6

— И почему люди не проходят психиатрическую экспертизу перед тем, как заводить детей? — Буркнула себе под нос Катя, отбрасывая мобильный и сворачиваясь клубочком на диване. Александр усмехнулся на стремянке. — Тогда на планете было бы человек пять. — А… Ну да.       Звонок от родителей с претензией «почему не звонишь, не заходишь, в гости не приглашаешь, совсем нас забыла, неужели тебе всё равно, мы уже старые, а вот Коля заходит, совсем заработалась, вот помрём, у папы колени больные, совесть есть, почему тебе неинтересно послушать про мамин сон?..» застал врасплох, служа последним гвоздём в крышку гроба Катиного терпения — нужно будет уточнить у Амуры, не укатился ли Меркурий в ретроградное положение, раз все (абсолютно все!) решили достать её сегодня. Также причиной раздражения могла служить банальная женская физиология, но винить других людей в своих бедах было приятнее. Жданов вон постоянно этим занимался, а Пушкарёва только сейчас додумалась! Эх, всё-таки в некоторых вещах она была совсем несведущей…       Глянцевый журнал, прихваченный с работы, своими статьями о летних трендах и советах по похудению её не увлёк, а для более интеллектуального чтива она была слишком уставшей морально. Наверное, стоило всё же почаще звонить родителям, но с утра не было времени, в обед хотелось молча закинуть в топку немного еды и вернуться к работе, а вечером гудело всё от ног до головы, включая задницу. К тому же ни один звонок не мог обойтись без бессмысленного и беспощадного о (б)суждения Катиного переезда, робких предложений прийти проверить её текущие краны, скрипящие полы, лампочки, полочки, ящички. Наготовить еды, перестирать её трусы, снова переложить всякую мелочёвку таким образом, чтобы Катя ещё неделю её искала, потому что маме виднее. С одной стороны, родители о ней заботились, как заботились все эти двадцать пять лет, пока она получала образование и строила карьеру, что по сути являлось хорошей такой привилегией, для многих непозволительной. С другой… — Как же вы все меня достали…       Её шёпот в обивку дивана Александр разобрал и отвлёкся от своего занятия: — Помочь? — Вы уже помогаете. — Одно полотно старых хозяйских штор было снято, на его месте ожидалась лёгкая цветная занавеска, выбранная когда-то ещё мамой, но так и не повешенная в Катиной комнате в родительской квартире: папа отбрехивался «потом-потом», маме было страшно лезть под потолок, у Коли всё болело от интеллектуального труда (а после плотного ужина у Пушкарёвых сам бог велел отдохнуть). Само́й Кате и вовсе было не до того — то работа, то свидания с шефом.       В итоге, пригодились новые шторы только после переезда, чтобы как-то освежить интерьер. — Я не об этом. — Воропаевские глаза лукаво прошлись по её ногам. — Напряжение надо вовремя снимать, Екатерина Валерьевна. — На что вы намекаете?..       Но Александр обошёлся без намёков и вполне прямолинейно пояснил, каким именно образом лучше это напряжение снимать.       Сначала с Кати сняли футболку — аккуратно поддели ткань кончиками пальцев и мучительно медленно потянули её вверх. Сантиметр за сантиметром, выше, обнажая рёбра, грудь. Пока ворот застрял где-то на пушкарёвском носу, закрывая тканью обзор, прикосновение горячего влажного языка заставило её вздрогнуть. Попытаться увернуться, отпрянуть, а затем — вопреки доводам рассудка — выгнуться навстречу, подставляясь под ласки. Взвизгнуть, когда Воропаев подул на увлажнённую кожу — от контраста температур соски болезненно затвердели, а низ живота налился медово-липкой тяжестью. Добил Катю лязг пряжки ремня — внезапно очень будоражащий воображение звук.       Шорты тоже срочно потребовалось снять, но мужчина не торопился, садистически растягивая удовольствие: щекотно мазнул пальцами по рёбрам, за что чуть не получил коленом по самой важной части тела, стащил наконец пижамную футболку с Катиной головы, но на этом и остановился, усевшись сверху, придавив её своими бёдрами и… рассматривая. Пристально любуясь, изучая оттенки её щёк, изгиб плеч, подсчитывая количество рваных выдохов, сорвавшихся с её губ. Прикрыть лицо руками не позволил, поймав пушкарёвские запястья и вжав их в диван, навис как поймавший добычу тигр — властно и лениво, уверенный в своей силе. В принципе, Катя ещё могла выкрутиться, пихнув его ногой, но… не хотелось.       Абсолютно не хотелось этого, так как хотелось другого: выгнуть шею, подставившись под поцелуи, обмякнуть и позволить разложить себя как ему вздумается, потому что Катя сегодня, если честно, думать устала. О том, как это всё странно и, возможно, неправильно. О том, что она впускает в дом, в жизнь, в себя человека, о котором ранее думала не то чтобы только плохое, но точно не представляла в качестве любовника. Подчинённого, у которого из рабочих обязанностей — только стягивать с неё шорты и, оставляя поцелуи то на тазовых косточках, то на коленках, то на внутренней стороне бёдер, доказывать свою эффективность.       Хороший мальчик. Сколько бы ни кусался, ни важничал, дотошно-исполнительный и обязательный. Если не вспоминать, что Александр с ней ради денег, то половым партнёром он был… прекрасным. Смущающим Пушкарёву, дразнящим и искренне наслаждающимся эмоциями, что вызывает в ней — целая палитра плотных, насыщенных как гуашь чувств, его цветные отпечатки на её щеках, словно это он надавал ей пощёчин. Широкие мазки языком на холсте её кожи, подрамник из его рук и ног, скрипящий мольберт в мягкой обивке. На прелюдии Воропаев не экономит.       Воропаев из Кати творит нечто, плавит её и лепит, вытачивает ловкими движениями. Трудится на совесть, отрабатывает каждый рубль, чтобы пополнить пушкарёвскую частную коллекцию воспоминаний: где пылится в дальнем углу аппликация из общажной простыни, пожелтевших обоев в полоску и корешка зачётной книжки. Где по центру некогда стояла сверкающая гранями хрустальная скульптура, к которой даже прикасаться было страшно (только любоваться, не дыша), на деле оказавшаяся обычным стеклом, а её радужные блики светопреломления — обманом зрения. Катю надул нечистый на руку искусствовед, и теперь данный экспонат был задвинут в угол, стыдливо прикрытый отельным покрывалом.       Александра между своих ног Пушкарёва не стыдится совсем, потому что в моменте просто не успевает — его слишком много, он везде, он подхватывает каждый её вдох и стон. От Воропаева не получится сбежать, даже если очень сильно захотеть, но Катя не хочет. Катя ничего больше не хочет, кроме того, что ему есть предложить, пусть на время, пусть за деньги. Как Скарлетт О’Хара, она обязательно подумает об этом завтра, а пока… пока Кате хорошо и пьяно без всяких доппингов.

***

— Ой, Катенька! — Хлопнула руками мама, заглянув в гостиную после тщательной ревизии холодильника, в котором оказалось преступно мало еды. — А кто это тебе шторы повесил? — Я сама, — состроив равнодушную рожу, приложилась к бутылке минеральной воды Катенька. Мама предлагала приготовить что-нибудь «существенное», но в такую жару хотелось лишь воды и фруктов. — Вдеть крючочки в петельки не так уж сложно…       Куда сложнее было сдерживаться, наблюдая за работающим под потолком Воропаевым — кто бы мог подумать, что мужчина на стремянке может выглядеть так привлекательно?.. Особенно, когда он в порыве работы скинул футболку. И со стремянки шагнул изящно, практически балетным па, гордо демонстрируя результат.       Правда, Пушкарёвой было совсем не до занавесок, но свою благодарность она выразила прямо на этом диване… — Позвала бы лучше папу или Колю, чего самой-то? А если б упала? — А если б папа упал, с его-то больной спиной? — Парировала Катя, выбирая из миски ягодку черешни покрупнее. — А Зорькин только в офисе способен работать, мозгами, и на кухне. Челюстями.       Мама сокрушённо покачала головой, словно дочка не уют в квартире навела в кои-то веки, а наркоманский притон устроила. — Неудобно, наверное, одной… — Одной отлично, мам! Никто за стенкой не храпит, на футболистов не орёт, кастрюлями не гремит… Тишина, покой. Хочу — голая валяюсь, хочу — носки разбрасываю. Ни на кого не оглядываясь.       Разве что на Воропаева, чтобы посмотреть — чего он там тянет вместо того, чтобы натянуть резинку и Катю?       В волосы на затылке заползли чужие пальцы, повернули голову так, чтобы поцеловать — неудобно, но жарко, глубоко и мокро, вжимаясь сзади и позволяя почувствовать всю степень возбуждения. Грудь, ходящую вверх-вниз, бёдра вплотную к Катиным ягодицам, смех — низкий, утробный, довольный. И её собственный стон, когда он всё же толкнулся внутрь медленно, сантиметр за сантиметром захватывая её до основания, до ощущения наполненности и дрожи в бёдрах… — Катюш? — Мама присела рядом. — Ты какая-то задумчивая стала… Случилось чего?       О, с её Катюшей случилось столько, что никаких дневников не хватит, чтобы описать! Тем более, что происходящее скорее тянуло на эротический роман, чем на душные мемуары тургеневской барышни. И если в последние мама уже несколько раз из любопытства совала нос под предлогом «ты мне ничего не рассказываешь, я же за тебя беспокоюсь!», то нынешний сюжет Катиной жизни проходил под грифом «перед прочтением сжечь».       Они никогда не обсуждали пестики и тычинки, мама не считала нужным поделиться с единственной дочерью женскими секретиками, да и в целом довольно долго на па́ру с папой считала её маленькой, неопытной девочкой. Но свидание с Денисом, как и свидание с Андреем обеспечила — что характерно, оба раза напоив супруга до невменяемого состояния. А значит, не могла не понимать, что девочка выросла. Впрочем, розовые очки у них в семье передавались по наследству…       Катины разбились уже давно. Несколько пар она уничтожила во имя первой влюблённости и первой любви, какие-то слетели сами, некоторые были сняты нежно, но уверенно (Юлианой), а некоторые были сорваны с носа и отброшены куда подальше (Александром).       Последний вообще был горазд на скоростное разоблачение, а вот всё остальное выходило у него издевательски медленно: поцелуи, ласки, глубокие, неспешные толчки, медитативное раскачивание на волнах — вперёд, назад, вглубь и наружу, в Катю и из Кати, пока она не начнёт нетерпеливо ёрзать и ныть ему в шею, прося о большем, ибо кто тут вообще госпожа?..       Последнее, что Пушкарёва помнит в тот вечер — загнанное горячее дыхание Воропаева ей в ухо, натянутое тонкой струной внутри удовольствие, хлопки кожи о кожу, густой воздух вокруг, ощущение полной открытости — ещё бы, в такой-то позе! — и темнота. Темнота, накрывшая её с головой сразу после прикушенного воропаевскими зубами уха и финального пасса ладонью по ставшей слишком чувствительной плоти. Кате темно, тесно, Кате тупо — в голове ни одной адекватной мысли, внешний мир на мгновение вообще перестал отражаться сознанием, пока по бёдрам течёт, а Воропаев прижимается грудью к её спине. Придавил её немножко, ну да ничего, она потерпит, как он терпел её ногти, царапающие спину, пальцы, выдёргивающие ему волосы на макушке. Возможно, в порыве страсти она даже дала ему затылком по носу — Александр что-то сдавленно простонал, непонятно, от боли или удовольствия. Возможно, плед теперь придётся выкинуть. Возможно, и саму Катю можно будет выкинуть как пустую шкурку от фрукта. Высушенную, вытекшую, вытраханную — до закатывающихся глаз и сорванного голоса.       Горло драло от жажды, но встать и пойти на кухню казалось чем-то немыслимым. Кажется, в лейке для цветов оставалась вода… — Вижу, неинтересно тебе стало со мной разговаривать, — грустно начала Пушкарёва-старшая, выдёргивая из воспоминаний дочь, на автомате поглощающую черешню. — А вот если бы моя мамочка… — Твоя мама — это твоя мама. — Резко обрубила её Катя, сбрасывая в миску горстку круглых косточек. Грубо вышло, отчего голубые глаза напротив распахнулись в удивлении: как это, дочка не хочет выслушивать очередную душещипательную проповедь?.. — У вас были одни отношения, у нас с тобой другие. И я не понимаю, зачем светлое воспоминание о человеке превращать в оружие, которым можно навязать чувство вины.       Вытерев руки о салфетку и скрестив их на груди, Пушкарёва-младшая откинулась на спинку дивана. — Мам, каждый раз одна и та же песня — я пытаюсь жить свою жизнь, мне в ответ аргумент: «а вот моя мама…». Скажи, не надоело? Мне очень. — Катенька, ты чего такая злая?       Будь Катя подростком, сейчас точно закатила бы глаза и завыла сквозь зубы, но она взрослая и серьёзная женщина, которой не пристало рычать на мать. Просто потому, что пуповину между ними перерезали давно, а то, что на осознание этого факта у них обеих ушло постыдное количество времени… Что ж, упущенное Катя наверстает, обязательно свыкшись с мыслью, что её настроение не обязано зависеть от настроения родителей. — Я не злая. — Выдохнув, парировала она. — Я уставшая оттого, что на моей территории пытаются наводить свои порядки. Помнишь присказку про чужой монастырь? А про благие намерения, которые сама знаешь куда ведут? — Ты, как переехала, совсем поменялась, — разочарованно качнула головой мама. — Прав был Валера, не нужно было тебя отпускать. — Взрослого работающего человека «не отпускать»? — Выгнула бровь Катя. — Может, стоило вообще меня на цепь посадить?.. Мам, ты себя слышишь?       Злости не было, было усталое раздражение. Фрустрация от разговора глухого со слепым — каждой клеточкой Пушкарёва ощущала, что мама не понимает. Просто не владеет языком, на котором Катя пытается донести информацию. — Я не поменялась, — попробовала она сменить тон, впрочем, тщетно. Усталость перевешивала и на актёрские потуги сил просто не оставалось. — Я такая, какой всегда была, просто вам было бы тяжело меня такую принять, поэтому я… скрывалась, что ли. Это ведь неудобно, вам была нужна хорошая девочка, за которую можно не беспокоиться. Никуда не пускать, чтобы не переживать о «плохих компаниях». До сих пор удивляюсь, что мне удалось вырваться в Германию, помню этот скандал… Одевать как чучело, чтобы не дай бог никто не заметил, что у хорошей девочки грудь пятого размера.       Мама вздрогнула и посмотрела совсем уж щенячьим взглядом, причём щенок был давно не кормленный и забитый. Жалость вяло царапнула подреберье и пропала, оставляя только апатию и всю ту же злоебучую усталость, проникающую в каждую клеточку тела. Сейчас бы свернуться калачиком в тёплых мужских объятиях, уткнуться лицом в мерно вздымающуюся грудь. Вопрос возник лишь один: будет ли на этой самой мужской груди цепочка с крестиком?..       Размышляя под обиженные мамины вздохи, Катя нащупала интересный для себя вывод: нет. Ни крестов, ни цепей она не видит — разве что те, которыми он сам предложит приковать его к кровати и… — Последняя мысль для вас с папой, наверное, всегда была самой некомфортной. — Стряхнув морок из призрачного Александра, довольно развалившегося на Катиной постели, она перевела взгляд на мать. — Я не просто взрослый человек, я женщина со своими взрослыми женскими желаниями. Я хочу встречаться с мужчинами и… я делаю это. Правда, только с одним, бо́льшее количество в мой график втиснуть сложно!       Вялую шутку мама не поддержала, зато в её глазах вспыхнул интерес, как когда-то при знакомстве с Борщовым. — Я думала, вы с Мишей остались друзьями… — Это не Миша, — поморщилась Катя, — и с ним мы не друзья. После моего назначения он со мной не связывался…       О том, что до назначения Пушкарёва успела разбить сердце ресторатору, буквально сбежав из-под него во время неловкого квартирного свидания, она решила умолчать как о незначительной детали. Для этого самого свидания шеф-повар умудрился приготовить лишь бутылку вина и коробку шоколадных конфет. Не то чтобы на тот момент Борщов был обязан предоставить Кате ужин из трёх блюд и компота, но! Но усилия, которых не было (ни дома, ни в ресторане, если честно, пока Пушкарёва с Юлианой гонялись за критиками и спонсорами). Но желание, которого не было — всё, что Катя о том вечере помнит: свои пересохшие губы и… господи прости, своё абсолютно сухое нижнее бельё! — Да и у меня такого желания нет. Времени тоже. — Честно призналась она, не смотря на мать. — С кем же ты тогда?.. — С одним человеком. Он весьма хорош собой, умён, обладает неплохим чувством юмора и готов носить меня на руках. — «…если я ему прикажу». — И это всё, что я о нём могу рассказать. — Он… опасный человек? — В мамином сознании, вероятно, уже пронеслись все сюжеты криминальных сериалов, просмотренных под вязание. Да уж, Борщов был куда безопаснее, но и был слишком беззубым для Кати, как сказал (и был прав, гад такой!) Воропаев. — Нет. Просто не хочу, чтобы ты снова начинала готовиться к несуществующей свадьбе, как это было с Мишей, а папа устраивал допрос с пристрастием. Ни мне, ни Саше этого не нужно. — Значит, Саша, — улыбнулась мама, удовлетворённая хотя бы этим. Распространённое имя заставило Катю выдохнуть: мало ли в Москве водится Саш? С Воропаевым родители не знакомы, а даже если бы и были, никогда бы не подумали, что их дочурка может связаться с таким персонажем. Не было никаких сомнений, что в теории-то Александр может изобразить приличного человека — как-никак многолетний опыт посещения светских мероприятий! — но на практике не станет просто из вредности. У Кати к его ядовитым выбросам выработался иммунитет, а вот люди неподготовленные — впечатлительная мама и взрывной папа — точно перетравятся и слягут. Не говоря уже о том, что вскройся вся подноготная их с Сашей «отношений»…

***

      Прочертив кроссовками по гравию, Воропаев резко остановился посреди тенистой аллеи и устало вздохнул, когда навстречу ему вышла знакомая двухметровая фигура. Сходил за хлебушком, называется. — Ой, да пристрели ты меня уже нахер, сколько можно за мной бегать… — Простонал Александр сквозь зубы, оттягивая ворот футболки от вспотевшей шеи. Ему казалось, что с казино было покончено, а те, видимо, решили дожать его совсем. — Я по другому вопросу, Александр Юрьевич. — Не спеша избавлять этот мир от Александра Юрьевича, Шурик присел на скамейку, жестом приглашая бывшего должника присоединиться.       И даже глазом не моргнул, когда Александр достал из кармана шорт мобильный и запустил функцию диктофона. — …ну? — После непродолжительного молчания, когда у него была возможность выровнять дыхание, а у Шурика — сформулировать мысль, не выдержал Воропаев. Такими темпами его действительно настигнут наследственные проблемы с сердцем, и платить Пушкарёва будет (Александр мысленно скрестил пальцы) за его одноместную палату со всеми удобствами в элитной частной клинике. Если, конечно, не придумает сдать его коновалам в госучреждение в качестве наказания. — В общем, тут такое дело… — Осторожно начал вышибала. — У вас в компании работает одна девушка.       Голубые глаза наполнились такой мечтательностью, что у Александра даже не нашлось едкой ответной реплики. — Замечательная девушка. Но мы с ней поссорились из-за такой ерунды… Я дурак. — Грустно улыбнулся Шурик. — На звонки она не отвечает, через охрану вашу не пробиться.       Тут он попал в точку. Воропаев позаботился, чтобы к Потапкину присоединился ещё один человечек. Совсем неприметный, но весьма полезный и вооружённый всякими специфическими навыками до зубов. — Это я к чему — вы не могли бы передать ей? — Всё же запустив руку во внутренний карман лёгкого летнего пиджака, громила вытащил незапечатанный конверт с виднеющейся оттуда разноцветной открыткой. — За это я сообщу своему руководству, что выйти на вас и затянуть обратно не удалось.       Александр осторожно кивнул. Пончеву он уже успел шокировать, теперь придётся прийти по душу Кривенцовой. Так всему Женсовету отомстит за их разгильдяйство. Шурик поднялся со скамейки. — Спасибо. И это… — Замялся здоровяк, спрятав руки в карманы джинсов. — …извините. Сами понимаете, работа такая.       На этом пробежку было решено закончить, во избежание других неожиданных встреч, тем более что время поджимало — Александру следовало вернуться домой, освежиться и морально подготовиться к встрече с Екатериной Валерьевной. Удивительная женщина — никогда не знаешь, с какой стороны стрельнет! Самая настоящая «Катюша», та, которыми в войну выигрывали.       Она могла одинаково искренне рыдать у него на плече и смеяться над его шутками. Задирать нос и ерепениться, обижаться даже, но ровно до того момента, как Воропаев встанет перед ней на колени.       А вот Меркурий у него точно встал Раком, потому что Пушкарёва в назначенное время на пороге своей квартиры встретила его с ножом. — Вечер добрый, — сглотнул Александр. Вроде глупость такая, но вид у неё был суровый. Вот так и попадают люди в криминальную сводку… — Добрый, — ласково отозвалась она и кивнула себе за спину.       После помывки рук Воропаева позвали на кухню. Небось, уже и мясорубку собрала — из его потрохов фарш крутить на пирожки. Заботливая маман должна была научить. — Я хочу драники, — поставили Александра перед фактом и тазиком картошки. — …или вам овощечистку дать?       Он осторожно принял из дамских ручек обычный нож, в свете кухонной люстры уже не кажущийся таким большим. — Я и так могу. — Опустился он на шаткий табурет и взял первый клубень. Присаживаться рядом Пушкарёва не стала, зато многообещающе потрепала его по голове, царапнув скальп коготками. Вид у неё был несколько недовольный, вся Екатерина Валерьевна была накрученной, чего-то выжидающей. Александр прекрасно знал это женское настроение — и имя ему было Скандал.       Главное в этом деле было либо изначально спрятаться и не отсвечивать — опция уже недоступная, либо занять наиболее выгодную позицию и поддакивать всем её жалобам, надеясь, что пронесёт. — …со сметаной будете или с майонезом? — Когда последний оладушек был выложен на бумажную салфетку, собирающую излишки масла, Пушкарёва подкралась к Александру со спины. — Ещё есть горчичный соус и сырный…       Водки. Ему хотелось водки, можно без закуси, потому что туча над головой Екатерины Валерьевны никуда не рассосалась, только стала гуще и темнее. Но она держалась.       Держалась ровно до момента, когда свежий, золотистый и ароматный драничек сорвался с вилки и, утопленный в соусе, упал на шёлковый халат. Отбросив вилку, она завыла сквозь зубы и вскочила из-за стола. Выплюнув «извините», сорвалась в ванную комнату, где, судя по грохоту, решила подраться со стиральной машинкой. Воропаев, чуя бурю спиной, с удовольствием закинул в рот своё картофельное творение — его последняя трапеза перед казнью, что не заставила себя ждать.       Отправив халат в стирку, Екатерина Валерьевна вернулась на кухню, пышущая раздражением, и вряд ли такая мелочь, как пятно на ткани, была тому виной. — Да сорвитесь вы уже. — Не выдержав её пыхтение, вкинул Александр.       В плечо ему прилетел кулачок. Затем второй, и снова первый, потом она принялась колотить его обеими руками, совсем не ритмично барабаня — в половине случаев Пушкарёва промахивалась и оттого ещё больше злилась, пока её боксёрская груша жевала драники и сочно хрустела маринованными огурчиками на закуску. — Продолжайте, Екатерина Валерьевна, мне не больно, — Кира, например, царапалась ногтями, Кристина щипалась. А эта… даже не старалась. — Вот сейчас вас точно все бесят, верно? — Да!.. Точнее, бесят, но не все. Больше всего меня раздражаю я сама, из кожи хочется вылезти. — Но всё же себя вы слишком любите, чтобы заниматься самоповреждением. — Возразил Александр, потягивая чай. — Хотя… есть у вас такой опыт. — Какой? — Совиные глаза удивлённо вперились ему в ухо. — Я никогда не… не резала себя, не прижигала сигаретами или что там ещё делают в таких случаях? — Вы у нас девушка очень необычная, не забывайте, — ухмыльнулся Воропаев, припоминая ту чудесную беседу в каморке. — В вашем случае самоповреждающим поведением были переработки и работа в неподходящих условиях. Пропуски приёмов пищи, недостаток сна, стресс — всему этому вы подвергали себя добровольно. Но, пожалуй, самым страшным видом самонаказания были ваши отношения с Андрюшей: по своей воле согласиться встречаться с самым известным бабником Москвы, изменяющим невесте и меняющим женщин как перчатки… Екатерина Валерьевна, скажите, у вас гордости изначально не было в базовой комплектации или вы эту детальку где-то потеряли?       Вторым плечом пришлось развернуться, потому что первое уже начинало побаливать. — Кто бы говорил! Сами-то зачем прихо́дите? — Шлёп. — Что вы себе позволяете за мои же деньги?!.. — Шлёп. — Сидите тут, едите мою еду! — Шлёп. — …умничаете. Бесите! — Шлёп, шлёп, шлёп.       Тяжело дышащей от удовольствия она нравилась ему больше, хотя и от ярости тоже было ничего, только не так приятно. Вопрос, кто же это её так настропалил, Александр проглотил, не желая рисковать вкусным ужином. — И вообще! — Пушкарёва обличительно ткнула в него пальцем. — Ваше желание унижать людей — это желание быть унижаемым ими. Медаль о двух сторонах! — Психологические статейки на досуге почитываем? — Прокашлялся Александр и задумчиво покосился на чайную чашку. Всё-таки нужно было выбрать водку. — Действительно, а то всё экономика да экономика… — Не увиливайте, — кулачком в плечо в очередной раз прилетело ему дежурно. — Хотите знать, что ещё меня раздражает? Ваш задранный нос.       Воропаев медленно провёл пальцем по спинке своего фамильного клюва: — Опущенный нос. — Это вы опущенный! — Шлёп. — О-о, какие разговорчики забористые пошли! — Хохотнул мужчина, отодвигая от себя тарелку. — Значит, вы не только с армейским жаргоном знакомы, м?       Скрестив руки на груди, он слегка склонился к девушке, вглядываясь в её лицо с искренним исследовательским интересом. — Если эта психологическая теория верна, то ваше желание выслужиться перед Ждановым одновременно было желанием заполучить его в свои слуги? Что ж, у вас получилось — он теперь ваш подчинённый.       Екатерина Валерьевна дёрнулась. — А что касается меня… — Продолжил Александр, всё сокращая и сокращая дистанцию между ними. — …и моего носа, который вас раздражает, то тут ваша теория снова играет против вас: вам нравится мой нос. Я бы даже сказал, вы не против уделить ему побольше внимания, использовать его… Дама не желает присесть? — Что?.. — Пушкарёва непонимающе нахмурилась, ёрзая на табуретке, а затем начала медленно заливаться краской от скул до шеи. — Идите вы! — После вас, — кивнул Александр в сторону спальни, — дамы вперёд. — Нет, — надулась она и отвернулась. — Настроение не то. И бить я вас не хочу, я… я устала.       Воропаев пододвинул к ней тарелку. — Тогда ешьте. И можете жаловаться, только не подавитесь. Я весь внимание, ну?       Он выжидающе уставился на девушку, смущённо ссутулившуюся над столом. — Скажите… — Пушкарёва поправила задравшийся рукав его футболки, явно не зная, куда деть отбитые о его плечи руки. — А ваши родители как-то препятствовали вашей… м-м, эмансипации? — Наоборот, всячески её поддерживали. — Особенно, когда отец урéзал всякое финансирование сына в качестве назидания, когда тому было семнадцать. Сашенька упёрся, стиснул зубы, но заработал за лето достаточную сумму, чтобы потом кинуть её отцу с посылом: «видишь? Я могу!».       Юрий тогда только посмеялся, собрал купюры в стопку и протянул обратно, но Воропаев-младший выплюнул что-то вроде «подавись», и свалил на квартиру к другу, не взяв ни копейки. Ебал он такие проверки.       Мать звонила и просила вернуться, отец ворчал где-то на заднем фоне про «перебесится» и «жрать захочет — приползёт», но Саша пошёл на принцип и дома не появлялся до выпускного, а потом и вовсе собрал все документы, вещи и съехал официально и окончательно, благо был уже совершеннолетним. Себе доказал, всем доказал — что может, что умеет, что справляется…       Чтобы сейчас сидеть на чужой кухне и выслушивать чужое нытьё за еду. — Ваши родители просто привыкли к определённому порядку вещей, что вы всегда рядом, всегда до́ма, — допив чай, Александр сыто потянулся. — Дайте им время, но не прогибайтесь. Этот ваш подростковый бунт должен был случиться гораздо раньше, конечно…       Но всё у Пушкарёвой было не слава богу: внешний вид — сплошные перегибы и абсолютная безвкусица, чувство стиля ей Юлиана так и не привила; работа — дурдом на выезде, с интригами, тайнами и подлогом; отношения — цирк уродов, начиная с того мудилы в университете, заканчивая самим Воропаевым, хотя назвать это отношениями было сложно. Фальшивый жених, чужой жених… На месте Екатерины Валерьевны Александр давно бы сменил ориентацию или ушёл в монастырь от греха подальше.       Теперь вот проблемы семейные — предки, страдающие синдромом «пустого гнезда». — Спасибо, — Пушкарёва ткнулась лбом в его плечо, — и простите за всё это. То, что я вам плачу́, не означает, что мне можно… — Можно, — перебил её Александр, — меня всё устраивает, я знал, на что подписываюсь. Хотя, надо сказать, вам всё же удалось меня удивить. — Чем? — Екатерина Валерьевна вскинула голову, бодая его в подбородок. Александр чуть не прикусил язык и, поморщившись, растёр челюсть. Дальше по всем канонам эта неуклюжая садистка должна была протереть им пол и прихлопнуть дверью. — Вы казались мне более… сухой. — А на самом деле я мокрая? — Ляпнула она и прежде, чем он оскалился в издевательской усмешке, прижала ладонь к его рту.       Воропаев коснулся губами нежной кожи и, наблюдая за реакцией — за слегка расширившимися зрачками, за сбившимся дыханием, — потёрся щекой о пальцы. Отросшая щетина их, должно быть, царапала, но руку Пушкарёва не отнимала, позволяя чесать морду.       Незамысловатая ласка была лёгким и приятным завершением ужина, десертом, хотя ему, как мужчине, хотелось бо́льшего, конечно, но Екатерина Валерьевна явно не была настроена на интим. А потому просто предоставила ему свои мягкие, вечно испачканные чернилами ладошки.       Вопрос, почему она Александру это позволяет, остаётся не озвученным — толку спрашивать, если Пушкарёва сама не знает и ответ ему не сможет дать при всем желании. — Я сама себя не узнаю, если честно, — шепнула она, сгребая пальцами его щёку. Потрепала, погладила. Добрая хозяйка. — Раньше я бы ни за что…       Мотнув головой так, что мелированные пряди выбились из короткого хвостика и упали на лицо, она встала и принялась убирать со стола. — Что? Ни за что не стали бы перечить родителям и трахаться в своё удовольствие?       Отрицать Пушкарёва не стала, как и спорить, видимо, энергия для препирательств закончилась. — Когда я жила с ними, наше общение строилось по правилу Миранды, знаете? «Всё, что вы скажете, будет использовано против вас». — Поставив чашки в раковину, Екатерина Валерьевна устало опёрлась на столешницу, по привычке сгорбившись и снова напоминая Катю-секретаршу, в чьём образе она была смешна, но как-то более органична по сравнению с Железной Леди. — Поэтому проще было ничего не рассказывать — ни о личной жизни, ни о работе… Ни об удовольствиях тем более.       Воропаев принялся намыливать тарелки, щедро тратя чужое средство для мытья посуды, а Пушкарёва — жаловаться: — Иногда было такое ощущение, что мы не семья, а просто соседи по квартире, с которыми как-то неловко делиться проблемами и тайнами. С одной стороны, я не хотела волновать их лишний раз, с другой… наверное, понимала, что не получу поддержки в той форме, которая была нужна. Без ругани, валокордина и нравоучений.       На последнее, кажется, вообще мало какие родители советской закалки были способны. Медитативно размазывая мыльную пену по керамике, Александр как-то отстранённо припомнил пару случаев из детства и юношества. И ни в одном родители не дотягивали до идеала: если не ругань (крайне редко), то нравоучения (а вот это уже частенько). Лекции на тему «что такое хорошо и что такое плохо» от забора до обеда, когда у щуплого, ершистого малолетнего засранца Воропаева уже глаза закатывались от усталости и раздражения. Тяжёлый, осуждающий взгляд отца, разочарованные вздохи матери — это он всего лишь разбил любимую вазу Маргариты Рудольфовны, даже не нос её ненаглядного Андрюшеньки, хотя мог бы и вообще-то очень хотелось!..       С возрастом легче не стало, Александр лишь выбрал реакцию избегания, изолировавшись от родителей и их Очень Ценного Мнения. Какова была бы его жизнь в пушкарёвских условиях казарменной гиперопеки? Представлять желания не возникло, тем более, что Екатерина Валерьевна продолжала жужжать над ухом. — Я ведь, по сути, никогда ничем с ними не делилась, с детства так повелось. — Наскоро протерев тарелку вафельным полотенцем, девушка пихнула её на полку. — А их это устраивало. Оценки хорошие, поведение примерное, что ещё нужно?.. Не ребёнок — функция. Орден «хороших родителей», который можно с гордостью носить на груди! — Да, бедная вы несчастная! — Припечатал он, подавая ей вымытую чашку. — Родители вами гордились, вот сволочи… А если серьёзно: сочувствую, но не сильно. Всё у вас было взаимно, Катенька — они вам ничего и вы им ничего, потому что всегда были тихим комнатным ребёнком со своими тараканами, верно? Все мысли — в дневничок, все чувства — под замо́к, ведь маменька с папенькой слишком приземлённые и малообразованные для такой высокодуховной, умной дочурки с богатым внутренним миром, и никогда её не поймут…       Чашка не полетела в его голову только каким-то чудом, ибо даже не глядя на Пушкарёву, можно было нарисовать её портрет: челюсть сжата, ноздри трепещут, в глазах недобрый огонёк. Такой она выглядела в тот долбанный февраль, когда летала по офису валькирией и практически в открытую хамила некстати попавшимся под руку главным акционерам. Ещё один образ Екатерины Валерьевны, пожалуй, самый лучший из её репертуара. Александр, по крайней мере, оценил — о, сколько хищной дьявольщины, выверенной, обоюдоострой было в ней перед грёбаным советом директоров! — И вы, я думаю, тоже не пытались их понять, — дипломатично свернул разговор он и, сполоснув руки, выключил воду. — Старая как мир проблема отцов и детей. Это пройдёт.       Как и вечер этот, сумбурный, странный, тоже пройдёт. Закончится на пороге пушкарёвской квартиры, как каждый раз до этого, и вне этих стен Воропаев внезапно обнаружит, что свободнее не дышится. Как будто он начинает привыкать. — …Александр Юрьевич, у меня будет для вас просьба. — С кухни Пушкарёва притащила хозяйственную сумку-челнок. — Заберите, пожалуйста, себе! У меня уже двери у холодильника и шкафчиков отваливаются, ставить некуда. — Взмолилась она, падая на пуфик. — Это всё моя мама. Она и раньше любила готовить, но как я съехала — начала это делать в промышленных масштабах! Я столько не съем. — Пригласите Зорькина, пусть поможет, — присев на корточки, Александр заглянул внутрь сумки. Стеклянные банки с соленьями и вареньем, целлофановые пакеты, набитые блинчиками, сырниками, пельменями и котлетами. Пластиковые баночки из-под сметаны?.. — Там концентрированный бульон, — пояснила Пушкарёва, заметив его интерес. — Мама варит и замораживает, чтобы потом можно было быстро сварить суп… Заберёте? А то Коле больно жирно будет и у родителей столоваться, и у меня. Обойдётся. — Решили помочь нуждающимся? — Нет, преследую исключительно эгоистичную цель — не погибнуть под завалом из домашней заморозки.       Как будто его начинают приручать.