4. Обжигающе-розовый и ослепляюще-салатовый

      — Соленый или сладкий?              Нэнси отрывает взгляд от полки с попкорном и плотоядно таращится на меня — ждет оперативного ответа. Ритмичный стук массивной подошвы фиолетового кеда напоминает воинственное соло на африканском барабане. Складывается впечатление, что мы находимся посреди сафари на львов, а не в ближайшем супермаркете.              Фантазия рисует на пачках чипсов и крекеров жирафов, гепардов, антилоп, гиен, обезьян, слонов и крокодилов, ружья, гарпуны и кровь. Фантазия уносит туда, где жарко и опасно, но красные всполохи и разводы сажи за секунду возвращают в реальность — Нэнси в очередной раз смотрит на меня матом. Я рассеяно моргаю. Ресницы торопливо смахивают картинки неоправданной жестокости, и пока здесь и сейчас меня не прибили или не пристрелили взглядом, как несчастную жертву воображаемой охоты, отвечаю:              — Пусть будет несладкий. С сыром есть? — висну на тележке и вытягиваю шею.              — С чеддером пойдет?              — Пойдет.              — Я хочу сладкий, — Нэнси небрежным броском отправляет две упаковки попкорна в тележку. — Блин, а острый есть?              — Ты уже схватила острый. Перец чили рядом с сыром явно на это намекает.              Невольный смешок согревает губы, а жгучее пламя опаляет кончик языка. Огненно-алый растворяется в слюне.              — Да? Я и не заметила. Ну, сейчас еще и просто с сыром возьму, — Нэнси растерянно хмурится.              — Тормози. Ничего не имею против острого. Ты хочешь, чтобы мы обожрались и умерли? Куда столько всего? Конечно, суицидальных наклонностей у тебя не отнять, но все же, — я ловлю ее за край футболки и тащу подальше от полки с попкорном. Футболки гигантского размера и с довольно неприличной надписью.              — Эй! Растянешь! — хлопок по руке вместо мата. В карей радужке возмущение выводит вулканические трещины.              — Растяну? Пф-ф, не смеши, эту простыню с красноречивой просьбой отсосать тупо невозможно растянуть еще больше.              — Я не поняла, тебе что-то не нравится?              Сердито поджатые губы не скрывают наличия острых зубов, готовых вцепиться в глотку. Опять красные всполохи и разводы сажи витают в воздухе. Да-да, пошел я на хуй.              — Мне все нравится, кроме пизанских башен из жратвы, что мы соорудили, — выразительно киваю на содержимое тележки. — Хотя и они мне не то чтобы не нравятся. Просто…              — Вот и молчи! — фыркает Нэнси. — Что-нибудь к тебе отнесем, а то как не заглянешь в холодильник — там мышь повесилась. Не зря Сара тебя подкармливать взялась, видимо, задницей почувствовала, что иначе пиздец. Уже с голоду, наверное, сдох бы без ее участия.              Мы с Нэнси сами не заметили, как сдружились. Мятная карамель и васаби перемешались друг с другом, клубничный бабл-гам окрашивает незабудки розовым. Я чувствую свежесть, горечь, остроту и сладость и ничего не имею против. Мне нравится проводить вечера перед экраном телевизора за просмотром японских мультиков или тупых сериалов, ходить вместе по магазинам — хотя иногда порывистость Нэнси ощущается будто удар под дых — сидеть за столиком на лестничной площадке, слушать насмешливые придирки к моей мазне или готовить сэндвичи с тунцом на двоих.              Мне нравится проводить время с Нэнси, а Нэнси… Нэнси это Нэнси.              Мы перемещаемся из квартиры в квартиру, словно сумасшедший, снующий из угла в угол палаты, где стены обиты пестрыми лоскутами. Это авангард, экспрессионизм и реализм между двумя людьми. Иногда человеческие отношения становятся похожи на палитру, на которой краски смешивают двое. Наверное, это про нас.              — Ну, чего завис? Сдох бы ведь.              Я закатываю глаза и шумно выдыхаю. Вот и не сдох бы.              — Говорил же. Меня раздражает, когда холодильник забит. Слишком много цветов и запахов.              — Боже! А то, что у тебя квартира пахнет, будто банка с краской — тебе нормально! Конечно, ты же ненормальный. Чего я тут распинаюсь… Дай сюда! — Нэнси забирает у меня тележку и решительно двигает вперед. — Я на кассу. Сгоняй еще за мороженым.              — Нахрена еще и мороженое? Нет, ты реально собираешься нас убить… — зарываю ладонь в волосы и изумленно качаю головой.              — Потому что хочу. M&M`s в ведерке. В большом ведерке, — Нэнси язвительно хихикает, поправляя растрепанный хвост на затылке. — Давай побыстрей, а то без тебя на кассу уеду. И не строй такую замученную моську, давай, давай, в темпе! — она энергично машет рукой. — Что я как мамаша с сыном, ей-богу!              Сплошной сюрреализм.              — Хуяша! Тебе сейчас хрен пиво продадут без документов, я уже не говорю про бутылку рома, в которую ты внезапно вцепилась. Ах да! Так велел порыв или черт на левом плече… Короче, тебе постоянно кто-то что-то велит. И это я тут странный? Ты тоже странная. Знала? — победоносно скрещиваю руки на груди.              — Предположим, догадывалась. Но я не поняла, какого черта ты до сих пор не метнулся, куда просят? И почему алкоголичке не продадут ее драгоценные напитки? По-моему, к моей футболке очень даже подходит ром, — Нэнси выуживает из тележки бутылку и любовно прижимает к себе. Я не сдерживаю громкого смеха.              — Ты сейчас выглядишь младше, чем я.              — Вашу ж мамашу! Вот же прилепился. Если ты сегодня напялил все самое скромное, я не виновата. Завидуешь? Я всегда так одеваюсь, когда не торчу на работе.              — Я заметил.              — Бля, все еще не могу понять, нафига нам там дресс-код…. — Нэнси задумчиво сводит брови. — Короче, не ссы, все мне продадут. У меня и документы есть, и надежда на память кассиров. Как-никак я здесь частый гость. Пиздуй уже за мороженым, — шаги и колесики тележки опять устремляются вперед. — Не забыл, какое брать? — пытливый взгляд через плечо опаляет щеку.              — Подожди, — догоняю Нэнси, достаю из кармана джинсовой жилетки карту. — Возьми, заплатишь.              — Я сама могу расплатиться.              — Не начинай, а. В следующий раз. Если я художник, это не значит, что я нищий.              — Да-да, это значит, что ты сумасшедший, — демонстративно сморщив нос, Нэнси все-таки забирает карту, — Только не влюбляйся ни в кого по дороге, а то снова в поворот не впишешься. Одна я все это не съем.              — Мы и вдвоем все это не съедим! И повторяю еще раз, я ни в кого не влюблялся. Сколько можно-то? Просто я хотел разглядеть, рыжая или коричневая у него тройка на бейджике. И вообще… Понять, какого черта она там забыла.              Когда мы с Нэнси шли в магазин, я действительно засмотрелся на мужика в темно-бордовом костюме и холщовом фартуке. Если бы Нэнси вовремя меня не одернула — я поцеловал бы столб. Иногда случается и такое. Меня же привлекает необычное, а в этом мужике так кстати сочеталось несочетаемое: нежная орхидея на брутальном лысом черепе, белоснежная рубашка и зеленые разводы на фартуке, грубость в походке и мягкость в движениях рук. От него будто пахло игральными фишками, разбросанными по цветочному полю, стеблями лилий на бархатном сукне, и дымом дорогих сигар, который парит над влажной землей. Он был словно флористическая лавка в центре казино. Еще и бейджик этот!              У слова «любопытство» вкус корицы, лимона или жареного тофу. У слова «влюбленность» — необъяснимый вкус, тягучая консистенция и терпкий аромат. У каждой влюбленности особое меню для всего спектра чувств.              — Говори теперь. Чуть столб не снес, бедолага. Вот как засмотрелся. Как загипнотизированный.              — Замучила, — недовольно цокаю и нервно одергиваю жилетку. — Я ухожу за сраным мороженым.              — Не забудь, M&M`s в большом ведерке. И постарайся без мимолетных увлечений.              Нэнси шутливо показывает мне язык. Я театрально откланиваюсь и отправляюсь к холодильникам. До встречи у кассы.              Пакеты с покупками царственно расположились на стульях, а мы с Нэнси курим, скромно облокотившись на стену лоджии, — нам места не хватило. Иногда кое-кто — не буду показывать пальцем — не в состоянии держать себя в узде. Неоново-розовый и ядовито-салатовый вспыхивают хаотичными молниями? О’кей, это даже красиво.              Нас окружает грифельная крошка, медленно струящаяся в воздухе, и аромат утекающих минут. Половина сигареты — сто пятьдесят секунд превратились в воду. Единица всегда черная, как мир под закрытыми веками. Пятерка — вишневый сок, стекающий по ладоням. Ноль оседает ошейником на шею с несоединенными звеньями. Пунктирная линия падает с несмертельной высоты третьего этажа на асфальт.              Еще сто пятьдесят секунд — и два сигаретных трупика теряются в урне среди залежей мусора. Иногда мне кажется, будто Нэнси испытывает крайнее удовольствие, когда тушит окурок. Вероятно, она представляет себя палачом, судя по садистской улыбке, или радуется, что отравила легкие дымом и приблизилась на шажочек либо к могиле, либо к кремационной печи. Так сразу и не разберешь. Нэнси бывает похожа и на суицидницу, и на маньячку.              — Опять вместе! Ты погляди, Кики!              Мы с Нэнси резко оборачиваемся на голос цвета увядающей лаванды и тупо таращимся на Сару, пока та с неприкрытым интересом разглядывает нас. Я уже успел привыкнуть к откровенному любопытству Сары, поэтому теперь оно напоминает мне цитрусовый пунш — не так уж и кисло. Глотаю и не морщусь.              — Здравствуйте, — приветствую за двоих.              — Чего это вы накупили? Вечеринку решили закатить? Или свидание? — золотые кольца невесомо касаются блестящей шерсти на загривке маленького пса.              — Ну, мы… как бы это сказать… — я неторопливо вожу языком по нёбу в отчаянных попытках подобрать слова.              — Ох, как удачно, что я живу на шестом, а то старая я, чтобы через стену ваши стоны среди ночи слушать. Молодо-зелено, как говорится, — Кики звонко тявкает, а Сара заливисто смеется, — но я все понимаю. Сама молодая была. Энергии много, гормоны кипят.              — Снова физкультурой занимаетесь?              Неуклюжая попытка сменить тему обречена на провал — я вижу искорки раздражения, вылетающие из-под темных и пушистых ресниц Нэнси. Суетливо одергиваю ее за руку — умоляю, только не хами старушке. Но Нэнси уже открыла рот, судя по всему, поздно.              — Вообще-то мы не в таких отношениях, — важно вскинутый подбородок и задумчиво прикушенная губа. — Мы просто скрашиваем одиночества друг друга, только и всего. Приятели по скуке. Никакой романтики, ничего серьезного.              Вроде обошлось без грубости. Выдыхаю.              — Отношения без обязательств? Знаю я, такое у молодежи сейчас модно, — небрежно отмахивается Сара, — но ты, как я посмотрю, уже и в его футболке. Все на лицо.              Да что б мне провалиться! Рано обрадовался. Я молниеносно всучаю Нэнси бумажный пакет в руки, чтобы прикрыть говорящую надпись «Отсоси» на груди. Она ошарашенно моргает и в который раз глядит на меня, словно на самого ушибленного в этом городе. Нэнси способна провоцировать, не открывая рот? Она такая, но… по-моему, лучше все-таки скрыть ее характер и нескромные оральные агитации от мутно-стеклянного взгляда пожилой леди. Нужно же уважительно относиться к старшим, хотя… у меня есть стойкое ощущение, что Сара ничуть не смутилась бы от вида провокационной надписи. Гурами вокруг нее полны энергии — водят хороводы и спариваются.              — Это ее футболка! — выпаливаю и выразительно кошусь на Нэнси. Она решительно кивает.              — Ой, все с вами понятно! — видимо, Саре глубоко безразлично все, что мы ей не сказали бы. Мнение сформировано и обсуждению не подлежит. — А я тебе говорила, давно пора было завести хотя бы интрижку. И для здоровья, и для души полезно.              Указательный с золотым кольцом деловито тычет в сторону Нэнси. Я кожей чувствую красные всполохи и разводы сажи. Отборный мат кружится над аккуратными волнами седовласой укладки. Я покрепче сжимаю плечо Нэнси — только не вслух, только не вслух.              — Ладно, поковыляла я на свой этаж. Если захотите домашней еды — заходите. Удачи вам. Вон как друг в дружку вцепились… Ишь! Еще говорят, что между ними не такие отношения. Молодежь, — беззлобное бормотание неторопливо поднимается по ступенькам.              — Спасибо, — бросаю вслед на выдохе и закрываю лицо ладонью. — Хорошо, что ты не обложила ее матом вслух, — усталый шепот спрыгивает с третьего этажа и убегает прочь.              — Я, по-твоему, совсем конченая? — Нэнси сердито зыркает на меня и одергивает плечо. — И какого черта ты пакетами швыряешься? Шиза наружу лезет?              — Прятал от Сары срам на твоей футболке. Или ты хотела подольше с ней поболтать? И я не надел бы такую футболку, а меня посчитали ее владельцем. Рефлексы, короче, — глубокомысленно хмыкаю и забираю пакет у Нэнси.              Мне снова молчаливо и великодушно предлагают отсосать. Понял-понял, иду я на хер.              — Почему не надел бы? Прикольная футболка. И знаешь, зря. Может, старушка не придумывала бы себе несуществующих романов, потому что тебе было бы с кем трахаться, кроме красок. Уверена, желающие побаловаться оральными утехами наверняка нашлись… Прикинь, вдруг тот лысый мужик даже клюнул бы?              Нэнси откровенно ржет, а я хмуро качаю головой. Чувствую задницей — связался со стихийным бедствием из неоново-розовых и ядовито-зеленых вспышек, но… Мне слишком нравится смотреть на эти цвета. Бедствия завораживают разрушительной красотой. Мир не окрашен лишь белым и черным — палитра оттенков бесконечна. Просто надо отдаться ощущениям и увидеть больше, чем показывает сетчатка.              — Чего завис? Отомри, приятель по скуке. Пошли, расфасуем по квартирам жратву и определимся, где мы сегодня будем скрашивать обоюдное одиночество. Я же так сказала Саре?              — Ты испортишь мои краски.              — Конечно, я же дрянь.              Улыбка сталкивается с улыбкой. Иногда достаточно самых дрянных инструментов, чтобы породить искусство.              Очередной совместный вечер проходит перед телевизором, очередная серия «Человека-Бензопилы» сменяет кадры для двух пар глаз. На экране костлявая двухмерная рука протягивает Аки Хаякаве сигарету с прощальным посланием «легкая месть», а ко мне тянется холеная и трехмерная. Если быть точнее — к стеклянной миске на коленях. Глаза запоминают медленные шаги по бледным конечностям и бело-розовым цветам, взмах катаны над румяными лепестками, синие брызги проклятой крови и отрубленную голову демона-призрака. Пока на экране разворачивается нехилая драма, мы зачарованно наблюдаем за ней под хруст попкорна и неторопливые взмахи ресниц.              — Грустно как-то… — печальный вздох сдувает челку оттенка крепкого кофе со лба. — Химено пожертвовала собой ради Аки, а теперь он еще и прикончил ее демона. Еще эта сигарета сраная! — Нэнси берет с деревянного подлокотника банку с пивом и задумчиво теребит серебристый язычок. — Цветочки-хуечки, воспоминания и романтика. Вроде все красиво, но в конце концов все подыхают.              — Ну, очень даже в духе японской культуры. Поначалу все такое изящное, художественное, а потом — бах! — кровь, кишки, дерьмо на стенах, — я откидываюсь на спинку дивана и перевожу взгляд с экрана на Нэнси.              — Когда досмотрим это, надо будет еще «Коллекцию Дзюндзи Ито» глянуть. Там вообще ничего веселого. Хтонь сплошная.              — Знаешь, скорее всего, прообразом демоны-призрака была плакучая ива в цвету. В Японии есть легенда, что ветви ивы поймали женщину с ребенком на руках и задушили. В итоге несчастная до сих пор бродит под деревом.              — Мне теперь что, деревьев бояться? Рассказывает он тут мне всякую жуть, блин, — тихий смех заглушает глоток.              Драма на экране подошла к финалу, настала очередь расчлененки. Человек-Бензопила против Человека-Катаны. Острые резцы разрубают пополам ненавистную плоть врага — пол синкансэна заливается багряной кровью.              — Я ж говорил, кровь, кишки. Возможно, скоро и дерьмо появится. Обожаю! — довольно ухмыляюсь и закидываю попкорн в рот. Чеддер и чили обволакивают нёбо. Хрустящее превращается в мягкое и падает в желудок.              — Мне тоже нравится. Кстати, о дерьме! — Нэнси резко поворачивается ко мне, и я ничуть не скрываю вопроса в округленных глазах. Беззаботный разговор принял крайне неожиданный поворот. Что там кстати? Внимательно внимаю всеми пятью чувствами. — Если ты снова вырубишься у меня на диване, хрен я тебя заботливо пледиком накрою. Пинками будить буду, честно. Я в прошлый раз забыла, что ты тут дрыхнешь. Встала ночью водички попить и едва не обделалась, ей-богу.              — Ты все ситуации предпочитаешь разрешать с помощью насилия? Или только меня побить постоянно порываешься? Еще и беззащитного спящего человека! Вот где сплошная хтонь.              — Не выебывайся, блаженный. Если выбирать между загаженными штанами и небольшой порцией агрессии, я выберу второе. Потому что после того, как я обделалась бы, в любом случае от злости и возмущения тебя отделала. Думаю, драка со мной в обосранных штанах не то, о чем ты мечтаешь. Так что второй вариант однозначно лучше. Хотя…              Нэнси, будто римский философ, с предельно серьезным видом почесывает подбородок, а я — с глуповато-ошарашенным — давлюсь пивом. Истерика першит в горле, призывая выплюнуть наружу надрывный кашель и пенные брызги. Этот позыв сильнее меня — покорно сдаюсь. Пиво фонтанирует изо рта, я в ауте. Вроде злодея на экране лупят по яйцам, но есть стойкое ощущение, что карают меня. Нелепая картина.              — Эй, ты помираешь, что ли? — ладонь ритмично барабанит по спине. Вспоминаю супермаркет и охоту в африканском сафари. Судя по всему, самая желанная шкура изначально была моей.              — Все, все! Живой я. Прекращай лупить, — с жалобным хрипом поднимаюсь с дивана и торопливо стаскиваю промокшую футболку.              — Ты че творишь? — Нэнси удивленно моргает. — То коньки отбросить порывается, то стриптиз устроить. Я не заказывала спонтанное обнажение на дом.              — Мне мокро.              — Такими темпами и мне может стать мокро.              — М-м? — наступила моя очередь удивляться.              — Не обращай внимания, считай, профессиональный юмор. Не зря же я резиновые письки людям втюхиваю. Кстати, показать новые образцы?              — Обойдусь. Ладно, схожу сменю футболку.              — Прям так? Голенький? — Нэнси выразительно вскидывает бровь, которая старается спрятаться за взъерошенной челкой.              — Что такого? — непонимание вытягивает губы. — Тут из двери в дверь перебежать же.              — Ржач. Ты реально чудик. Из двери в дверь перебежать можно было и в облитой футболке. Короче, — Нэнси стучит по коленям и поднимается с насиженного места, — щас я тебе что-нибудь дам. Уверена, по размеру точно что-то да найдется. Кому я вру… Я тебя с ног до головы нарядить в состоянии.              Она красноречиво обводит свои шмотки руками. Прямое предложение отсосать вновь бросается в глаза, наверное, как и мои неприкрытые соски. Кажется, я догадался, почему необязательно было раздеваться, чтобы перебежать из двери в дверь. Иногда и правда будто я с Луны свалился… Дебил.              — Пожалуйста, только давай без провокационных надписей. Мне бы что-нибудь поскромнее, — я невольно улыбаюсь и шумно вздыхаю.              — Сосками, значит, он светить не стесняется, а провокаций шугается, как… не знаю! Титаник, в общем!              — Чего? Не наблюдаю поблизости ни айсбергов, ни Ди Каприо. Какой еще Титаник?              — Потом объясню, а сейчас отвянь — настала моя очередь прикрывать срам. Сара как в воду глядела. Шмотками мы все-таки обменяемся, — нервно хихикая, Нэнси перебирает одежду в шкафу. — Надеюсь, только шмотками… Сумасшествие на двоих я не вытяну.              Ничего не имею против сумасшествия на двоих. Я помогу вытянуть.              Кажется, ресницы окунаются в несуществующие оттенки розового и салатового. Обнаженная кукла Барби прикрывает грудь ломтиками лайма и выплевывает клубничную жвачку, но я не нарисую портрет с ее натуры, мне по вкусу острая сладость под сомкнутыми веками.              Нэнси открывает окно и закуривает сигарету. Я стою рядом, смотрю, как змеятся трещины на стене здания напротив — линии ломают линии, линии зашивают друг друга и калечат, линии превращаются в бесконечное кривое совершенство.              — Титаник — это мое стоп-слово на сегодняшний день. Я каждый день придумываю новые, но я не сумасшедшая. Пока… Усек? Просто привычка такая. Успокаивает, — Нэнси многозначительно щурится, а я спокойно киваю. Не мне судить о странных ритуалах других. — Так и думала, что розовенькая тебе подойдет.              Карие глаза отражают яркий цвет футболки на мне, карие глаза поедают собственное удовлетворение темнотой зрачков.              — Из нас двоих розовый идет тебе. Я еще при первой встрече сказал, что тебе подошли бы розовые волосы, — говорю, что чувствовал и чувствую до сих пор.              — Да-да, ты еще с первой встречи дал понять, кем являешься, — язвительно фыркает Нэнси и выдыхает утекающие минуты в никуда. Дым убегает на улицу, чтобы раствориться в вечности.              Я молча пожимаю плечами и достаю сигарету из пачки.              — Ну и как тебе вид из моего окна? Вообще, обычно я открываю штору раз в никогда, как ты мог заметить, но сегодня решила тебе продемонстрировать. Не вдохновляет, правда?              — Почему же? Мне даже нравится. Он настоящий, словно стук сердца времени. Может показаться, что все серое, старое и мрачное, но если приглядеться… лучше всего не глазами, а ощущениями, то увидишь миллиарды цветов и оттенков в этих трещинах, пятнах и сколах.              — Боже! Постоянно забываю, что ты у нас с особенностями, — раздраженный щелчок над пепельницей и косой взгляд. Спасибо за комплимент.              — Знаешь, есть такое японское понятие… ваби-саби, — отвечаю на косой взгляд пытливым. — Красота заключается в мимолетном несовершенстве. Даже в обшарпанной стене можно увидеть прекрасное.              Тушу окурок и в упор смотрю на Нэнси, точнее, на ассиметричные губы, которые действительно идеальны. Она задумчиво склоняет голову на бок и накручивает выбившуюся из хвоста кофейную прядь на палец.              — Если следовать этой мысли, то я могу найти прекрасное не только в обшарпанной стене, но и в своей работе, — нервный смешок беспокоит уснувший мирным сном пепел на дне пепельницы.              — Наслаждение тоже может быть красивым, — красноречиво развожу руками.              — Ну и какую порнушку ты посмотрел? Покажи и мне, вдруг пригодится на работе, — ироничная ухмылка пахнет жженым сахаром.              — Что ты хотела бы видеть из своего окна?              — Не знаю. Я не ты, к сожалению или к счастью. Сколько туда не смотрю, не вижу ничего, кроме разрухи и уныния. Никаких ярких красок. А все-таки хотелось бы чего-то красивого, — Нэнси закрывает створки, задергивает штору и деловито поправляет горловину футболки.              — К слову о красивом. По-моему, твои губы совершенны.              Карие глаза округляются и в миллиардный раз глядят на меня, как на сумасшедшего.              — Только не говори, что ты опять хочешь что-то там попробовать или проверить, — густой малиновый ликер дрогнул — голос Нэнси выдал волнение вопреки ее саркастической интонации.              — Хочу, — говорю, что чувствую.              Нэнси изумленно моргает. Замирает на месте, будто марионетка по мановению руки кукловода. На коже не оседают красные всполохи и разводы сажи — меня не посылают взглядом к черту. Предвкушение пахнет перевернутой книжной страницей и раздавленной смородиной. Мне остается только перевернуть и раздавить. Шаг вперед, два цвета назад, чтобы пропустить два цвета вперед — неоново-розовый становится обжигающе-розовым, а ядовито-салатовый — слепяще-салатовым. Я мотылек, стремящийся к свету под названием цвет. Иногда мне снятся краски, что не существуют на палитре реальности, но иногда несуществующее — самое реальное.              Прикосновения. Я слышу гладкие волосы над шеей на подушечках пальцев, верхнюю губу на нижней, язык пробующий язык на вкус. Я не слышу сопротивления. Вижу огонь и слепоту под закрытыми веками. Жадно вдыхаю аромат клубники и васаби, пока проглатываю сладкое пирожное с острой сердцевиной целиком. Я рисую поцелуй всеми пятью чувствами.              Шаг назад смакует сетчаткой послевкусие. Первый красный всполох ведет за собой черно-серый развод. Нэнси не смотрит матом на меня, она думает матом о произошедшем за розово-салатовой пеленой. Видимо, скоро я все-таки пойду на хер, но оно того стоило — алый бутон розы в груди никогда еще так лихорадочно не расцветал. Кажется, пара лепестков опали и щекочут ребра. Смятение тоже бывает красивым.              Темные пушистые ресницы завороженно хлопают. Совершенные губы пораженно раскрыты. Нэнси недоверчиво трясет головой и растерянно бубнит:              — Подожди… Я же не сошла с ума? Ты сейчас ничего не пробовал. Ты тупо меня… засосал?! — растерянность срывается на крик.              — Ну-у, я совместил.              А вот сейчас матом смотрят конкретно на меня. В который это уже раз? Я сбился со счета.              — Ладно, наверное, я пойду, пока ты меня не…              — Стоять! Если ты сейчас сдвинешься хоть на сантиметр, я вломлюсь к тебе в квартиру и разобью к чертям все твои склеенные чашки, — Нэнси гневно шипит, все еще учащенно хлопая ресницами.              — Склею обратно, но угроза засчитана. На всякий случай напомню, я против насилия.              В нашей ситуации явно не будет лишним напоминание.              — Это что сейчас было?              — Я почувствовал несуществующие цвета и сделал, что хотел. Я хотел сделать их реальными, — неловко дергаю плечом.              — Не думай о цветах. Смотри не сквозь меня, а на меня. Если хорошенько приглядишься, сможешь заметь, что я чуть… кхм, удивлена. Да в ахуе я, в ахуе, к чему мелочиться! Тут даже стоп-слово не поможет уже, признаться честно. Это был художественный эксперимент или проявление чувств художника?              — Ты самый необычный цвет, который я видел, а мне нравится все необычное.              Это точно не эксперимент — это признание в том, что я чувствую.              — Вашу ж мамашу! Нэнси, ты определенно сошла с ума, — глубокий вдох и выдох. — Фиолетово! Мне тоже нравится необычное, Эш.              Ощущать «Эш» от Нэнси — лошадиная доза коктейля «Кузнечик», выпитая венами. Чувствовать от нее поцелуй — сладость и свежесть на нёбе. Выкуренные сигареты становятся наполовину клубничной и наполовину мятной жвачкой.              — Теперь мне можно двигаться?              Хриплый шепот сталкивается с тихим смехом, а после — тонет в новом поцелуе, судя по всему, заменяющем ответ. Руки обводят выступы и впадинки на теле так, как кисти закрашивают пробелы. Такую картину пишут не красками, а чувствами. Такую картину прячут глубоко в памяти, чтобы скрыть ото всех, но увековечить для себя. Такая картина — сердцевина розы, что бесконечно распускается под ребрами.              Страсть сбрасывает ткань с кожи, как ива сбрасывает цвет. Страсть делает мокрыми губы от необходимости целовать, а гениталии — от прикосновений и желания, которое ведет наощупь, собирая на своем пути все углы. Возбуждение не слышит боли — наслаждается вожделением. Как я и говорил, возбуждение тоже бывает красивым. Футболка сливается с футболкой у дивана, словно акварель с бумагой, я сливаюсь ощущениями с Нэнси на диване, словно нетерпеливые штрихи с восковым мелком. Обжигающе-розовый и слепяще-салатовый пропитывают осязание, обоняние, слух, зрение и вкус.              Стеклянная миска падает на пол, по осколкам прыгает попкорн, пока пальцы ищут тепло, стоны и пальцы. Когда пальцы находят желаемое — клубничный сок смешивается с запахом предвкушения. Страницы перевернуты. Раздавленная смородина — скинутое прочь белье. Ладони вырисовывают признания на коленях и внутренней стороне бедер, губы слушают мурашки на животе и запястьях. Языки разучивают диалекты чувств, которые кружат голову. Я ощущаю биение сердца Нэнси и заглушаю нарастающими движениями свое. Кажется, я впервые в жизни пишу картину гениталиями. Кажется, будто заново теряю потерянную девственность.              Лоб целует лоб, ключицы и грудь. Острые ногти оставляют следы на моей спине, словно зубило высекает рельеф на белом мраморе. Острое послевкусие десерта кусает за пах и согревает вены. Скрещенные на пояснице ноги — подпись художника. Взгляд глаза в глаза — сканирование сетчатки души душой. На картине два обнаженных тела в объятиях цветов. Последний мазок покроет обжигающе-розовый и ослепляюще-салатовый густым маслом полупрозрачного перламутра и растянет его в тонкую пленку лунного света. Хрип, стон, поцелуй — инициалы тех, кто закончил спонтанный шедевр на шелковом полотне. Пылкое «еще», точно обещание творить искусство снова и снова, пока не доведешь чувства до совершенства.              Кажется, я встретил музу и не заметил, как влюбился в нее. Кажется, иногда реальность красочнее снов. Иногда то, что вроде бы не существовало раньше, на самом деле давно было рядом, просто ты смотрел не тем, чем надо. Влюбленность пахнет японскими мультиками, гипоаллергенным латексом, попкорном с чеддером и перцем чили.