Всего 3 месяца...

Марго проснулась первой, едва за окном появилось солнце. Дин ещё спал, и она не стала его будить. На цыпочках выбравшись из комнаты, она направилась на кухню — приготовить оладьи, тот самый сытный и непритязательный завтрак, что способен скрасить любое утро. Она уже вошла на кухню, прежде чем осознала гнетущую тишину. Обычно в это время её уже встречал настойчивый лай и нетерпеливое поскуливание. И тут память нанесла свой безмолвный удар: ведь его больше нет. Глубокий, уставший взрыв вырвался из её груди. Может, правда стоит завести нового пса? Одной стало слишком пусто. Воздух медленно наполнялся сладковатым ароматом жареного теста, но сам процесс готовки был лишён привычного энтузиазма. Руки действовали на автомате, а мысли упрямо возвращались в прошлое. Они терзали её всё тем же неотвязным вопросом: «А что, если бы?..» Что, если бы она что-то заметила раньше? Поняла? Попыталась предотвратить? И самый горький, самый страшный вопрос, пробивавшийся сквозь все остальные: «Если бы она тогда знала, во что это выльется... Позволила бы Уильяму сделать тот шаг с крыши?»

***

События на крыше повисли на Марго тяжёлым, невидимым грузом. Казалось, каждый нерв оголён, и любое прикосновение мира отзывается болью. Под предлогом внезапного недомогания она попросила отпустить её пораньше. Уильям, не задавая лишних вопросов, кивнул — в его взгляде читалась безмолвная благодарность и такое же опустошение. Ей нужно было бежать. Хотелось вернуться домой, принять горячую ванну. Однако сердце требовало нечто большее — оглушение, забвение. Бар. Да, алкоголь не решает проблем. Она прекрасно это знала. Но он был проверенным способом залить внутреннюю дрожь... Горький опыт подростковых лет, когда мир рушился из-за развода родителей, научил её этому — бутылка была кривым, но надёжным костылём. На улице снова заморосил холодный, пронизывающий дождь. Конец августа, а осень уже дышала в спину ледяным предвестием. Выйдя из пиццерии, Марго автоматически раскрыла зонт. Но вместо того чтобы свернуть к автобусной остановке, её ноги сами понесли её в противоположном направлении. Туда, где можно было на время забыться... Повариха не успела сделать и десяти шагов. На почти пустой парковке она заметила знакомую фигуру, прислонившуюся к тёмно-фиолетовому «Кадиллаку». Это был Уильям. Казалось, он просто стоял и смотрел в дождь, но, увидев Марго, его поза мгновенно изменилась — он выпрямился и сделал вид, что что-то проверяет в машине. Заметив, что он промокает насквозь, Марго ускорила шаг и, не говоря ни слова, накрыла его своим зонтом. —Ты снова меня выручаешь, — его голос прозвучал на удивление легко, почти беззаботно. Словно того разговора на краю крыши и в помине не было. —С тобой всё в порядке, Уильям? — спросила она, вглядываясь в его лицо, пытаясь найти в нём следы недавнего отчаяния. —Всё прекрасно. Просто... не заводится проклятая машина, — он усмехнулся, но этот смех был фальшивым. У Марго сложилось стойкое ощущение, что он даже не пытался сесть внутрь. Он просто стоял под дождём, как тогда на крыше. — Слушай, я иду в бар, — резко сказала Марго, отсекая пространство для лжи. — Идёшь со мной? Уильям заморгал, в голове лихорадочно перебирая отговорки, которые не прозвучали бы как обида. Но затем он поймал себя на мысли — он просто лжёт самому себе. Домой, в гулкую пустоту, он ехать не хотел. Оставаться в пиццерии, где каждый угол напоминал о провале, — тоже. Его взгляд упал на Марго. Такая хрупкая с виду, а внутри — настоящий ураган. Она не боялась постоять за себя, сказать лишнее, быть в центре внимания и добиваться своего. В ней была та самая жизненная сила, которую он в себе похоронил. — Ну... — Уильям неуверенно почесал затылок. — Допустим. Но неужели тебе больше некого позвать? — Все мои подруги в это время ещё работают. Джесс — за здоровый образ жизни, не пьёт. Джереми остаётся на ночную смену. — Она пожала плечами. — Кроме тебя, звать некого. Да ладно, пошли уже! Отпразднуем твой день рождения как положено. Уильям молчал. В его глазах читалась настоящая внутренняя борьба. Марго заметила это и с лёгкой досадой выдохнула. —Ладно... Знаешь, мой тебе совет — возьми отпуск. Тебе правда нужно отдохнуть. Она развернулась и пошла прочь. Шаг, второй, третий... Она уже и не надеялась, что он передумает. Однако, отойдя на приличное расстояние, она услышала за спиной быстрые шаги. К ней подбежал Уильям, комично пригибаясь, чтобы укрыться от дождя под её зонтом. — Знаешь, а ты права, — выдохнул он, слегка запыхавшись. — Я должен наконец-то нормально отпраздновать свой день рождения. Марго улыбнулась и подняла зонт выше, давая ему возможность выпрямиться. Молча кивнув, они вместе зашагали в сторону бара. — Так сколько тебе на самом деле? — с искренним любопытством спросила Марго. — Обещаю, никому не расскажу. —Ну... хех... Раз уж обещаешь... Сорок. —О, здорово! Значит, ты ещё и с круглой датой? — она лукаво подмигнула ему. — С днём рождения ещё раз! —Спасибо, Марго... — его голос дрогнул. — Спасибо...

***

Маргарет отшатнулась от плиты, как от огня. Пальцы сами потянулись к лицу, чтобы стереть предательские слёзы. Проклятье. Эти воспоминания были коварны. Они врывались в сознание резко, словно пощёчина, от которой до сих пор пылает щека. Но в ту же секунду они обволакивали душу тёплым, почти невыносимым чувством — словно старое, любимое одеяло, в котором утонули все запахи прошлого. Что пошло не так? Что она сделала не так? Она была молодой. Глупой. Одурманенной собственной силой, ведь ей удалось вытащить человека с того света. Он был сломлен. Подавлен. И в тот момент — в тот пьяный, отчаянный, исповедальной ночью — он ещё не был... Монстром. Воспоминания нахлынули лавиной, смывая логику и хронологию. Она не помнила ту ночь в деталях — лица были размыты, слова утонули в шуме крови. Но она помнила чувства. Ощущения. Всепоглощающую, запретную страсть, что жгла изнутри. Будто всё это случилось вчера. И пусть вслед за этим наступил настоящий кошмар, та ночь навсегда осталась в ней — болезненным, незаживающим шрамом и самым сладким ядом, что до сих пор ее отравляет.

***

Они шли по тротуару, буквально волоча ноги, громко смеясь и едва сохраняя равновесие. Они были пьяны — не просто "навеселе", а откровенно и беспомощно. Мир плыл перед глазами, а законы физики казались отменёнными. — Мы куда вообще идём-то? — расхохоталась Марго, с трудом фокусируя взгляд на расплывающейся дороге. —Кажется... ко мне домой, — Уильям инстинктивно брел в знакомом направлении, его ноги заплетались, пытаясь удержать и его самого, и пошатывающуюся Марго. Каким-то чудом они ещё не рухнули в ближайший куст. —А че... че на машине не доедем? — удивлённо протянула она. —С ума сошла?! — фыркнул он. — Мы же разобьёмся! —Оооо, точно, — Марго с наигранным пониманием кивнула, отчего мир снова закачался. — Пьяным нельзя, да? Я совсем забыла. Она театрально прогнулась, приложив руку ко лбу, и этот жест едва не отправил обоих на асфальт. Их громкий, дурацкий смех огласил ночную улицу, и в ответ в одном из окон ярко вспыхнул свет. —Эй, вы, идиоты! — раздался сердитый крик из-за стекла. — Заткнитесь уже! Марго и Уильям тут же притихли, начав шептаться и давясь новыми приступами смеха. Они ускорили шаг, стараясь идти как можно тише, что у них выходило крайне неуклюже и громко. Отойдя на почтительное расстояние, Марго резко развернулась, уже собравшись послать брюзгу куда подальше, но Уильям дёрнул её за руку, вовремя останавливая. Даже будучи под сильнейшим градусом, Уильям Афтон старался вести себя воспитанно. И вот они, спотыкаясь, добрались до дома Уильяма. Мужчина с трудом выудил ключи из кармана, пытаясь попасть дрожащей рукой в замочную скважину. — Мне это... Домой надо, — внезапно объявила Марго, сделав неуверенную попытку развернуться. —С ума сошла?! — почти вскрикнул Уильям, хватая её за запястье и не давая уйти. — Ты пьяна в стельку! Ночуешь у меня, ясно? —Есть сер! — она попыталась отдать честь, отчего они оба снова залились дурацким, бесконтрольным смехом. Дверь наконец поддалась. Переступив порог, Марго тут же опустилась на пол в прихожей, схватившись за голову. —Я щас, кажись, блевану... — простонала она приглушённо. —Нет, только не здесь, прошу! — его голос стал жалобным. Он попытался поднять её. — Пойдём, я отведу тебя в ванну. Ему почти удалось поставить её на ноги, но Марго запнулась о собственные ступни и тяжело рухнула на него. Каким-то чудом он удержал равновесие, обхватив её за талию, а она инстинктивно вцепилась пальцами в его пиджак. Они замерли в нескольких сантиметрах друг от друга, его взгляд приковался к её глазам. — Ой... Извини... — смущённо выдохнула Марго, не пытаясь отстраниться. Уильям тоже не спешил её отпускать. Их поцелуй был не просто страстным. Он был голодным, отчаянным, пьяным не столько от алкоголя, сколько от внезапно хлынувшего чувства — смеси благодарности, одиночества и жажды забытья. Они впились друг в друга, как два утопающих, и оторвать их друг от друга казалось невозможным. — Нет... нет, — Уильям внезапно оторвался, будто обжёгшись. Он закрыл лицо руками, его плечи напряглись, а спина стала непроницаемой стенкой. — Это неправильно. —Уил? Что такое? — Марго, сбитая с толку его резкой переменой, потянулась к нему, пытаясь заставить его повернуться. — Всё хорошо, я не против. Правда. —Я против, — его голос прозвучал приглушённо, но в нём слышалась сталь и... вина. Глубокая, разъедающая вина. — Ты мне в дочери годишься, Марго. Это неправильно. —Мне всё равно, — она произнесла это с вызывающей лёгкостью и снова потянулась к нему, чтобы поцеловать, чтобы вернуть тот миг забвения. — Я взрослый человек. И что хочу, то и делаю. —А что... что скажет твой отец? — его вопрос прозвучал почти по-детски, выдавая растерянность и поиск хоть какого-то рационального предлога остановиться. —А ему не обязательно знать, верно? — она пожала плечами, и в её голосе вдруг прозвучала горькая нота. — Я могу сказать, что ночевала у подруги. Он поверит. Ему... всегда было всё равно. Не в плане еды и крыши над головой, а в плане... чувств. Может, поэтому мама от него и ушла. Уильям разрывался на части. Внутри него бушевала гражданская война: совесть, ясная и холодная, вопила: «Остановись! Она почти тебе как дочь! Это грех!» Но её голос тонул в оглушительном рёве другого, пьяного и пошлого зверя, который рычал: «Возьми её! Она хочет этого! Ты заслужил эту милость!» Марго наблюдала, как на его лице сменяются гримасы борьбы. Её собственный пыл поостыл, уступая место горькому пониманию. —Ладно... — она тяжело вздохнула, отступая на шаг. — Я как-нибудь сама доберусь... Но она не успела и шагнуть, как его рука, будто пружина, впилась ей в плечо. Он резко, почти грубо, развернул её к себе и снова притянул, и его поцелуй был уже не страстным, а отчаянным, почти животным. В нём было не желание, а мольба — будто он пытался выпить из неё саму жизнь, чтобы заглушить голоса в своей голове. — Нет... — прохрипел он, прижимая её лоб к своему. — Не уходи. Пожалуйста... останься. И в этот раз Марго обняла его не в порыве страсти, а с тихой, непоколебимой решимостью. Её ответный поцелуй был уже не искрой, а обещанием. —Я никуда не уйду, — тихо, но чётко сказала она. — Обещаю. Их путь до спальни был стремительным, хаотичным падением сквозь слои одежды и поцелуев, оставлявших следы на коже. Никаких вопросов. Никаких ответов. Только голая, животная потребность заглушить боль, заполнить пустоту, убежать от призраков, которые дышали им в спину. Марго не спрашивала, где Майкл. В пьяном угаре и нахлынувшем желании мысль о сыне-подростке, который мог находиться в этом же доме, была сметена волной эгоизма. Уильям не думал ни о какой защите. Его разум, отравленный горем и виски, был занят лишь одним — жаждой забытья, стремлением почувствовать хоть что-то, кроме всепоглощающего холода, что сковал его изнутри. Они рухнули на кровать. В их объятиях не было нежности — была отчаянная, яростная страсть, смешанная с горечью и виной. Для Уильяма, который с момента смерти жены носил свой траур как панцирь, это был не любовный акт, а акт саморазрушения, попытка вырваться из собственного оцепенения. Для Марго — не просто интимная близость, а погружение в опасные воды, где жажда утешить смешалась с сомнительным торжеством: она добилась того, чего хотела, и теперь была готова пожинать последствия. Его губы, горячие и влажные, прокладывали путь по её коже, оставляя за собой след дрожи. Касания были одновременно нежными и требовательными, будто он пытался через них высказать всё, что не решался произнести вслух. Марго отвечала приглушёнными стонами, её пальцы впивались в его спину, рисуя на ней невидимые узоры. Она попыталась перевернуться, взять инициативу на себя, но он мягко, но твёрдо прижал её к матрацу. В его жесте читалось не только желание, но и потребность в контроле — последний оплот человека, потерявшего власть над всей остальной жизнью. Марго тихо хихикнула, но смешок тут же сорвался в прерывистый стон, когда его пальцы нашли дорогу между её бёдер. Его прикосновения к её половым губам и клитору были на удивление нежными, почти робкими, словно он боялся её спугнуть или сломать. — Всё... хорошо? — его шёпот прозвучал прямо в ухе, горячий и влажный, пока его пальцы медленно и уверенно скользили внутри неё, изучая каждую складку. Ответом ей был лишь сдавленный, кивающий вздох. Ей не хватало воздуха, не хватало слов. Вместо них она потянулась к нему губами, беззвучно моля о поцелуе. Уильям понял её без слов. Его губы нашли её в полумраке — это был уже не просто поцелуй, а безмолвная клятва, смесь благодарности, отчаяния и всепоглощающей жажды. — Пожалуйста... — её голос сорвался на громкий, нетерпеливый стон, когда его пальцы ускорили свой ритм, а губы и зубы выводили на её коже огненные иероглифы. Каждое прикосновение к животу, каждый укус набухших сосков был не просто лаской — это было обещание, клятва, попытка выжечь память о прошлой боли. — Я хочу тебя... сейчас же. В порыве нетерпения она вцепилась в его волосы, с силой притягивая его лицо к своему. Уильям резко вздохнул от боли, но в его горле тут же родилась короткая, хриплая усмешка. —Тише, зайчонок, — прошептал он, и в этом прозвище странным образом смешались нежность и потребность доминировать. Он приподнял её бёдра, и его движение было уже не вопросом, а утверждением. В тот миг, когда он медленно вошёл в неё, всё лишнее исчезло — остались только два тела, движущиеся в едином, отчаянном ритме. Их синхронные толчки и прерывистое дыхание слились в один пульсирующий звук, заполнивший комнату. Это был не просто секс — это было взаимное уничтожение и воскрешение, попытка в самом акте самоотречения найти утраченные части самих себя. Когда волна накрыла их, смывая всё в белом огне, в комнате воцарилась тишина, густая и тяжёлая, как свинец. Без сил, без слов, они погрузились в забытье, где у каждого был свой сон — или кошмар.       Уильям проснулся от того, что чугунная кувалда била ему по вискам изнутри. Голова гудела, во рту было сухо и противно, словно он наелся пепла. Он с трудом стал собирать в памяти обрывки вчерашнего: бар, дождь, крыша... И сквозь алкогольный туман проступал образ — молодая девушка с длинной косой и россыпью веснушек на носу. Марго. С тяжёлым стоном он поднялся с кровати, накинул первый попавшийся халат и вышел из комнаты. Первой мыслью, пронзившей туман похмелья, было облегчение: Майкла нет дома. Сын гостил у родителей покойной жены — после смерти Джозефа так было лучше для всех. Слава богу, он не видел... всего этого. На пути к кухне его остановил запах. Вкусный, настоящий запах еды. В его мёртвом доме кто-то готовил завтрак. —Привет, — её голос прозвучал так же буднично, как если бы она стояла у плиты на работе. Она была тут, в одной из его старых футболок, и выглядела на удивление свежо, поджаривая яичницу. — Есть будешь? Как спалось? И где твой старший? —Майкл... у родителей, — Уильям выдавил из себя, плюхаясь на стул и закрывая лицо руками. Внутри всё горело. — Мне бы... воды. Марго тут же принесла ему полный стакан. Он взял его дрожащей рукой и выпил залпом, чувствуя, как прохлада разливается по измождённому телу. —А ты выглядишь так, будто вчера ничего и не было, — хрипло заметил он, с трудом поднимая на неё взгляд. —Ну, — она лишь пожала плечами, перекладывая яичницу на тарелку. — А я и не вижу в этом ничего плохого. Внезапно его взгляд стал серьёзным, почти испуганным. —Марго... а что, если ты забеременеешь? Девушка фыркнула, и по кухне разнёсся её беззаботный смех. —Уил, я же не дурочка, я на противозачаточных. Или ты правда думал, что я невинная девочка, которая слушает папочку и только о работе думает? — С этими словами она поставила перед ним тарелку и нежно поцеловала в макушку. — Теперь ешь. Тебе нужно прийти в себя. Уильям ел медленно, почти механически, пока вкус не дошёл до его сознания. Эта простая яичница... была лучшим, что он пробовал за последний год. После смерти жены его рацион состоял из еды на вынос из пиццерии и тех безвкусных, одиноких блюд, что он готовил сам, просто чтобы не умереть с голоду. Он поднял взгляд на Марго. Та стояла у раковины, допивая апельсиновый сок, и в её позе читалась непринуждённая, почти вызывающая уверенность. Она была прекрасна. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее его сжимала изнутри знакомая удавка — вина и сомнения. На этот раз того пьяного, настойчивого голоса, шептавшего ему «возьми», не было. Осталась лишь оглушительная, трезвая тишина. — Марго... — его голос прозвучал хрипло. — Не обижайся. Но... пожалуйста, уйди. Мне нужно... всё обдумать. И спасибо. За всё. Ты... ты очень хороший человек. А я тебя не заслуживаю. Девушка не стала спорить. Она подошла и, словно он был не взрослым мужчиной с грузом потерь, а расшалившимся мальчишкой, нежно потрепала его по волосам. — Если захочешь поговорить... — её голос был тихим, но твёрдым, — ты знаешь, где меня найти. И она ушла. Оставила его в гулкой тишине его дома, где призраки стали ещё навязчивее. Уильям попытался выбросить её из головы, собрать обломки своего самообладания. Но чем отчаяннее он пытался забыть, тем ярче всплывали образы: её смех, звонкий и живой; серые, пытливые глаза; изгиб талии, который его ладонь помнила до сих пор; стройные ноги; упругая грудь; округлые бёдра... Марго... Марго...

***

— МАРГО! Вскрик внука резко врезался в её сознание, словно удар током, вырывая из объятий прошлого. Она моргнула, и мир снова обрёл чёткость. И первое, что она ощутила, — едкий, удушливый запах гари. — Бабушка, пожар! Оладьи. Она совсем о них забыла. На сковороде лежали не аппетитные блинчики, а два угольно-чёрных, дымящихся диска. Без лишних слов, на автомате, она схватила раскалённую сковороду и швырнула её в раковину, с облегчением услышав шипение и увидев клубы пара. Они стояли и смотрели друг на друга — она, опёршись о столешницу с трясущимися руками, он — с широко раскрытыми от испуга глазами. Будто они только что совместными усилиями предотвратили катастрофу планетарного масштаба. И тогда, ловя дыхание, Марго выдохнула предложение, в котором слышалось и желание загладить вину, и потребность сбежать из этого дома, пахнущего ошибками и воспоминаниями. —Знаешь что... Не хочешь съездить со мной в моё кафе? Позавтракаем там. Дин, всё ещё под впечатлением от мини-пожара, лишь энергично закивал. Поездка заняла не больше пятнадцати минут. Когда они добрались, Дин впорхнул в кафе первым — он знал это место как свои пять пальцев и бывал здесь не раз. И не зря: здесь царила та самая, неуловимая атмосфера уюта, которую не купишь за деньги. Вкусная еда, приглушённый гул голосов, аромат свежесваренного кофе и — что уж греха таить — несколько милых официанток. Дин устроился за своим любимым столиком у окна и принялся терпеливо ждать. Вскоре к нему подошла Марго, неся два подола с идеально приготовленными завтраками — тем, что она сама не смогла подарить ему утром. — Извини, что дома получился такой... фейерверк, — с виноватой улыбкой произнесла она, садясь напротив. —Да забей, бабуль... — Дин тут же поймал себя на слове и исправился, чуть покраснев: — То есть, Марго. И пока внук с аппетитом уплетал еду, Марго отодвинула свою тарелку. Её взгляд, скользнув по знакомым стенам, утратил фокус. Шум кафе отдалился, превратившись в монотонный гул, и её снова, неумолимо, как водоворот, потянуло на дно воспоминаний...

***

С момента той ночи прошло несколько дней, но для Марго время застыло. На работе она была не в своей тарелке — её тело находилось на кухне, но разум оставался в его спальне. Она тогда сказала Уильяму, что всё в порядке, но внутри у неё бушевал настоящий шторм. Стыда не было. Было другое — навязчивое, горячее желание, требовавшее повторения. Воспоминания всплывали обрывками, но каждый образ был отточен до болезненной чёткости: шершавая поверхность его ладонь, которые могли быть грубыми, оказались такимм невыносимо нежными; его вкус — смесь дорогого виски и чего-то неуловимого, только его; и да, что уж греха таить, его мужская твердость и полнота, оставившие в ней ощущение, которое она не могла забыть. Прикусив губу до боли, она попыталась сосредоточиться на пицце, но её руки действовали на автомате. Разум был в другом месте. Она забыла про соус, и голая основа с начинкой отправилась в раскалённую печь. Внезапно дверь на кухню распахнулась. В проёме стоял Уильям. Его взгляд мгновенно нашёл её, а голос прозвучал сухо и официально, без намёка на ту ночь: —Марго, будь добра, зайди ко мне в кабинет. Не дав ей и секунды на ответ, он развернулся и исчез. Сердце Марго ёкнуло. Отставив в сторону скалку, она на ходу бросила младшему повару: «За главного!» — и почти побежала в сторону его кабинета, по спине бежали мурашки — от страха или предвкушения, она и сама не знала. Она почти бегом преодолела коридор и, сдерживая дыхание, постучала в дверь его кабинета. —Войди. Уильям сидел за столом, погружённый в бумаги. При её появлении он резко, почти по-виновному, отложил их в сторону и поправил галстук — бессознательный жест, выдававший его нервозность. —В общем... Насчёт того, что было между нами, — начал он, стараясь говорить деловым тоном. Марго замерла у двери, слушая, нервно перебирая пальцами свою косу. —Я подумал... Может, сходим сегодня в кино? После работы. Её лицо озарила такая яркая, безудержная улыбка, что скрыть её было невозможно. —Конечно! — воскликнула она. — Как раз пару дней назад вышел один ужастик, все о нём говорят. Сходим? —Хм... — он снова потянулся к галстуку, но в этот раз в его глазах мелькнула тень уступчивости. — Ладно, на этот раз можно и на хоррор. Не в силах сдержать порыв, Марго стрелой подлетела к столу и обняла его. Уильям коротко усмехнулся, его руки инстинктивно обхватили её талию в ответ. На секунду это было нежное, почти невинное объятие. Но затем Марго резко перешла черту: её губы обжигающе прикоснулись к его шее, а всё тело тяжело и выразительно опустилось к нему на колени. —Марго, что ты... — он попытался мягко отстранить её. — Это не самое подходящее место. —Да плевать я хотела, — прошептала она ему в ухо томным, влажным шёпотом, её пальцы уже развязывали узел галстука. — Ты даже не представляешь, как я тебя хочу. Я сходила с ума все эти дни. Скучала... Особенно по твоему одеколону. Уильям попытался что-то возразить, но её ладонь уже скользнула к пряжке его ремня, а губы снова нашли его губы, намеренно глуша любые попытки протеста. И в глубине души у него мелькнул предательский вопрос: а стоит ли вообще сопротивляться? Марго скользнула под стол, её движения были быстрыми и решительными. Когда её пальцы потянулись к его поясу, Уильям замер. Внутри него боролись последние остатки здравого смысла и всёпоглощающая волна желания. Здравый смысл проиграл, не успев даже крикнуть. Он не остановил её. Его возбуждение было мучительным и очевидным, и дело было не только в физической реакции. Это была капитуляция всей его защитной системы. Марго обхватила его член губами, и её язык совершил такое мастерное, такое точное движение, что Уильям резко вдохнул, а его рука инстинктивно вцепилась в край стола. Приглушённый стон вырвался наружу, и даже прижатая ко рту ладонь не смогла его скрыть. — Ох... — это был его не стон удовольствия, а звук поражения. —Ты такой... чувствительный, — её голос прозвучал приглушённо и торжествующе. И когда она продолжила, мир для Уильяма Афтона сузился до влажного жара её рта, до этого унизительного и освобождающего падения. Уильям Афтон, человек, выстроивший вокруг себя неприступную крепость из улыбок и ледяного самообладания, рухнул. Он, всегда всё контролирующий, отныне был контролируем. И в этом падении, среди бумаг и деловых отчётов, он с ужасом и восторгом осознавал, что больше не хочет сопротивляться. — Извини, что без стука, — голос Скотта прозвучал ещё за дверью, которая тут же распахнулась. Он сделал пару шагов в кабинет, поправляя очки, и замер, как вкопанный. Уильям сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Его лицо было залито краской, волосы растрёпаны, а взгляд выражал такую панику и смущение, что Скотт понял — он явно прервал не совещание. И тут из-под стола, словно джинн из бутылки, появилась Марго. Её щёки пылали, волосы выбились из некогда аккуратной косы, а глаза были круглыми от ужаса. — А... — Скотт беспомощно пошевелил губами, пытаясь издать хоть какой-то звук. Слова застряли у него в горле. Наконец, собрав волю в кулак, он выдавил: — В... в следующий раз буду стучать. И... я никому не скажу. С этими словами он развернулся и буквально выпорхнул из кабинета, притворив дверь с таким благоговейным ужасом, будто закрывал склеп. В наступившей тишине Уильям и Марго молча отстранились друг от друга, их движения были резкими и поспешными. Он застёгивал ремень, она поправляла форму, пытаясь придать волосам вид. —Какой кошмар... — прошипел Уильям, нервно закусывая губу. — Так, Марго. Больше никакой... спонтанности на работе. Ясно? —Да, — быстро согласилась она, уже направляясь к выходу и не глядя на него. — Я... я на кухню. Увидимся вечером. Дверь за ней закрылась. Уильям резко подошёл к окну, распахнул его и, достав сигарету, закурил с такой жадностью, будто это был его первый глоток воздуха. Едва он успел выдохнуть первую струйку дыма, как в дверь снова постучали — на этот раз робко, оговоренно. — Войди, — буркнул Уильям, не оборачиваясь. В кабинет снова заглянул Скотт. —И... давно это у тебя с ней? — осторожно поинтересовался он, не в силах сдержать любопытство. —Ты ведь по делу пришёл, верно? — ледяной тон Уильяма ясно дал понять, что эта тема закрыта. Он с силой потушил недокуренную сигарету и захлопнул окно. —Ага. Точно. По делу, — Скотт поспешно кивнул, переключаясь на официальный тон. — Я насчёт тех кандидатов, что могут заменить Генри...

***

Когда Дин и Марго вернулись домой, первым делом он уселся напротив бабушки и посмотрел на неё умоляющим взглядом. —Продолжишь? Маргарет молча смотрела в окно несколько секунд, а затем кивнула. Пришло время. —После того, как я спасла Уильяма от него самого на той крыше... мы стали близки. Но это продлилось недолго. Всего три месяца. —Стой, — Дин удивлённо посмотрел на неё. — Ты... встречалась с убийцей? Марго резко вдохнула, и её глаза на мгновение вспыхнули гневом. Но она сдержалась, лишь сжав кулаки на коленях. —Он тогда не был убийцей, — её голос прозвучал тихо, но с железной убеждённостью. — Он был сломленным человеком, который кричал о помощи без единого слова. Но, внук, запомни: помочь можно только тому, кто хочет, чтобы ему помогли. —А он... не хотел? — тихо спросил Дин. —Нет, — это слово прозвучало как приговор, тяжёлый и окончательный. Марго тяжело вздохнула, прежде чем продолжить. — Первый месяц был... идеальным. Мы были как в кино. Да, он был старше меня на двадцать лет, но для нас это не значило ровным счётом ничего. —А как прадедушка Бен отреагировал? — полюбопытствовал Дин. —Скрипел зубами, но в дела мои не лез. — В её голосе послышалась горькая нота. — Жаль. Лучше бы вмешался... —А Майкл? —Он меня возненавидел с первой же секунды. Прямо в лицо Уильяму сказал, что тот предал память их матери. Это ранило его глубоко. Майкла можно понять... но он был не прав. Хотя, — она покачала головой, — кто я такая, чтобы его судить? Я даже попыталась с ним подружиться, несмотря на всё, что он мне прежде устроил. Ты же помнишь ту историю? —Как же, — кивнул Дин. —Вот. Я на свои деньги купила ему радиоуправляемый вертолёт, о котором он так мечтал. После этого он стал относиться ко мне чуть теплее, но недоверие никуда не делось. А потом начался второй месяц... Марго замолчала, её взгляд стал отрешенным. —Мы начали ссориться. Сначала из-за мелочей. Но потом... всё всегда возвращалось к Майклу. Уильям был на нём просто зациклен. А я... я пыталась защитить мальчика, и это бесило Уильяма ещё сильнее. А потом... настал третий месяц. Она замолчала, и в тишине комнаты невысказанное висело тяжелее любых слов.

***

Крик Уильяма был нечеловеческим — похожим на рёв раненого зверя, внезапно пронзившим тишину дома. Марго, находившаяся в спальне, выбежала в коридор и застыла на пороге гостиной. Картина была ужасной. На полу лежала разбитая фоторамка — та самая, с последней фотографией Джозефа с матерью. Майкл, бледный и дрожащий, пытался собрать осколки, а его пальцы были исцарапаны в кровь. Алые капли падали на улыбающиеся лица на фотографии, и, казалось, именно это свело Уильяма с ума. — Я тебя ненавижу! — его голос хрипел от ярости. Он нависал над сыном. — Ты и после смерти не даёшь им покоя! Я готов убить ттебя за это прямо сейчас! Майкл, заливаясь слезами, пытался что-то сказать, но его слова тонули в родительском гневе. И снова, как щит, между ними встала Марго. — Уильям, хватит! Он не хотел! Ты же это понимаешь! —Отойди! — зарычал он, его глаза были пусты и дики. —Нет! Я не позволю тебе... Она не успела договорить. Его рука, та самая, что нежно касалась её лица всего несколько часов назад, со всей силы обрушилась на её щёку. Удар был настолько сильным, что она не удержала равновесия и рухнула на пол. В этой тишине, нарушаемой лишь её собственным звоном в ушах и сдавленными рыданиями Майкла, для Марго всё закончилось. Она не кричала, не плакала. Когда жгучая боль на щеке сменилась ледяным онемением, она молча поднялась. Её взгляд, пустой и отрешённый, скользнул по Уильяму, и этого было достаточно. С неё хватит. Она устала. Афтон, придя в себя, пытался умолять, хватал её за руки, но её молчание было прочнее любых слов. Она вырвалась и вышла за дверь. Идя по улице, с лицом, мокрым от слёз, она наконец поняла. Между ними не было любви. Было влечение, страсть, болезненная зависимость — всё, что угодно, но не то чистое чувство, что заставляет прощать и оставаться. Отец не стал читать нотаций. Он просто обнял её, дал выплакаться и сказал: «Жизнь — она разная бывает». В этом не было осуждения, лишь тихая грусть. Кто-то, как Марго, учится на своих ошибках и, зализывая раны, идёт дальше. Кто-то — нет. А кто-то избирает иной путь, методично стирая в своей душе всё доброе и светлое, что в ней когда-то было. И когда, спустя время, маленькая девочка по имени Шарлотта не смогла попасть в пицерерию в свой день рождения, именно в тот миг окончательно умер человек и родился кошмар, что на десятилетия поселился в аниматронных оболочках.