7

— Слушай, Сань, сейчас ничего не могу предложить… — Флегматично протянул бывший одногруппник. — Может быть, через полгодика? — Может быть. — Бесцветным тоном отозвался Александр и, закончив звонок, упал головой на сложенные на столе руки. Сука, хоть за кассу Макдональдса иди!       К концу второго месяца поиска работы Воропаев уже ловил себя на шальной мысли устроиться курьером. Официантом, выгульщиком собак, промоутером… Гордость била копытом и министерский опыт с гарвардским образованием довлели над Александром: как это, он — и на такой не гламурной, не престижной работе?! А если кто из знакомых увидит?       Впрочем, знакомые те остались в прошлой жизни и постепенно отваливались — посещать тусовки не хотелось, прежний образ поддерживать было сложно. Ни автомобиля, ни личного водителя, ни часов из последней коллекции Patek Philippe, ни полётов на острова… Не то чтобы он любил показуху — «тихая роскошь» как-то больше приходилась по душе, — но в любом случае прихвастнуть было нечем. Железный Алекс в маршрутке — это даже не смешно, это стыдно.       От дна он оттолкнуться пытался, но пока ноги вязли в иле, и всё, что получалось — хватать ртом воздух и воду руками, давиться и не двигаться.       Так что трудоустройство хоть куда-нибудь могло добавить движения в его жизнь, но… Он не хотел «хоть куда-нибудь», если чего-то добиваться — так стоящего, достойного уважения и зависти. Гордости, несмотря на то, что гордиться уже было некому.       Родители, даже не будучи представителями «старых денег», хороший старт своим детям обеспечили — образование, акции, пусть и в качестве отдающего формалином наследства. Чтобы их Санечка всё это всрал за какие-то пару месяцев.       Задним числом приходили идеи, как стоило бы поступить тогда: вчитаться в пушкарёвский антикризисный план, разобраться в состоянии фирмы, не ставя на ней клейма затонувшего Титаника. Хотя бы одним ухом прислушаться к тому, что нёс Жданов насчёт обновления оборудования на производстве — у него, в отличие от Александра, голова не болела от шума станков, и компания снующих работниц в голубых халатах не раздражала.       А Воропаев тогда на девяносто процентов состоял из раздражения, ведь в Zimaletto ни-че-го не работало как надо, предсказуемо, по регламенту. Хаос, в котором министерский служащий потерялся как упустивший родительскую руку сопливый ребёнок в супермаркете. Жданов отцовских звонков боялся, как огня, да и в ответ на материнские заботливые причитания кривился, но хотя бы имел опцию позвонить…       Александр же не имел никакого морального права обратиться за помощью к Павлу, несмотря на иллюзорный фаворитизм — тот чётко дал всем понять, что спрос с сына погибших друзей будет таким же, как и прежде с Андрея, разжалованного на минус второй этаж. На его фоне выделиться бы, приосаниться и суметь выплыть, вытащив за собой компанию, но увы — Воропаев решил смачно и самонадеянно обосраться.       Пушкарёва ждала его сегодня, после обеда, для обсуждения французского проекта, что вообще-то ощущалось как подачка, но тут уже Александр затолкал свою гордость куда поглубже, ибо шанс. Один единственный шанс что-то исправить, показать им всем — Павлу, Кире, Маргарите, Екатерине — что рано его списали со счетов как мелкого пакостника. С возвращением Пушкарёвой в Zimaletto воздух стал чище, атмосфера поменялась — дисциплина всё ещё хромала, но стены явно перестали давить, да и тучи над башней как-то разошлись. Милко подкинули аж две сахарные косточки — эксклюзивные авторские коллекции, Андрей с Кирой покоряли Европу.       Один Воропаев, как неприкаянное привидение, слонялся по квартире из угла в угол, бился головой в закрытые двери и выбирал рубашку, в которой ему снова попытаются поджечь спину взглядами — секретариат Zimaletto назначил себя личной охраной Екатерины Валерьевны, и теперь каждый визит бывшего президента-узурпатора сопровождался тщательным сканированием его персоны на предмет потенциальной опасности. Потапкин и воропаевский «человечек» могли спокойно отправляться в заслуженный отпуск… — Кхм! — Прочистил горло Александр за спиной Кривенцовой, раскладывающей пасьянс на компьютере. С грохотом отъехавший стул чуть не отдавил ему ноги. — Вам письмо, курьерская доставка уже оплачена. — Письмо?.. — Посмотрела на конверт, как на медленно тикающую бомбу, забившаяся в угол Шура, более не напоминающая попугая-дальтоника — с воцарением Екатерины Валерьевны Женсовет одели прилично и сдержанно, как и подобает офисным работникам, и теперь ни яркие расцветки, ни фривольные покрои глаз ценителям не резали. — А-александр Юрич, это что? — Александр Юрич — это один из главных акционеров компании… — Хмыкнув, мужчина положил открытку на стол и отошёл подальше, чтобы не получить в тыкву от чересчур бдительной секретарши Малиновского. — И меня попросили передать вам послание.       Из отдела маркетинга удалось уйти на своих двоих, без травм и с облегчением — непыльная подработка купидоном гарантировала отсутствие в воропаевской жизни Шуриков во всех его вариациях. — Как вам? — Екатерина Валерьевна своего немилого узнала по походке, видимо, а потому, когда Воропаев вошёл в кабинет, минуя чаёвничающую за рабочим столом Марию, даже не обернулась. — Милко сегодня порадовал.       Нынче Пушкарёва решила не изощряться и предпочла безыскусный базовый кэжуал в виде простой белой футболки, что шла ей куда больше цветастых тряпок, подобранных Юлианой. Да и погода намекала сменить многослойные костюмы и плотные платья на что-то лёгкое — сам Воропаев пиджак оставил дома, потому что иначе из метро вышел бы насквозь мокрым. — Кака-а-ая пре-е-лесть, — больше досталось пушкарёвской цыплячьей шейке, чем творчеству дизайнера на стенде, — и вам даже не пришлось с ним драться, чтобы получить эскизы? — Я намекнула ему на возможную капсулу в Париже, — пожала плечами Екатерина Валерьевна и изящно оттекла к столу. — …так что эскизы мне принесли в зубах, виляя хвостом. — А наши встречи дурно на вас влияют! — Оскалился Александр, наблюдая за переливами чёрного шёлка, из которого была пошита юбка госпожи президента. Чёрные лоферы, чёрный кардиган, висящий на спинке стула, убранные с лица волосы, отсутствие макияжа… — Но по какому поводу траур?       Она светскую беседу не поддержала, лишь устало вздохнула и ткнула пальцем в кнопку селектора: — Маш, бокал красного сухого, пожалуйста. — М-м, какое гостеприимство, — раньше приходилось рассчитывать лишь на остывший кофе. Андрюшенька своей заначкой не делился, у Киры в кабинете пылилась бутылочка приличного коньяка, запрятанная на чёрный день (то есть, примерно каждый в этом дурдоме) и, должно быть, давно вылаканная вприкуску со слезами и бумажной копией инструкции.       Пушкарёва поморщилась: — Это не вам, не обольщайтесь.       Коллекция в коллаборации с Дюбуа выходила интересной с воропаевской точки зрения. В высокой моде он разбирался не сильнее Екатерины Валерьевны, но какой-никакой вкус и банальную насмотренность имел. Вероятно, в чём-то мать была права, таская его на показы сначала в Дом Моделей, а затем и в Zimaletto. — Меня вы за лудоманию осудили, а сами в рабочее время алкоголизмом помышляете? — Закинул очередной камешек Александр, но хозяйка огорода и бровью не повела, избирательно оглохнув. — Я набросала основные моменты… хм, защитной речи нашего проекта для совета директоров, который будет числа двадцать четвёртого, если ничего не поменяется. Ознакомьтесь. — По столешнице скользнули белые листы, испещрённые мелким чёрным шрифтом. — Времени пока достаточно, так что, если у вас будут какие-то замечания или предложения… Спасибо, Маш. Александр Юрьевич, кофе? — Благодарю, я уже выпил, — проводив взглядом бокал с вином и озабоченный вид Тропинкиной, он прищурился. — И часто ваша начальница делает подобные заказы?       Мария нервно скривилась в подобии улыбки и вылетела из кабинета, начисто проигнорировав и одного из главных акционеров, и необходимость «отпуститься» у начальницы. Пушкарёва, однако, на подобное не обижалась — вряд ли её миновала чаша в виде звезды во лбу (та-то ещё с первых дней в этих стенах если не горела, то тихо мерцала), скорее помнила свои секретарские будни и к бывшим коллегам относилась снисходительно. Слишком попустительски на воропаевский вкус, он бы Тропинкину распял канцелярскими кнопками на стойке в холле, в назидание другим. Но возможность была упущена ещё месяца три назад, а второй попытки ему в здравом уме никто не даст. — Договор с Доминик будем подписывать после показа. Пиар как всегда на нашей общей знакомой, приличное место она подберёт как для подписания, так и для презентации… — Глотнув вина, Екатерина Валерьевна накинула на плечи кардиган и обхватила себя руками.       Нагло утянув пульт от сплит-системы, Александр убавил мощность обдува и выставил температуру потеплее. — У нас сейчас будет совещание со всеми отделами, поэтому я вас и пригласила. Понимаю, вас интересует исключительно собственный проект, но если уж я взялась за вашу реабилитацию…       Пино Нуар в бокале, перехваченном столь же нагло, ни в какое сравнение не шло с экземплярами из его личной коллекции, пусть и было недурным. Стандартным. Как и всё в этом кабинете: ни аляпистых абстракций Жданова, ни графических иллюзий Воропаева, даже подарочное «окно» так и осталось в кладовке, туда же сослали льва с орлом. Словно нарочно помещение довели до безликой стерильности, пожалев лишь фикус да задвинутые в угол красные кресла.       К приезду французской делегации, без сомнений, здесь ещё наведёт красоту пушкарёвская фея-крёстная, а пока её крестницу ничего не отвлекало от работы — по чёткому графику в выстуженном, полупустом кабинете, где даже залётные комары передвигались по строго утверждённой траектории и своим писком не превышали допустимого уровня шума… Если честно, в этом плане Александр Екатерине Валерьевне даже симпатизировал, но только «про себя». — Какое благородство! Как насчёт создания благотворительного фонда в мою честь, м, Катенька? — Пушкарёва своими защитными речами могла хоть подтереться, ибо никакого интереса к совету директоров он не испытывал, а вот к её губам, обхватившим кромку бокала, очень даже. Будь на них помада — с радостью размазал бы, внося штрих небрежности в неприступный, асексуальный образ спасительницы Zimaletto. Тот белый костюмчик, в котором она заявилась в офис после побега, кроме удивления вызвал ещё и некоторое раздражение: так откровенно прятать гниловатое, расчётливое нутро за обновками — какую наглость надо иметь?..       Ту же, с которой Катенька-с-косичками проталкивала идею перехода на семьдесят процентов синтетики и отказа от фокус-группы и рекламной кампании, разглашала коммерческие тайны, бегала на свиданки с шефом.       Хороший стоп-кран для слишком смелых Андрюшиных планов, но человек абсолютно не творческий. Мещанка из спального района, с образованием и неплохим опытом в финансовой сфере — бесспорно, но модным делом не горящая. По-своему красивая, умная женщина без всякого налёта святости, Жданов возносил её за прикрытие задницы и любование его персоной, Воропаев мог лишь отдать ей должное как работоспособному управленцу и… любовнице. Фокусами, исполняемыми элитным эскортом, он уже пресытился, да и не мог более позволить себе сеансы с мастерицами любви.       А Пушкарёва подыгрывала его фетишам, но чётко проводила границу между желаемым и недопустимым, держала дистанцию, что подогревало интерес, и в общем-то была самой обычной в хорошем смысле этого слова.       Сидя напротив и разглядывая осунувшееся лицо госпожи президента, Воропаев словил себя на том, что ему нравится этот вид — человечный, живой, без эстетики в виде идеального макияжа, яркого маникюра, сетчатых чулок, кружевного белья, глянцевого блеска, приторного запаха. За монохромным образом главы модного дома виднелась чуть сутулая спина, оттиски смятых простыней на коже, растрёпанные волосы, крупноватые зубы, что кусают Александра за лопатку, когда Катенька подкрадывается к нему, заваривающему с утра кофе на её кухне… — Чёрт! — По белой футболке растеклось красное пятно. Пушкарёва закрутилась на месте, пытаясь найти что-то, чем можно промокну́ть пролитое мимо рта вино, руша вырисовывающуюся фантазию. — Это всё из-за вас! — Бессовестный поклёп! — Облокотился Александр на косяк, наблюдая, как Екатерина Валерьевна мечется по своей старой обители, роясь в коробках и хлопая ящиками стола. — И пальцем не пошевелил. — Вы на меня смотрели, — раздражённо фыркнула она и с явным облегчением нашарила на самой дальней полке пакет. Дверь каморки мужчина за собой прикрыл, умозрительно намечая следы от собственных пальцев на пушкарёвской шее. Ибо нечего кусаться. — Екатерина Валерьевна, вы, конечно, можете приказать мне глаз не поднимать, — и он согласится, старательно сдерживая предвкушение. Возбуждение и дрожь от хриплых приказов, от вида остроносой лакированной туфли, властно наступающей ему на колено, бедро, на… — Но точно не здесь.       На это она лишь достала из пакета упаковку с рубашкой и торопливо стянула с себя футболку. — Так и знала, что пригодится, — и, правильно истолковав его вопросительное молчание, пояснила: — Купила сто лет назад для Андрея… Павловича, чтобы не мотался домой перед всякими деловыми ужинами. — Уверен, к каждой своей шлюшке он приезжал в свежей рубашке благодаря вашей заботе. — Нарочито серьёзно кивнул Александр, за что в него полетела пластиковая упаковка. — Что такое, обидно? Ради вас он так не старался, верно? Не считал нужным привести себя в порядок, выбрать достойное место для ваших посиделок или хотя бы телефон отключить, чтобы вы не чувствовали себя третьей лишней, пока его вызванивает моя сестрица.       Очевидно, социальная батарейка у Екатерины Валерьевны сегодня была на нуле: даже не стала спорить или плескать ядом в ответ, только педантично подвернула рукава мужской рубашки и гордо продефилировала мимо своего неофициального протеже, чтобы зарыться в бумаги до начала совещания. К вину она более не притрагивалась, но и тех нескольких глотков оказалось достаточно для лёгкого румянца, проступившего на скулах. — …я прошу тишины! — Последнее в этих стенах просто невозможно, но Пушкарёва веры не теряет. — На повестке у нас два вопроса: неформатная и французская коллекции. Её тихий голос мягко плывёт по периметру конференц-зала, на собравшихся она смотрит сквозь, игнорируя любопытствующие взгляды в их с Александром сторону. Тот, следуя за ней из кабинета, на автомате сел рядом, по левую руку — куда обычно пристраивалась Маргарита при Павле. — Показ неформата через неделю, Роман Дмитрич, что у нас с пресс-релизами?..       Быть частью адекватного рабочего процесса в Zimaletto ранее не приходилось даже на должности президента. Во-первых, потому что адекватностью тут в принципе никогда не пахло, а во-вторых… в общем, Александр уже устал морщиться от осознания собственного провала.       Прежде посещавший компанию исключительно ради акционерских собраний (а также возможности сделать нервы Андрюше, навестить сестру и в очередной раз пасть жертвой пушкарёвской неуклюжести), теперь он мог покопаться во «внутренностях» — понаблюдать за настоящей динамикой отношений начальства и подчинённых, оценить это самое начальство и, что удивительно, внести свой вклад. Воропаевские «вклады» здесь встречались с опаской — были, конечно, основания, — но никому из присутствующих не достанется и толики его неуверенности — о, такая роскошь была доступна только Екатерине Валерьевне, уже наблюдавшей Александра Юрьевича униженным, разрушенным и жалким. Правда, свою браваду он не мог окончательно отрубить даже с ней — чересчур интимное действие, куда проще с членом наголо валяться у неё в ногах. — …и список подтверждённых гостей, — протянул начальнице листок Малиновский, косо посматривающий на их дуэт всю дорогу. Андрюшу сегодня абсолютно точно обрадуют новостями: в его отсутствие коварный Сашенька с не менее коварной Катенькой спелись и планируют полный и безоговорочный захват власти с последующим позорным изгнанием Ждановых и им сочувствующих. Разубеждать Романа в этом впечатлении ни Воропаев, ни Екатерина Валерьевна, разумеется, не собирались. — Виноградова умудрилась созвать пол-Москвы. Мы точно влезем? — Главное — чтобы влезла госпожа презИдент, — едко отозвался Вуканович со своего места. — Не волнуйтесь, моё эго не настолько огромное. — Средний палец пододвигает вверх по носу очки, слабая улыбка мелькает и пропадает — это всё, что позволяет себе Екатерина Валерьевна.       Александр понятия не имеет, что представляли из себя рабочие совещания, возглавляемые Ждановым-младшим, а те, на которые его таскал отец под предлогом «практики» — в то время как Сашенька предпочёл бы практиковать остроумные реплики перед зеркалом или стандартное подростковое рукоблудие, — были невероятно скучными, хотя на первых порах он искренне пытался вникать. Но быстро понял, что модная индустрия — не его.       А вот Пушкарёва мягко и изящно дирижирует этим собранием, и во главе стола выглядит уместно: не тратит своё и чужое время на шуточки и обсуждение сплетен и свадеб, не гоняет по десять раз секретаря с напитками и даже не подумала заказать банкет в зал. Ответственная за меню (единственное, что получалось у неё хорошо, помимо глубокой гло́тки и денежных растрат) Виктория теперь сидела при Кире, которой и из Праги приходилось руководить отделом, адекватного заместителя для неё просто не нашлось — снова заниматься кадровыми перестановками и возвращать Буйо в продажи Екатерина Валерьевна не стала, занятая другими проблемами. Ну а Клочкова на ресепшене была бы гарантом того, что до уважаемого руководства не дойдёт ни одно письмо. Воропаев сам уже хлебнул Викиного «профессионализма», с японцами, и подобных неудач не желал даже Пушкарёвой. — Милко, отдел качества дал добро? — Ну кОнечно, и я лично проверил моих деток! — Важно выпятил грудь дизайнер. — Финальная прИмерка завтра, а с понедельника репетируем на площадке… Ромио, тебя не приглашаю, а то как обычно сОбьёшь девочек с панталон! — С панталыку, — автоматически поправила его Екатерина Валерьевна, и повернулась к Виктории. — Есть, что сказать? — А-а… Да! — Очнулась Клочкова и сунула нос в розовую записную книжку. — Магазины готовы к новым поступлениям, остатки коллекции с вышивкой отправили в регионы…       Она покосилась на Александра, словно тот в любой момент мог её прервать очередным намёком на глупость, бедность, жадность. Кирина подружка и сама была в курсе всех своих слабостей, но раз за разом позволяла макать себя носом в дерьмо, потому что желание лёгкой наживы перевешивало, пусть и оставляло послевкусие алкоголя, спермы и сигарет. С этим Клочкова готова была мириться, кажется, до последнего, что не столько удивляло, сколько вызывало чувство брезгливости. — Флагман оформлен, остальные точки готовятся, ждём отчёт, — дочитала Виктория свои записи и захлопнула ежедневник. — …что? — Ничего, — хмыкнул себе под нос Воропаев, — оказывается, ты не безнадёжна.       Под столом ему наступили на ногу, слава богу, что плоской подошвой лофера, а не шпилькой. — Отлично, — сдержанно кивнула Екатерина Валерьевна. — Тогда к Франции. Александр Юрьевич, вам слово, как эксперту по небезнадёжности…       Дрянь.

***

— Мне, конечно, приятно, что двери вашего дома всегда для меня открыты, но… — Разувшись, Александр заглянул в гостиную в поисках до сих пор не встретившей его хозяйки. У небольшого рабочего стола кто-то суетился. — …Кхм.       На него медленно обернулась Катенька образца ноября две тысячи пятого: косички, круглые очки, длинная юбка в пол и кургузый пиджачок с дурацкой массивной брошью в виде дохлой лисы. Символично. — Я взяла кое-какую работу на дом, — она присела на край стола. — Сегодня полдня провела в кладовке… Навеяло что-то. Так вот, надеюсь, для выпускника Гарварда не составит труда сравнить поставщиков тканей и фурнитуры на предмет цен и соответствия концепции коллекции?       Запросы у творческого гения Zimaletto как всегда были слишком грандиозными, так что им вновь придётся балансировать между ожиданиями и реальностью, выгадывая каждую копейку. Благо от идеи покупки убыточных предприятий Пушкарёва отказалась, признав, что в их положении идея эта в корне провальная — долго, дорого и ненадёжно. Как и пошив униформы, но то, по её личному признанию за бокалом вина, было сказано скорее в пику Милко, чтобы подстегнуть. И в случае истеричных взбрыков использовать как оружие устрашения, хотя само нахождение Екатерины Валерьевны на президентском посту в достаточной мере держало модельера в тонусе. — Что, не возбуждаю вас? — Тонкая левая бровь взметнулась над оправой. — Сложно изображать страсть к… такой?       Позволив себе до неприличия довольную улыбку, мужчина вольготно развалился в кресле с бумагами. — Сложно сдерживаться, — подмигнул он Пушкарёвой и попытался вчитаться в документ. Тщетно, естественно, поскольку взгляд то и дело скользил по бордовой шерсти, по комически коротким — сантиметра три, на большее длины волос не хватило — косичкам.       Если Екатерина Валерьевна планировала подобным образом смутить своего гостя, то сильно просчиталась — с некоторых пор его вкусы стали на редкость специфичными, а вся эта винтажная нелепица — эротичной, потому что шла в комплекте с точёными линиями челюсти и ключиц, чувственными губами, глазами-колодцами. С о-пас-ность-ю, многослойностью: Пушкарёва как парфе, где нежный ванильный крем лежит на бисквите, пропитанном терпким коньяком, и отделяет кислое малиновое конфи от остро-прохладных листиков мяты для красоты.       Для красоты она украшена глупыми брошками, следами синих чернил на пальцах. Для медленного воропаевского осатанения на Екатерину Валерьевну надеты белые детские носки — ступнями в них она ковыряет ковёр, задумавшись над «домашней работой», и доводит своего покорного слугу, которому жарко за себя и за неё, одетую не по погоде, не по поводу встречи, но Александр даже рад — этот вечер не закончится быстро.       Один носочек, потом второй, бантик с косички, очки… — Вы уже минут десять читаете эту страницу, — учительским тоном ворчит Пушкарёва, — хотя бы для вида возьмите вторую.       Свои листки она уже исписала вдоль и поперёк заметками, цифрами, вопросительными знаками. — Лучше возьму вас, — провокация в лоб, на двоечку, поэтому обладательница разгорячённой от шерстяного пиджака кожи даже не реагирует и продолжает сосредоточенно грызть карандаш. Обхватывает его кончик губами, хмурится, вчитывается в текст, что-то помечает, чтобы снова отправить писчую принадлежность в рот и оставить на деревянном корпусе следы зубов.       Их Воропаев чувствует на себе — на плечах, на груди, в прошлый раз Екатерина Валерьевна везде отметилась, и вязь укусов как необычная татуировка ещё долго напоминала о необходимости точно формулировать свои желания. Сашенька хотел секса, Сашенька получил — и по морде, и по заднице. Голову ему задачами загрузили, а что до остальных частей тела… — …ещё, — шумно выдыхает он, толкаясь в её кулак. Уткнувшись носом в декольте, Александр задыхается нежным запахом тела, чувствуя, как кружится голова, лёгкие горят. — А вы заслужили? — Её грудной смех заставляет вздрогнуть, снова двинуть бёдрами, в попытке продлить контакт с мучающей его влажной ладонью, то сжимающейся вокруг плоти, то исчезающей. — М-м, Александр Юрьевич? — Да.       Александр Юрьевич шляется с ней по магазинам, помогает готовить, выслушивает её жалобы, сравнивает расценки на сраный шифон… Он точно заслужил. — Кто вы? — Закружив пальцами вокруг головки, Екатерина Валерьевна уточняет властным тоном, от которого только сильнее выступают вены, напрягается пресс, возникает желание отодвинуть ткань блузки и поймать губами в этот раз не скрытый бельём сосок.       Светло-коричневый с розоватым оттенком, Воропаев разглядел во всех подробностях, как морщится и твердеет под его прикосновениями маленькая горошинка, как Пушкарёва выгибается, стонет, сто́ит раздразнить эту часть её тела как следует. — Кто вы, Александр Юрьевич? — Чуть повысила голос она, повторив вопрос. — Хороший… мальчик… — Крепко зажмурившись, выдал мужчина, отчаянно пытаясь пройти точку невозврата. Вот ещё чуть-чуть, ещё…       И выходит только разочарованно застонать, ведь Пушкарёва снова убрала руку, чтобы погладить его по ноге, пощекотать под рёбрами. Сдула упавшие ему на лоб отросшие волосы. — Пожалуйста, — сбивчиво ей в грудь, потираясь членом о дразнящие его пальцы, — пожалуйста, пожалуйста. — Вы сегодня необычайно вежливы, Александр Юрьевич! — Смеётся над ним и царапает короткими ногтями бедро. А затем снова плотно сжимает кулак, гоняя его вверх-вниз так, что Воропаева на диване подбрасывает. Поясница взмокла, грудь горит, что там с его бледными щеками происходит — предполагать страшно. Но Пушкарёва смотрит довольно, почти любуется и улыбается. Прикусывает легонько его ухо, мажет губами по виску. — А вы… вы… — Его язык позорно заплетается, течение мыслей обрывается на полуслове, собраться никак не получается. Александр максимально разобран на детали — голова отдельно, член отдельно, — когда Екатерина Валерьевна не дразнится в очередной раз, а выводит его на финишную прямую: работает рукой так, что предэякулят разлетается в стороны, сосредоточенно наблюдает, как Воропаев поджимает пальцы на ногах, приподнимается ей навстречу, подмахивает бёдрами, бормоча нечто невразумительное ей в декольте.       Весь мир сужается до одной точки, периферия темнеет и обугливается по краям, оставляя лишь эпицентр взрыва, в котором мужчина горит, распадается на прах и кости, доведённый до температуры плавления металлов — Железный Алекс течёт, впитывается в обивку дивана, в юбку Пушкарёвой, спускает ей в руку со стоном сквозь зубы. — Что-что? — Издевательски доносится откуда-то издалека, из прошлой жизни, наверное. — Не слышу, Александр Юрьевич, можно погромче?       Погромче Александр Юрьевич скулит, когда гиперчувствительную головку снова задевают чужие пальцы. И увернуться не получается — Екатерина Валерьевна прижала его ноги своим бедром. Легла на плечо, придавила его и так обессилевшее тело. — Н-не надо, пожалуйста, не надо, Катя, прошу, нет, не надо… — Униженный речитатив срывается с губ сам собой, жалкий поток сознания, который Воропаев почти не контролирует. Стук сердца заглушает любые мысли, а обжигающие прикосновения не оставляют ни единого шанса на сохранение здоровой психики. Ему горячо, больно, приятно, холодно, сладко, остро, нежно.       Ему Пушкарёва целует висок, скулу, всё же убирая руку, гладит по животу, по бокам, шепчет на ухо успокоительную ерунду.       Извиняется за что-то — Александр не понимает, за что. Приносит смоченное холодной водой полотенце, помогает вытереться. — Я переборщила? — Смотрит на него глазами Бэмби, комкая махровую ткань в руках. Если честно, до Воропаева даже смысл её слов не доходит. — Не-а, — только и может ответить он, а затем падает обратно на диванные подушки, мокрые от его измученного тела. — А вы?..       Шевелить пока получается только пальцами, но это лишь вопрос навыка — подцепить край длинной юбки, запустить ладонь под ткань белья, посмеиваясь над безуспешно пытающейся свести бёдра девушкой, отчаянно хватающейся за его плечи…       И мотающей головой: — Нет, не сегодня. Я хочу так.       Желание это Александр уважает, хозяйка — барыня, что стягивает носки и швыряет их куда-то в угол (не ей же убирать!), туда же отправляет резинки для волос, расплетает крохотные косички и жмётся к его плечу, словно это он её только что выпотрошил и выжал насухо. Лежит молча, прикрыв глаза, почти что спит — дыхание медленное, еле заметное.       Он и сам бы с радостью отрубился, но уважения требует и другое, вполне понятное желание — ночевать одной. В его собственной квартире пару раз ночевали разве что сёстры, а делить постель, в которой ворочаешься, пускаешь слюну на подушку и храпишь, с проститутками… У Александра когда-то были стандарты, а Пушкарёва их недавно приобрела вместе с чемоданом модных вещей и должностью, и пока не особо освоилась, но злоупотреблять её расположением не следовало.       Выползти из-под спящей девушки почти получилось, не потревожив, пока его желудок не издал голодный рёв. — Александр Юрьевич, вы сегодня ели? — Словно и не сопела только что ему в плечо, подняла голову она. Какой-то особый пушкарёвский рефлекс, что ли? — Не важно.       Эта ванильно-зефирная забота вставала поперёк горла и была хуже приступа изжоги. Какой же ты жалкий, Воропаев… И сколько ещё он будет этой жалостью к себе упиваться? Хотелось верить, что подобное соплежуйство являлось лишь ответом на наследственную, хроническую требовательность к себе. Кристина когда-то язык стесала в кровь, убеждая брата, что невозможно всю жизнь жить в тисках завышенных ожиданий, когда-нибудь его дурацкая рыжая башка обязательно рванёт с паром из ушей, и он рассыплется. Примерно как игральные фишки по зелёному сукну. — Важно, отвечайте. — Припечатала Пушкарёва, пристально глядя на него сверху-вниз и становясь похожей на свою маменьку, которую Александр до сих пор в глаза не видел, но интуитивно чуял, откуда росли ноги у этого желания накормить и пожалеть. А потребностью командовать Екатерина, очевидно, пошла в военного папашу… — Пока вы здесь, это приказ. — Кофе пил. — И печенье «Юбилейное» маслом мазал — такие вот десертные изыски теперь в рационе у некогда успешного министерского чиновника. В морозилке ждала своего часа гуманитарная помощь авторства всё той же маменьки, но в такую жару аппетита не было совершенно. — Потрясающе. Лечение вашего гастрита тоже я буду оплачивать? — Разочарованно качнув головой, она сползла с дивана в направлении кухни. — Гречку с курицей и грибами будете? Как будто у него была возможность и желание отказаться. — Я не против полного медицинского чек-апа за ваш счёт, я даже готов его… отработать. — Особенно, если отработка будет проходить в похожем формате, а Пушкарёва снова наденет эти ужасные носочки. — Только вместе пойдём. — Почему? — А я врачей не люблю. Подéржите меня за руку, а потом ку́пите мороженое за то, что я был очень храбрым и не кусал тётю в белом халате.       Пока микроволновка гудит, Александр дорабатывает — массирует скальп, уставший от косичек, всё же позволяет себе сжать заднюю поверхность пушкарёвской шеи до белых пятен на светлой коже. До тонкого взвизга, когда он прихватывает её зубами за загривок, как котёнка. Маленькая месть за подставу на собрании, где пришлось мгновенно активизироваться, как на экзамене, не подавая виду. Апдейты относительно французского проекта Екатерина Валерьевна регулярно присылала по электронной почте, так что в положении дел Александр ориентировался, но, импровизированные речи толкать не умея, звучал и в половину не так уверенно, как мог бы.       За жалкую сумму, ради которой даже Виктория не оторвала бы задницу от стула, Воропаев моет посуду, выкидывает просрочку из холодильника, режет бутерброды на завтра, потому что Пушкарёва в предпоказную пору основательно зароется в работу, а гонять за обедом свою подружку постесняется. В качестве поощрительного бонуса ему выдают приглашение на грядущую презентацию и какой-то неловкий, подростковый поцелуй в угол рта, когда Александр уже одной ногой на лестничной клетке. — Как вообще ваши дела? — Вместо «до свидания» удивляет его на сдачу Екатерина Валерьевна. — Зачем вам это? — Просто интересно… — Она чертит ладонью по его груди, расправляя несуществующие складки на ткани лонгслива. — Каково это, так падать? — Вы и сами прекрасно знаете. — Лично ему вывалила за стаканом виски-колы. — Но университет же закончили? В Zimaletto вернулись работать? Вы не особенная, другие люди тоже умеют справляться с проблемами. — Справляетесь?       Скепсис в её голосе Воропаев оставляет без внимания. — Не жалуюсь. — Ему это вообще не особо свойственно. Держать проблемы в себе, даже когда уже пора их отпустить — типичная воропаевская характеристика, семейная практически.       Июльская ночь тёплая, дышится свободно, а в голове постепенно становится всё меньше поганых мыслишек, одолевающих Александра который месяц. Некоторые затухли с воцарением Пушкарёвой, какие-то перестали крутиться в мозгу бесконечными титрами на звёздном фоне после их договора. Что-то прояснилось в процессе, и его отголоски саднили царапинами на спине, горели на щеках, хрустели купюрами в кармане.       «Боль тем и полезна, что заставляет двигаться дальше». Воропаев двигает ногами прочь из чужого дома, по-странному окрылённый. Ну, по крайней мере, приятнее думать, что это крылья режутся, а не Екатерина Валерьевна когти поточила.