2. Неоново-розовый и ядовито-салатовый

      Иногда мне снятся цвета, которые никак не называются. Частенько приходится придумывать названия самому.              Влюбленный, кармический, суицидальный.              Я сплю, а под закрытыми веками мякоть персика испещряется лиловыми венами и переливается пурпуром оттенка дождя с запахом крови. Будто на небе тысяча эльфийских тел разлетелась на крошечные-крошечные кусочки. Будто несуществующие боги принесли жертву несуществующему аду. Такой цвет трогает язык после прокола иглой. Серебристая штанга окрашивается сладостью сока. Персиковое послевкусие обволакивает металл.              Иногда я вижу синий пигмент, которого никогда не видел раньше. Он нереален. Он — всего лишь иллюзия, но сознание вяжет хаотичные линии и одевает в них мир под сомкнутыми ресницами. Такой синий прячется за пыльцой на крыльях ядовитых бабочек, но его нельзя правильно описать словами. Это не сердцевина сапфира, не океан в разрезе, не ежевика под сахаром и не ультрамарин из тюбика. Такой синий пахнет цветами, что распускаются в глубине ледника. Такой синий пахнет заблуждением и белыми перчатками фокусника из голубиных перьев.              Тысяча ресниц рисуют в воздухе предсказания. Тысяча ресниц — разнокалиберные кисти. Под веками скрывается фантастическая палитра. Когда смотришь на реальность сквозь цветовые всплески, тебя притягивает непостижимое. Любая выбившаяся из нормы яркая вспышка или кривая линия — драгоценность. Странность всегда источает незабываемый запах: детское изумление в спальне родителей, французский поцелуй в тринадцать на задней парте, внезапный удар по яйцам от лучшего друга.              Совершенство таится за слоями несовершенства. Несовершенство — и есть совершенство. Красота заключается в трещинах на стене, частичках пыли на старом проигрывателе и небрежно накинутом на плечи растянутом кардигане. Красота — ходить босиком по осколкам накатившей за день усталости. Царапины на светлой коже — будущий эскиз нового утра. Жизнь проще, чем принято думать. Люди привыкли все усложнять, но наслаждение сосредоточено в таких пустяках, как чашка крепкого кофе после ночного сеанса в кинотеатре сознания, в разговорах по душам на кухне или мимолетных прикосновениях между потоками слов. Я чувствую это алым биением в груди. Стук сердца похож на бесконечно распускающийся бутон розы. Мне нравится вновь склеивать разбитую посуду и соединять разорванные клочки бумаги друг с другом.              Первая буква в моем имени бледно-голубая, как незабудка, последняя — мятный леденец. Иногда, когда меня кто-то зовет, по нёбу пробегает легкий холодок, иногда —вяжет рот, словно от хурмы. Зависит от того, кто этот кто-то. Учитель по живописи говорил: Эшли, мы художники, мы можем нарисовать и фаллос, и шедевр, но можем совместить и сделать шедевр из фаллоса. В целом он был прав. Так и вышло — я художник и я рисую непонятную херню. Нюанс в том, что многое совсем не то, чем кажется.              Когда учитель звал меня полным именем — во рту вместо слюны выделялся разбавитель, когда сокращенным — акварель. Интересно оставил бы мой язык цветной след на шероховатой бумаге? Я просил называть меня двумя буквами. Бледно-голубой и той, которая шипит, как кобра. Акварель приятнее разбавителя. Эш съедобнее Эшли. Имя на один укус помогало улучшать навыки без горечи в горле.              Говорят, художник должен быть голодным, но мне — слава несуществующему богу! — голодать не приходится. В физическом плане уж точно. В эпоху интернета, чтобы заработать денег, необязательно переступать порог квартиры. Однако из дома я выхожу совершенно бесплатно, потому что иногда от голода сводит мозги, а не желудок. Жажда иного рода толкает за пределы стен, и я слепо повинуюсь.              Скелет города состоит из извилистых дорог, автобусных остановок, рельсов, проводов, булочных, разметок на асфальте и новостроек. Урбанизм танцует техно на обломках древних замков. Прохожие не замечают безудержного рейва. Не каждые чувства способны подмечать детали. У кого-то зрение — темные очки, у кого-то слух — наушники в ушах. Кожа — латексный костюм. Рецепторы закупорены выхлопами, а ноздри забиты сигаретным дымом. У сигарет цвет грифельной крошки, осевшей на поверхность вчерашней лужи, и запах утекающих минут.              Случается, на улицах я встречаю необычные запахи и цвета. Недавно вот снюхался с бродячей кошкой. Ее черная шерсть под ладонью ощущается бархатом, облитым молоком. От нее пахнет пломбиром в вафельном стаканчике из песка. Если я нарисую эту кошку, она превратится в заброшенный угольный пляж с одинокой палаткой, где продают мороженое привидениям на безлюдном берегу.              Сетчатка показывает мне мир в стиле абстракционизма, модерна, готики, экспрессионизма и кубизма. Реализм чаще всего теряется за сюрреализмом. Сетчатка показывает мне мир как картины неизвестных художников, но память кричит про Ван Гога, Пикассо, Фелипе Пантоне, Бэнкси. Глаза видят магию, которую я стараюсь запечатлеть на бумаге, ткани, коже и обоях. На всем, что попадется под карандаш, кисти, мелки или невооруженные пальцы. Я хочу поделиться волшебством с теми, кто не способен самостоятельно его рассмотреть во влажных разводах на окнах, в искренней улыбке или родимом пятне на щеке. Когда смотришь на мир сквозь цветные кляксы — видишь больше остальных. Я чувствую — пусть почувствуют и другие. Отдавать — значит получать. Мне не жалко. Иногда мне говорят, что я странный. Не исключено. Только вот для меня это комплимент. Странное по-своему притягательно.              То ли неделю назад, то ли две я встретил неоново-розовый и ядовито-салатовый. Я не особо дружу со временем и цифрами, но четверка оттенка стодолларовой купюры, а восьмерка прозрачная, будто пластиковый колпак на подносе с печеньем. Не так давно я познакомился с Нэнси. Первая буква ее имени — клубничный бабл-гам, предпоследняя — васаби. От нее пахнет десертом с острым послевкусием, словно внутрь малинового суфле положили перец чили. Сочетание на любителя. Обычно, если мы стакиваемся с Нэнси, она вежливо кивает и торопливо скрывается за дверью своей квартиры. Наверное, тоже решила, что я странный. Благодарю.              Нэнси напомнила мне о вывеске над японским рестораном, которую закоротило после грозы. Неоновые искры рассыпались над головой, как конфетти. Это было похоже на взрыв летающей тарелки. Инопланетяне, горящие фосфором, умирали в швах на кирпичной кладке. Молния опрокинула банку с жидким ЛСД на меня, застывшего в том моменте, будто детские каракули на тротуаре. Я смотрел безотрывно — заучивал. Хотелось ловить пальцами разбушевавшийся свето-цвет и выводить кислотные узоры на собственной коже.              Пока я мысленно писал ощущения на невидимом полотне, ресницы зачаровано щекотали японский фестиваль, въедавшийся в память татуировкой. Желудок моего мозга невольно заурчал от эстетического насыщения. Правда, чего-то все же недоставало, чтобы переварить чувства и выплюнуть на бумагу. Тогда я никак не мог понять, но когда встретил Нэнси — понял. Не хватало вкуса васаби на языке и резкости во взгляде, дефиле босиком по ступенькам и хмеля на расстоянии глотка, помады цвета запекшейся крови и желания выбросить туфли в мусорку. От красоты часто сквозит разрушением. Она не боится электрошока над головой.              С заляпанного мольберта на меня глядит неоновый взрыв — глаза смотрят в глаза воспоминаниям. Зрачки медленно скользят по ярким линиям и пятнам, жуют клубничный бабл-гам и слизывают васаби. Пальцы приготовили зрению пирожное для гурманов — шеф-повар торжественно поправляет скатерть. Десерт подан и готов к употреблению. Я удовлетворено хмыкаю, откладываю кисть и вытираю ладони о джинсы. Отхожу от мольберта. На сегодня достаточно.              Последняя капля колы стекает в глотку. Сминаю банку, ерошу волосы и выдыхаю усталость. Наверное, неплохо было бы проветриться. Как там поживает кошка-пляж? Ухмыляюсь и выстраиваю мысленный маршрут от дома до супермаркета, от полок с китайской едой до стеллажей с кормом для животных, от рядов с бытовой химией до кассы и от кассы до дома. Прогулка обещает новые цвета и запахи, но для начала… Беру лак для волос и открываю скетчбук. Пестрый рисунок расстается с металлической пружинкой. Его ждет новая хозяйка. Я художник, я так чувствую. Баллончик оказывается пустым, а рисунок незакрепленным. О’кей, по дороге куплю новый лак или… Есть вариант и проще.              Дверь моей квартиры остается за спиной — решительно барабаню в соседнюю. Тук-тук-тук и тут-тук-тук! — никто не отвечает. Заключительный аккорд ставит зарубку «судя по всему, никого нет дома». Что ж, вариант попроще с треском провалился. Похоже, знакомство моих каракуль с новой хозяйкой откладывается на потом.              — Ты еще кто такой? — вздрагиваю и оборачиваюсь на ворчливый голос. — Я тебя раньше здесь не видела.              Достаточно взрослая женщина с маленькой собачкой останавливается передо мной и придирчиво разглядывает. У ее голоса цвет увядшей лаванды, около нее плавают гурами оттенка корочки на запеченной индейке.              — Я недавно сюда переехал. Эш, — вежливо киваю.              — Эш, значит… — тянет она и причмокивает. — Сколько молодежи развелось. Кругом молодость и глупость, — рука с парой золотых колец гладит собачку по макушке. — А от этой, с вечно недовольной миной, чего тебе надо?              — Кое-что отдать, — щурюсь от чужого любопытства, как от слишком резкого света.              Женщина с собачкой разглядывает меня еще откровеннее. Мне становится неуютно. Ее интерес кислый, будто лимон — хочется сглотнуть и сморщиться.              — Это, что ли? — она тычет указательным пальцем на скетчбук.              — Да, это, — пожимаю плечами. Зачем вдаваться в подробности? — У вас случайно дома нет аквариума? — гурами, проплывающие рядом с аккуратно уложенными седыми прядями, не дают мне покоя.              — Откуда ты узнал? — она удивленно выпучивает глаза.              — Мне так показалось.              Я так почувствовал.              — Странный ты какой-то… — спасибо за комплимент. — Ладно, молодо-зелено! — она небрежно отмахивается и делает шаг вперед. — А до этой никогда не достучаться. Но удачи тебе, конечно. Может, скоро придет. Я Сара. Живу тут давно. Одной из первых заехала, — Сара гордо вскидывает подбородок.              — Будем знакомы, — я снова вежливо киваю и отлипаю от двери.              — У тебя джинсы в чем-то испачкались.              — Краска.              — Ремонт делаешь, что ли? — Сара вытягивает губы и сверлит меня пытливым взглядом. Ее радужка цвета мутного бутылочного стекла.              — Я художник.              Да-да, рисую хуй. Простите. Меня утомило кислое любопытство и мельтешение рыбок вне аквариума.              — То-то ты такой худенький! Как там? Художник должен быть голодным, — если только разумом. — Ты на каком этаже живешь?              — Здесь. Я сосед Нэнси.              — Точно! — Сара хлопает по лбу. — Я и забыла, как ее звать-то. Она девушка нелюдимая. Ей бы на свидания ходить, а она все нос воротит ото всех. Ладно, я на шестом живу. Вот размять кости решила. Возраст, понимаешь ли. Я это к чему все. Внуки у меня редко бывают, сволочи мелкие! — раздраженно фыркает Сара. — А я готовлю отменную запеканку и рагу из говядины. Да я вообще стряпню люблю, но не успеваю съедать все, зараза. Ты тоже стучись, если вдруг проголодаешься. Мне не жалко. Хоть я тебя подкормлю, а то тощий ты.              Вот это почести! Я не голодаю ни разу, но думаю, объяснять это доброй женщине — лишнее.              — С-спасибо.              Растерянно переминаюсь с ноги на ногу. Скромно улыбаюсь и делаю шаг в сторону — очищаю от себя путь для пожилой дамы.              — Ой, да будет тебе, — она затыкает мне рот взмахом руки и двигает к лестнице. — Сорок пятая квартира.              Стодолларовая купюра и рубиновый сок. Пятерка цвета располовиненной вишни.              — А как собачку зовут? — вопрос устремляется следом.              — Кики. Это кобель.              — Привет, Кики. И до встречи, — тихо бросаю в воздух и спускаюсь.              — Кики, хороший мальчик?              Слащавое сюсюканье поднимается по ступеньках. Гурами вместе с увядшими бутонами лаванды уплывают на мутно-стеклянных волнах.              Черная шерсть — самый темный мазок на фоне сумерек. Пока кошка с аппетитом уплетает палочку с форелью, я рисую в голове картину, которую навсегда там и запру. Не все стоит выпускать наружу. Что-то должно оставаться внутри, чтобы было о чем разговаривать с самим собой. Рыбный аромат напоминает о безлюдном пляже, где не существует обитателей, кроме безликих теней. Приведения забирают прохладу с волн мягкого пломбира и уходят на дно океана в попытках умереть снова. Печальное тоже бывает красивым. Печальные истории рисуют шедевры чьими-то слезами и эмпатией.              Лакомство прикончено. Кошка сыто облизывается. В благодарность, громко мурлыча, трется о ногу. Опускаюсь на корточки и ласково чешу за черным мягким ушком. Молоко и бархат сливаются с кожей. Я чувствую себя сливочным щербетом, завалившимся в складку кресла.              — Еще? — отламываю кусочек от палочки и протягиваю кошке. Шершавый язык без промедлений забирает угощение. — Умница. У тебя есть имя? Эх! Не отвечаешь. Хочешь казаться загадочной? О’кей.              Глупый смешок кладет остаток палочки на ступеньку рядом со скетчбуком и пакетом с ужином. Лак для волос я так и не купил, потому что засмотрелся на паренька с татуировками хризантем и карпов, панковским ежиком и шотландкой поверх джинсов. Мне понравилось сочетание. От него повеяло гитарным соло вместо будильника в семь часов утра, японскими школьницами, продающими марихуану, и женщиной в теле мужчины. Фуксия сочилась из цветочных рисунков на теле, как вязкий сок из лепестков. Человек, похожий на яркое граффити на стене токийского караоке, увел меня из нужного отдела, словно демон грешника из церкви. Да, меня зачаровывает все необычное. Что ж, за лаком схожу завтра.              — Хорошо. Загадочная так загадочная. Буду звать тебя Лили. Сокращенно от Лилит. Ты красивая, знала? Похожа на черный пляж и пахнешь молоком, а твое мурчание напоминает о трепете крыльев бабочек. Я вижу его жемчужным с вкраплением массаки.              — Признайся честно, ты сумасшедший?              Глаза встречаются с неоново-розовым. Ядовито-салатовый оседает на саркастической усмешке. Шоколадная помада пропитывается васаби. Шеф-повар снова готовит экстравагантный десерт, чтобы поразить искушенных. Такую помаду хочется попробовать на вкус. Положите ее на тарелку и разрежьте на маленькие кусочки. Дегустируйте прямо с лезвия. Острое должно оставаться острым и опасным. Сладость — лишь плюшевое платье, прикрывающее стальное обнажение.              Глаза опускаются с губ на руки. Коробка с вином и пустота. В левой сегодня нет туфель. Сегодня обошлось без экстравагантного появления. Лоферы не предложили прогулки босиком. Я снова смотрю на лицо Нэнси. В темно-карей радужке водят хороводы злые и уставшие хищники со шкурой в цвет спелых каштанов. Ее явно что-то раздражает. Вероятно, я. Но не могу не заметить, что ей идет раздражение, откусившее кусочек от шоколадки. Ассиметричная верхняя губа напоминает о существовании совершенства.              — Говорить разучился? — Нэнси недовольно фыркает. — Да, я алкоголичка, и мне фиолетово, что ты там думаешь. Так что можешь не пялиться.              — Дело не в вине и не в помаде, — задумчиво бормочу и поднимаюсь с корточек. — Дело в том, что красота заключается в несовершенстве.              — Чего? Ей-богу, лучше бы разучился… — тяжелый вздох теряется в сумерках.              — Я тебя ждал.              Забираю скетчбук и пакет со ступенек. Кошка сворачивается клубочком в уголке. Наелась и потянуло в сон.              — Ржач. Реально сумасшедший, — Нэнси прыскает и хмурится. — Ну и на кой черт я тебе понадобилась?              — У тебя есть лак для волос?              — Даже не буду спрашивать! Пошли.              — До встречи, Лили!              Машу кошке на прощанье и послушно шагаю по лестнице за неоновыми всполохами.              — Я молчу, я молчу, — бубнит под нос Нэнси. Ее голос пахнет густым малиновым ликером.              Третий этаж — наша остановка. Нэнси открывает дверь и заталкивает меня внутрь повелительным кивком. На светло-бежевых стенах постеры, картины и страницы из журналов: аниме, авангард и глянец слились в творческий беспорядок. Судя по всему, стул на эту неделю заполучил роль шкафа, а барная стойка превратилась в стол в читательском зале. Или алтарь. Так сразу и не разберешь. В общем, творческий беспорядок. Уют пахнет сигаретами, чипсами с чеддером и терпкими духами.              — Держи, — Нэнси протягивает мне золотистый баллончик.              — А-а… Спасибо.              Достаю из скетчбука вырванный лист, распыляю лак на свои каракули и поспешно вручаю их новой хозяйке. Вот и познакомились.              — Подумал, наверное, надо отдать. Благодаря тебе я увидел то, чего не хватало, чтобы дорисовать это. Ну и вот… — неопределенно хмыкаю и развожу руками. Моя миссия выполнена. Я сделал, как чувствовал.              — Эм-м… Ну, спасибо. И что мне с этим делать? — накрашенные ресницы не скрывают растерянности. Нэнси часто моргает и поджимает губы. Красивые губы.              — Не знаю. Хочешь, выкинь или подотри задницу, в конце концов. Это уже не мою дело, — я безразлично пожимаю плечами.              — Пф-ф! Даже так… Жестоко, — невольный смешок зависает в воздухе. Я вижу приглушенно-пурпурный зигзаг.              Взгляд набредает на взгляд. Молчание неловко жмется на месте. Мы с Нэнси глядим друг на друга так, будто до этого момента никогда не разговаривали. Я не могу ничего сказать, потому что пурпурный зигзаг щекочет рот. На языке растворяется сирень с пятью лепестками.              — Будешь? — Нэнси небрежно указывает на коробку с вином и сдувает со лба челку цвета крепкого кофе. Расплющенные ягоды и перемолотые зерна прогоняют неловкую паузу.              — Если из прозрачного бокала, то буду.              Нэнси недоуменно вскидывает бровь, но от расспросов воздерживается. На самом деле мне несложно ответить. Я просто люблю видеть то, что я ем или пью.              — Ну, проходи. Конечно, если ты предпочитаешь бухать в дверях, я не удивлюсь. Уже не удивлюсь, — она шагает к стойке, обреченный полушепот сливается со звуком неторопливых шагов. — Все с тобой понятно. Боже! Нэнси, ты пустила в дом сумасшедшего.              — Я как раз слышал, что говорить о себе в третьем лице — признак сумасшествия. Но меня ничего не смущает.              Меня одаривают убийственным взглядом. Точнее, на меня смотрят отборным матом. Красные всполохи и разводы сажи.              — Я не сумасшедшая. Хотя… уже алмазно похрен! Блин, а тебе вообще можно алкоголь? — замешательство искажает черты. — Если тебе кажется, что я много говорю, тебе не кажется. Я ни с кем не разговаривала три дня. Сказала, что у меня ангина. Достали все! А сегодня вот, видимо, прорвало. Даже сумасшедшему выпить предлагаю… Так что насчет алкоголя? Мамка пить разрешает? — Нэнси достает из шкафа прозрачный бокал и кружку со Сквидвардом из «Спанч Боба».              — Можно. Разрешения ни у кого спрашивать тоже не нужно, — я сажусь на стул, какой пока не используют как вешалку.              — Да? И сколько тебе?              — Двадцать четыре.              Выцветшая газета и стодолларовая купюра — это двойка и четверка.              — Хм-м, — карие глаза пристально изучают меня, — а я думала меньше. В любом случае еще сопляк, — Нэнси деловито цокает, откручивая крышку у картонной коробки.              — Будто тебе столько же, сколько женщине с собачкой, на которую я сегодня наткнулся у двери твоей квартиры. Тетенька… кислая, как лимон. Если быть более точным, не тетенька, а ее любопытство. А она… ладно, не буду грузить, — я нервно усмехаюсь, — В общем, она интересовалась, кто я такой и что здесь забыл. Еще сказала, что я тощий и она не против меня подкормить. Ах! И еще сказала, что тебе надо бы на свидания ходить, а не воротить ото всех нос.              Нэнси явно сдерживается от того, чтобы не заржать в голос. Она выдыхает и спрашивает:              — Че за тетка?              — Ну, такая… с укладкой и собачкой. Седая и ухоженная. Сара. Отменно готовит запеканку и рагу из говядины. Из сорок пятой квартиры, — продолжаю добросовестно перечислять набор приобретенных впечатлений и знаний.              — Что-то не припомню, — Нэнси задумчиво хмурится и подталкивает мне бокал. — А! Кажется, поняла. Такая… вечно везде сует нос и хочет поговорить.              — Наверное, — разглядываю кровь мертвого винограда за прозрачным стеклом и пытаюсь ощутить вкус без помощи глотка.              — Нет, конечно, мне далеко еще до этой… Сары, но и мои двадцать четыре уже где-то затерялись в памяти. Лежат, пылятся. Короче, мне тридцать, и я могу тебе только завидовать, — Нэнси отхлебывает из бокала и многозначительно хмыкает.              — Тройка то рыжая, то коричневая. Ноль всегда пунктирный.              Сказал вслух. Рассеянный осел.              — Чего?              — Я тоже думал, что тебе меньше, — робкая улыбка стирает числа из сознания.              — Сделаю вид, что ничего не слышала. Ни бреда, ни тупого комплимента, — ассиметричные губы кривит скептичная ухмылка.              — Это не комплимент. Я так вижу.              — Все! Монпансье! Допивай и сваливай. По-моему, я наговорилась еще на три дня. Зачем я только связалась с сумасшедшим чудиком…              — Какое еще монпансье?              — Не обращай внимания, — возмущенный взгляд перебирается с моего лица на мои каракули, приютившиеся на барной стойке среди прочей типографической ерунды. — Это типа я?              — Типа да.              — Бабах так бабах.              — Неоновая вывеска над японским рестораном. Молнии. Сбой электричества. Помада цвета запекшейся крови. Туфли, выброшенные в мусорный контейнер. Небрежность и острота на языке.              Я опять сказал вслух все, что думал, и теперь Нэнси глядит на меня с полной уверенностью в своей правоте — я сумасшедший. Но… Кажется, ей понравилось. Она крутит пальцем у виска, облокачивается на барную стойку и заливисто смеется, а я… Что я? Наслаждаюсь. Смех — не слезы. Пурпурные зигзаги даже приятнее вина.              — Хрен с тобой! Повешу на стену к остальным художествам. Будет мне напоминанием, что лучше не сходить с ума, а то иначе… Превращусь в тебя.              Нэнси резко разворачивается. Случайность задевает грязный бокал, стоящий на наброске… судя по всему, фаллоса. О’кей, какой-то художник все-таки нарисовал хуй. Осколки со звоном разлетаются по полу.              — Твою мать! — Нэнси устало потирает переносицу.              Я встаю со стула и подхожу к тому, что осталось от бокала.              — Если собралась выкинуть, отдай мне. Красота в несовершенстве. Мне нравится склеивать разбитую посуду.              — Ты реально странный.              — Считаю это комплиментом, — я ерошу волосу и усмехаюсь.              — Сейчас это и есть комплимент. Забирай, Эш. Ты же Эш, правильно.              «Эш» из ее уст ощущается, словно тройная порция коктейля «Кузнечик». Свежесть и сладость.              — Да, Нэнси.              Неоново-розовый и ядовито-салатовый признают бледно-голубой и мятный. Незабудка прорастает в малине. Леденец добавляет остроту к свежести и сладости.              Иногда мне снятся несуществующие цвета, но сейчас я наяву вижу неон, который просачивается в реальность из снов. Мозг откусывает кусочек от пирожного с пикантной начинкой. Мне нравится вкус.