возражение шло от противной помощницы жениха, открой рот он — может, и прислушалась бы. Не без злорадства Катя отпустила Воропаеву в Чехию с мыслишкой: «вот и ебись там теперь сама!». Безусловно, во всём, что касается бюджета, документов и их рассмотрения и утверждения, подписания договоров, проведения переговоров, Пушкарёва свою работу добропорядочно выполняла и выполнит ещё. Но помогать с пражской точкой она Кире не планировала — флаг в руки или в какое другое место, барабан на шею!..       Во-вторых, оказалось, что Катя Пушкарёва при всём своём скудном половом опыте не такая уж безнадёжная. По крайней мере, её партнёр выглядел довольным.       Андрей когда-то тоже очень хорошо изображал восторг от неумелых Катиных ласк, но никогда не смотрел на неё таким взглядом — нуждающимся, преданным, Воропаев выглядел поглощённым Катей, её заботой и вниманием, ударами и удовольствием. Не получалось представить, как бы повёл себя в такой ситуации Жданов… Хотя он бы в ней и не оказался никогда, гордый слишком. В его парадигме это женщины должны были стелиться ковриками и терпеть всё, что ему в голову придёт — измены, пьяные лобызания, его романти́к с моделью на президентском столе, пока за дверью кладовки сидит подчинённая… Вуайеристкой Катя не была.       Зато обнаружила в себе адепта секса церебрального — чтобы глаза в глаза, пальцы в рыжие волосы на затылке, опутывать человека словесной паутиной, ловить и затягивать удавку на шее, чтобы дыхание перекрыло, а мыслепоток стал вязким как кисель. Чтобы ни единой адекватной мысли не мог сформулировать, а лишь просил, умолял, соглашался, редко огрызался из последних сил, а затем сдавался и принимал Катю такой, какая она есть. Властная в кружевах, мокрая и растрёпанная в простынях, сонная за бокалом вина и деловито собранная за столом. Пушкарёва, ревущая белугой, храпящая кабаном, обвивающая партнёра змеёй. Под взглядом василиска Воропаев не каменел (хотя… местами, конечно…), но больше веселился, кажется, действительно получал удовольствие от боли, укусов, от насмешек, выплёвываемых ему в лицо, от коврового ожога, от Катиных обеспокоенных поглаживаний и попытки завернуть ему с собой вкусняшек по маминым заветам. — Пожалуйста! — Катя пихнула пакет со всем, что нашла в холодильнике, уже обувшемуся в дверях мужчине. — Возьмите, это… это приказ. — Вы мне уже заплатили, — усмехнулся Александр и набросил на плечи лёгкую куртку. — До встречи, Екатерина Валерьевна. — Но… — Когда входная дверь закрылась за его спиной, а на лестничной площадке раздалось гудение лифта, как-то запоздало до Кати дошло предположение: а не унижает ли его вот это?       Гордая птица Воропаев разрешал себя угощать в рамках оговоренного времени, вымещать на нём злость, использовать его как секс-игрушку. Но, возможно, не хотел быть объектом чужой жалости, что так-то неудивительно — приятного мало, когда тебя именно снисходительно жалеют, хотя ничего такого Пушкарёва не подразумевала, просто хотела… помочь?       И «помощь» её Александр мог расценить как очередное напоминание: вот, посмотрите, что я могу вам кинуть с барского плеча, потому что вы нынче убогий нищеброд! С хрупким мужским эго и уязвлённой (тут Катя его могла понять) самооценкой сложно было видеть мир и людей в других тонах.       Как-то неудобно получилось.

***

      Очередной вызов застал Александра внезапно в субботнее утро. Третьей пятницы не случилось — мобильный молчал, домашний тоже, папка входящих на электронной почте пустовала, за исключением сообщений о подвижках в французском проекте. Он уже решил, что Екатерина Валерьевна испугалась их «первого раза» и снова купила билеты в какую-нибудь далёкую жаркую страну, чтобы запросить там политическое убежище.       Однако госпожа президент предпочла опять испортить ему завтрак, как чувствовала, что Воропаев только рот открыл, чтобы откусить от бутерброда. Пришлось укладываться в заданные ею временные рамки и тащить слегка исхудавшую задницу к ней домой. — Не раздевайтесь, — бросила ему Пушкарёва, едва он переступил порог квартиры. Сама она завязывала шнурки на кроссовках, пристроившись на мягкий пуфик. — Мы куда-то идём? — Едем, — Екатерина Валерьевна застегнула молнию на толстовке и в отражении зеркала придирчиво оглядела себя и заодно его. — Мне нужно по-крупному закупиться, я тут толком не успела обустроиться… Одна я столько не дотащу. — А, вы меня в качестве грузчика наняли! — Понятливо покивал Александр, осматривая прихожую свежим взглядом. Ну да, квартира в целом выглядела пустовато и неуютно. — Оплата будет такая же? — Конечно. Или вы хотите больше за тяжёлый физический труд?.. — А всё же, почему вы согласились на моё предложение? — Право вести машину удалось отбить, ибо Пушкарёва до сих пор чувствовала себя неуверенно за рулём, а у Воропаева эго верещало сиреной: «это чтобы мы, и на пассажирском сидели?!..» Не то чтобы он женщинам в этом плане совсем не доверял — Кира, например, водила хорошо, да и Кристина, хоть и лихачила порой, ещё ни разу не вписалась в столб или другой автомобиль. Но Екатерина Валерьевна не славилась особой ловкостью и хорошей координацией, даже передвигаясь на своих двоих. Как ей вообще права дали — загадка. — Сначала позволила эмоциям взять верх, — нехотя призналась она, теребя завязки капюшона. Без макияжа, с хвостиком, который удалось собрать из кудрявой карешки, в обычной одежде Пушкарёва выглядела младше и, что уж греха таить, доступнее. Это тебе не синий чулок в слоях юбок и не Снежная Королева, к которой на аудиенцию хрен пробьёшься. — Потом подумала, что смогу найти свою выгоду в этой ситуации. — Какую же, кроме помощи с шоппингом и потрясающего секса? — Ухмыльнулся Воропаев. — Это мне решать, насколько он потрясающий. — Бледные щёки слегка порозовели, но фасад Екатерина Валерьевна держала. — И, если что, сегодня наша встреча не закончится… — Десертом?       На её лице мелькнула странная неопознанная эмоция. Что-то вроде узнавания пополам с сожалением. Удивление и разочарование. — Нет, с некоторых пор я равнодушна к десертам. — Что, диатез от ждановских шоколадок еле вывели? — Ввернул подколку он, ожидая, что не залепят по роже ему только потому, что это создаст опасную ситуацию на дороге. Но Пушкарёва лишь сильнее натянула рукава толстовки, пряча в них кулачки. — Еле вывела Жданова, шоколадки тут не при чём. — Фыркнула она. — Дело не в… нём. Миша как-то, ещё в самом начале нашего знакомства, сравнил меня с изысканным десертом, в которых он, как повар, очень хорошо разбирается. — И, судя по тому, что сейчас отовариваться в магазин везу вас я, он так и не разобрался. — Констатировал Александр.       Борщова он видел мельком: на странице гастрономической колонки в журнале и в самом ресторане — кажется, кулинар тогда сидел за столом вместе с Екатериной Валерьевной и какими-то родственниками. И что глянцево-бумажный, что реальный ресторатор не произвели на Воропаева никакого внятного впечатления. Для бизнеса у Борщова не было ни яркой внешности и говорящей за него репутации, ни деловой хватки — за него корпела над сметами и списками ресторанных критиков, спонсоров и журналистов Пушкарёва. А в качестве повара оценить его Александр просто не успел — тогда за столиком с Хмелиным тяпнул вина, получил денег и вальяжно удалился, а теперь позволить себе трапезу в ресторане просто не мог. — Да, у нас ничего не вышло, но скорее из-за меня. — Грустно вздохнула Екатерина Валерьевна. Эту невероятно убогую историю «любви» она поведала Воропаеву, пьяно ноя и патетично хватая за грудь. Его. — Миша заслуживает кого-то более…       Она покрутила ладонью в воздухе, пытаясь подобрать слова. — …беззубого. — Закончил за неё Александр. — Полагаю, вы были для него слишком экзотичным и дорогим десертом. Он вас в самом деле не разобрал и напрасно думал, что может бесконечно сидеть на вашей шейке. Впрочем, Андрюша тоже так думал. — Мы не будем с вами разговаривать о нём. — Выпрямила спину девушка, снова закрываясь. Обидчивая какая, трепетная лань. Лучше бы она со Ждановым не разговаривала — ни о его сомнительных бизнес-авантюрах, ни о тайных отношениях с каморками, шоколадками и Кириными истериками.       Роман жениха со «страшилой» ударил по сестре куда сильнее, чем любая интрижка с моделями: Кирюшу трясла за горло гордость, не позволяющая разуть глаза и поверить в такое. Такого Андрюшу и его секретаршу, тоже оказавшуюся весьма такой. Сякой, и чтоб она сдохла, и самолёт её упал, и чума в дом пришла, и лягушки на голову посыпались… В какой-то момент Александр поймал себя на молчаливом согласии с Клочковой, которая — надо отдать ей должное — Киру не бросила, успокаивала дома и в офисе, подливала водички и вещала про козла Жданова, которому так и надо, пусть со своей очкастой пассией дальше живёт и бодается, а Кире нужно умыть руки и лицо, и вообще — Вика предупреждала. Александр тоже предупреждал — и Киру насчёт Андрея, и самого́ Андрея насчёт Пушкарёвой, но кто бы его слушал?.. — Откровение на откровение, — опустив в тележку пакет стирального порошка, Александр скрестил руки на груди, пока Екатерина Валерьевна сверялась со своим списком. — Спрашивайте. — Что? — Тонкие бровки взлетели над оправой очков. — …эм, хорошо. Всё же, откуда такая нужда в деньгах?       Он закатил глаза: — Так и знал. Нет в вас оригинальности, Екатерина Валерьевна!       Ткнув его в живот бутылём кондиционера для стирки, она фыркнула: — За оригинальностью — к Милко. — Упаси боже!.. Лучше вон тот возьмите, он по акции.       На это пришлось научиться обращать внимание. И карточки скидочные завести, чеки сохранять и купоны, подробно вести бюджет. Последним Воропаев и так занимался, но высчитывать — хватит ли ему заплатить за коммуналку, если он позволит себе импортную колбасу, ранее не приходилось. — Давайте считать: квартиру я не продам, акции тоже придётся выдирать из моих окоченевших рук. Кое-какие другие вложения у меня были, но вот ими как раз пришлось пожертвовать. От сдачи в аренду родительской квартиры я получаю лишь треть, сами понимаете, Кира и Кристина привыкли, что им стабильно приходят деньги на счёт. Да и по сравнению с прежним доходом там просто гроши… Зарплаты нет — в министерство я не могу вернуться, в Zimaletto тоже, с другой работой… пока пусто. Мои средства утекли на возмещение ущерба компании — расходы на так и не вышедшую коллекцию и полная стоимость станка. Случай-то оказался не гарантийным!       Он позволил себе кривой оскал. — Ну да, вряд ли 7Group от всех своих клиентов ожидают намеренной порчи оборудования. — Передразнила его Пушкарёва, методично скидывая с полки в тележку всякую мелочёвку типа ватных палочек. — Герман Витольдович пребывал в сильнейшем недоумении по этому поводу и даже намекал на расторжение всех договорённостей. — А вот это уже скорее относится к ущербу моральному, и за него с меня тоже стрясли, — помрачнел Александр. Жданов-старший был настроен вполне решительно и причин не верить ему у Александра не было — раз уж он собственного сына не пожалел… — Потом пришли из казино за процентами. — Поэтому вам пришлось продать машину? Амура видела вас в метро. — И, естественно, передала это вашим курицам, — выдрав из пушкарёвских рук бутылку дешёвого средства для мытья посуды, Воропаев всучил ей нормальное, пусть и дороже, но за счёт большего объёма выгоднее. — Что ж, вероятно, пришла их очередь злорадствовать! — Они скорее удивились. — Мягко возразила Екатерина Валерьевна. — Да и я, если вы переживаете, не считаю нужным бить лежачего… Разумеется, если вы не начнёте пинаться первым. — Или сам об этом не попрошу, — оскалился он. — Так вот, моя финансовая подушка оказалась не бездонной и не бесконечной. А ещё очень сложно отказываться от привычного уровня жизни.       Сейчас прикоснуться к деликатесам или просто качественным продуктам Александр мог только через Пушкарёву, с её помощью или ради неё — поэтому и раскошелился тогда на недешёвые закуски к вину, чтобы неискушённой Катеньке было вкусно, а Екатерина Валерьевна наконец раскрепостилась, вполне искусно растёрла Воропаева в пыль и заботливо собрала обратно, гладя по волосам и глядя оленьими глазами на его «боевые» ранения. — Дайте угадаю, ваши любимые телепередачи — «Контрольная закупка» и «Модный приговор»? — Не выдержала она, когда в очередной раз её выбор забраковали и положили в тележку более дорогое оливковое масло вместо подсолнечного. — Нравится тратить мои деньги? — Ну вы же мои тратили, когда не останавливали своего начальника от принятия идиотских решений и способствовали кризису в компании! — В его бок больно впились пальцы, щипалась Пушкарёва как бешеная гусыня и шипела примерно так же. — М-м, сильнее, моя госпожа…       Нарочито наигранный возбуждённый стон позволил этот раунд выиграть: Екатерина Валерьевна отпрыгнула от Александра на два метра, испуганно озираясь. Полуденная суббота заполнила магазины покупателями, орущими на своих сопливых детей и врезающимися друг в друга массивными тележками, доверху набитыми продуктами и товарами для дома, так что Пушкарёва не дура была — компрометировать себя подобным образом. Журналисты светской хроники и всяких желтушных изданий тоже были людьми и ходили за покупками.       В принципе, она была права: тратить чужие деньги было приятно. Да и бродить по гипермаркету с этой женщиной оказалось терпимо — она следовала чётко по списку, не зависала часами, нюхая шампуни, и не сильно брыкалась на его предложения, когда находила их рациональными. Екатерину Валерьевну удивительным образом не ломало согласиться с Александром, если был толк, он ожидал от неё большей упёртости и даже мстительности. В машине воображение рисовало ему злобно хохочущую Пушкарёву, размахивающую у него перед носом упаковкой непозволительно дорогого премиального говяжьего стейка, но…       Воропаеву купили его личную зубную щётку. Расчёску, полотенце и бритву. Гель для душа с ароматом суровой мужественности, ещё один пижамный комплект, пачку его любимых сигарет на кассе, раз Пушкарёва платит за эту вечеринку. — Раньше я домой только ночевать приходила, но раз теперь ещё и гостей принимаю… — Развела руками она, когда Александр задал закономерный вопрос номер один. Номер два («когда я могу это отработать?») застрял в зубах после её меланхоличного, сообщённого больше себе под нос: — Не думала, что буду в этом нуждаться.