Боль

      Дин смотрел на бабушку, и впервые за весь рассказ он увидел в её глазах не просто грусть, а неподельный, взрослый ужас, глубоко запрятанный, но всё ещё живой. Он молча подошёл и взял её руку — ту самую, что когда-то пыталась удержать Уильяма от падения. Марго вздрогнула, но не отдернула ладонь. Её пальцы сжались в ответ, цепляясь за это тепло, как за якорь. — Марго... — тихо сказал он. — Ты можешь на этом закончить. Он был ещё ребёнком, но в этой фразе была вся серьёзность и жалость, не по годам ему свойственная. Марго посмотрела на него — и в её взгляде, сквозь пелену воспоминаний, пробилась гордость. Гордость за него. Но она лишь покачала головой. — Я обещала. Значит, нужно рассказать до конца, — её голос был твёрдым, но усталым. — Я... постараюсь упустить самое страшное. Чтобы тебе не было так тяжело. Дин молча кивнул и вернулся на своё место. Марго тяжело опустилась рядом, и тишина в комнате снова стала тягучей и зловещей. — Несмотря ни на что... я продолжила работать там, — она начала, глядя в пустоту. — Мне было тошно от одной мысли, что я могу его увидеть. Но я делала вид, что все хорошо. Для всех мы были просто начальником и сотрудницей. Но он пытался... вернуть всё. Извинялся, искал встреч... Но я стояла на своём. Я не могла простить тот удар... Её рука сама потянулась к щеке, и пальцы легонько коснулись кожи, будто и спустя десятилетия она чувствовала отзвук той боли — не физической, а куда более глубокой. — ...И, кажется, до сих пор не могу. А теперь... теперь будет самое неприятное. У Чарли, дочери Генри, был день рождения. Генри, по старой памяти, попросил Уильяма устроить для неё праздник. Тот дал добро. А я в тот день... не работала.

***

— Так, вроде, всё... — пробормотал Скотт, подходя к главному входу. Он повернул ключ, щёлкнул замком и потянул дверь на себя, отсекая шумный, праздничный мир пиццерии от холодной, промозглой улицы. Праздник был частным, и лишние люди были ни к чему. Скотт удалился, не обращая внимания на кучку детей, столпившихся у новой диковинки. Марионетка. Последнее творение Генри Эмили, его лебединая песня перед уходом. Её предназначение было простым и добрым — раздавать подарки. Но в её застывшей маске и вытянутом силуэте было что-то... неестественное. За стенами заведения разыгралась настоящая стихия. Дождь, не утихавший с самого утра, хлестал по асфальту стеной, а ледяной ветер поздней осени выл в проводах. В такую погоду единственным спасением было оставаться под крышей. Именно поэтому никто не заметил, как маленькая Чарли на несколько секунд выскользнула за дверь. Ей нужно было просто добежать до папиной машины и забрать оттуда старого плюшевого Бонни — без него праздник был не в праздник. Но дверца машины не поддалась. А когда она, промокшая и продрогшая, вернулась обратно и потянула на себя массивную дверь пиццерии, та не поддалась. Замок, повёрнутый Скоттом, щёлкнул уже с другой стороны. Девочка подбежала к окну, принялась стучать по мокрому стеклу, её маленькие ладони отчаянно били по нему, чтобы привлечь чьё-нибудь внимание. Из праздничного зала к окну подошли несколько детей. Но вместо того чтобы позвать на помощь, они, увидев промокшую, плачущую фигурку снаружи, засмеялись. Вскоре их отвлекло выступление аниматроников, и они отошли, оставив её в одиночестве. Марионетка, запертая в своей коробке, беспомощно наблюдала за происходящим. Подарки, оставленные на крышке, не давали ей выбраться. История, казалось, повторялась... И тут к Чарли подошёл Уильям. Он был в длинном плаще и шляпе, с которых стекали струйки воды. —Что ты тут делаешь одна, Чарли? — спросил он, и в его голосе звучала фальшивая нота удивления. —Дядя Уил! — всхлипнула она, вся продрогшая и трясущаяся. — Дверь закрыли! Я не могу попасть внутрь! —Вот чёрт... — он сокрушённо покачал головой. — Я не взял с собой ключей. Ладно, не плачь. Пойдём, я проведу тебя к моей машине. Посидишь там, пока не закончится дождь, хорошо? Он протянул ей руку. И она, видя в нём знакомое лицо, друга отца, доверилась. Её маленькая, холодная ладонь легла в его большую руку. И они пошли. Но Уильям повёл её не в сторону парковки, а вглубь тёмного, залитого дождём переулка, куда не доносились ни музыка, ни детский смех. — Дядя Афтон? — Чарли осмотрелась, её взгляд скользнул по залитому дождём асфальту, мусорным бакам и грязным стенам переулка. Они были сбоку от пиццерии, в том самом месте, куда выносили отходы. — Где ваша машина? Уильям не ответил. Он просто разжал пальцы, и её маленькая рука беспомощно опустилась. Она посмотрела на него снизу вверх, но под полями шляпы его лицо было скрыто тенью. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда его рука с ножом совершила короткое, молниеносное движение. Удар в живот. Девочка сначала не поняла. Она отшатнулась, ощутив странный, глубокий холод внутри. Её пальцы наткнулись на что-то мокрое и тёплое на одежде. Она посмотрела на ладонь и увидела кровь. Осознание пришло не с болью, а с оглушительным шоком. Её глаза, полные непонимания и доверчивого ужаса, начали терять блеск. Одного удара хватило, чтобы её тело, лишившись сил, мягко осело на мокрый асфальт. Одного удара хватило, чтобы оборвать жизнь, оставив её умирать в одиночестве, в холодном переулке, в мучительном вопросе: за что? Уильям развернулся и быстрым шагом ушёл, не оглядываясь. Нож он забрал с собой. Улик не осталось. "Садись за руль. Заведи двигатель. Езжай." Он ехал по мокрым улицам, не видя дороги. На его кожаных перчатках осталась чужая кровь. Вскоре он резко свернул на пустынную просёлочную дорогу и замер на обочине, заглушив мотор. Тишина. Леденящий ужас в его глазах, начал медленно кипеть и преобразовываться. Тихое покашливание сорвалось с его губ, затем — ещё одно. А потом его тело содрогнулось от оглушительного, животного хохота. В этом смехе не было ни радости, ни отчаяния. Это был хохот триумфа, освобождения и абсолютного, бесповоротного безумия, наконец вырвавшегося на свободу. В ту ночь, на пустынной дороге, Уильям Афтон окончательно "умер". А его "труп" за рулём «Кадиллака» покинуло нечто новое — Фиолетовый Человек.

***

— Её нашли на следующее утро, — голос Марго стал глухим и безжизненным, она смотрела в стену, а её пальцы бессознательно переплетались и снова расплетались. — А рядом... лежала Марионетка. Она на мгновение замолчала, пытаясь собраться с мыслями, подобрать слова, которые не ранят детскую психику. — Как она выбралась из своей коробки, будучи прикованной к пружинам... я не знаю. Никто не знает. Это было... неестественно. Она рискнула взглянуть на внука. На его лице застыла гремучая смесь — неподельный ужас и, под ним, жадное, почти болезненное любопытство. Он не хотел останавливаться. Он хотел знать всё. И Марго, смирившись с этой тяжелой ношей, продолжила. — Уильям был там. С самого утра. Он успокаивал Генри... Обнимал его, говорил слова поддержки. — Её губы искривились в горькой гримасе. — Никто не знал. Никто. А потом... потом стало только хуже.

***

1986 год. В пиццерии царила атмосфера, которую нельзя было назвать иначе как инсценировкой. Под яркими гирляндами и заливистой музыкой скрывался липкий, всепроникающий страх. Все делали вид, что всё в порядке — но их глаза постоянно метались по залу, выискивая что-то... или кого-то. Компания изо всех сил пыталась заткнуть рты сотрудникам, но остановить шепоток в городе было невозможно. Пропали дети. Четверо. Их тела так и не нашли, а по Харрикейну поползли ядовитые слухи: будто бы кто-то из сотрудников использует тот самый золотой костюм, чтобы... убивать детей. Старые работники, помнившие и «Укус 83-го», и уход Генри, жили как на иголках. Но самое ужасное, самое непреодолимое было другое. От аниматроников начало вонять. Сначала это был едва уловимый запах, будто крыса померла или пропала еда. Но с каждой неделей он становился всё гуще, всё тяжелее. Теперь это была вонь гниющего мяса, пропитавшая их плюшевую обшивку и фетровые костюмы насквозь. Механики разводили руками, вентиляцию проверяли снова и снова. Ничего не помогало. Железные гробы на сцене медленно, но верно начинали источать запах смерти.       Марго попросила воспользоваться рабочим телефоном в кабинете Скотта, и тот, кивнув, ненадолго вышел, оставив её наедине с аппаратом. — Да, пап. Слушай, я... — она говорила тихо, её пальцы нервно теребили шнур. На её лице отразилась внутренняя борьба. — Ты уверен?.. Хорошо. Ладно. Тогда я завтра напишу заявление. Да... Думаю, ты прав. Дома обсудим подробнее. Пока. Она положила трубку, ощущая странную смесь облегчения и тоски, обернулась — и вздрогнула, ее сердце замерло на секунду. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял Уильям Афтон. Он изменился. Вернулся к тому облику, который она когда-то знала: безупречно одетый, с лёгкой улыбкой на губах, в его позе читалась расслабленная уверенность. Казалось, он стряхнул с себя всю тяжесть последних лет — смерть жены и сына, уход Генри. Будто этот кошмар был просто дурным сном, который он благополучно забыл. Самое пугающее было в том, что эта перемена казалась искренней. Он снова проводил время с Майклом, и та злоба, что копилась между ними, будто испарилась. Для Майкла, потерявшего так много, это примирение с отцом, должно быть, было лучиком света и надежды. И именно это делало Уильяма по-настоящему чудовищным. — Мисс Робби, — его голос прозвучал ровно и вежливо, но в кабинете повисла тяжёлая тишина. — Я правильно расслышал? Вы хотите уволиться? Марго на мгновение задумалась о лжи, но тут же отбросила эту мысль. Это было бы бессмысленно. Она встретилась с ним взглядом — твёрдым и решительным — и кивнула. —Да. Я уезжаю в другой город. Простите, мистер Афтон, но мне нужно двигаться дальше. Я принесу заявление... сегодня. Она сделала шаг к выходу, но он мягко, почти изящно, преградил ей путь. Его улыбка не дрогнула, но в её изгибе появилось нечто неправильное, стеклянное и пустое. От этого взгляда у Марго в горле встал ком. —Какая жалость, мисс Робби, — прошипел он, и его голос внезапно потерял всякую теплоту, став тихим и плоским, как лезвие. — Что ж, не смею вас отговаривать. Он сделал театральный жест, пропуская её. Но в тот миг, когда она попыталась проскользнуть мимо, его рука со скоростью змеи впилась в её запястье. Он с силой втянул её обратно в кабинет, резко прижал к стене, и её голова с глухим стуком ударилась о стену. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание. В его глазах бушевала буря — паранойя, ярость и холодная, расчётливая жестокость. Она уходит. Как Генри. Все они уходят, предают его. Почему он должен позволять им уходить безнаказанно? Почему бы не сделать с ней то же, что и с детьми? Или... даже хуже? — Отпусти меня! — её голос дрожал от ярости и страха. — Или я... —Твой папаша тебе ничем не поможет, — он говорил тихо, почти ласково, но каждое слово было отточенным клинком. — Меня прикроет компания. Потому что я для них ценнее, чем ты, Марго. Понимаешь? Я — фундамент. А ты всего лишь поварешка. Он разжал пальцы, и она едва удержалась на ногах. Затем он нежно, почти отечески, потрепал её по голове, как раньше, в те дни, что теперь казались ей сном. — Зайдёшь ко мне, да? — он уже стоял в дверях, и его улыбка снова была идеальной. — Обсудим твоё увольнение, зайчонок. И он вышел, оставив её одну в комнате, дрожащую от унижения, ярости и леденящего ужаса. Однако все внутри кипело, ей не хотелось признавать в том, что он по сути прав... И пусть он был прав, и пусть каждое его слово впивалось в неё, как крюк, оставляя внутри лишь ледяную, съёжившуюся пустоту, — этот момент стал последней каплей. Он не просто напугал её. Он осквернил саму память о том, что между ними было. И теперь оставаться здесь, дышать с ним одним воздухом, она не могла. И ее решение было окончательным и без поворотным.       В пиццерии было непривычно тихо. Полиция, всё чаще наведывавшаяся из-за жалоб на вонищу и «странные выделения» из аниматроников, на этот раз получила официальное разрешение на проверку. Для вскрытия выбрали Фредди. Бурый медведь неподвижно возлежал на рабочем столе, его стеклянный взгляд был устремлён в пустоту, а пластиковая улыбка казалась ещё более жуткой в свете флуоресцентных ламп. Офицеры внимательно наблюдали, как механик, бледный и вспотевший, следовал инструкции, которую он недавно посмотрел: нажать пару скрытых кнопок, чтобы получить доступ к эндоскелету. Скотт стоял неподалёку, скрестив руки, и пристально следил за процессом, стараясь не морщиться от неприятного запаха. К ним подошла Марго, заинтересованная происходящим. —Тебе тут нельзя быть, — буркнул Скотт, бросая на неё раздражённый взгляд, но не став её прогонять. Слишком уж всё было серьёзно. —Ой, заткнись, — отмахнулась она. — Держи. Отнеси Афтону. Она протянула ему лист. Скотт взял его и, быстро пробежавшись глазами по тексту заявления об увольнении, странно смягчился. —Так значит, это правда? Плохо... что ты нас покидаешь. —Плохо? — удивилась Марго. — Я думала, ты будешь рад. —Ну... Ты хороший сотрудник. Отличный повар. Жаль, что я этого раньше не ценил, — он признал это с неохотой, но искренне. —О, даже так? Ну... — Марго резко поморщилась, зажимая нос пальцами. — Чем это так... Когда механик снял грудную панель, мир для него не просто «поделился на до и после» — он рухнул. Он отшатнулся так резко, что едва не упал, зажимая ладонью рот, чтобы сдержать рвотный спазм. Полицейские замерли. Более опытный офицер, увидев содержимое, медленно, с почти ритуальной скорбью, снял фуражку. Его напарник, новичок, не выдержал. Он, не сказав ни слова, пулей вылетел из мастерской, и вскоре из коридора донёсься звук его мучительной рвоты. Скотт, видевший последствия пружинных замков, думал, что привык к ужасу. Но это... это было за гранью. Его взгляд застыл в немом оцепенении. Марго, стоявшая рядом, не издала ни звука. Её глаза закатились, колени подкосились, и она без сознания рухнула на пол, став ещё одной жертвой этого открытия, пусть и не физической. Внутри, причудливо сплетённый с эндоскелетом, находился ребёнок. Кровь, в перемешку с трупной жидкостью стекала по оставшемуся корпосу аниматроника. Были видны некоторые органы. Останки были в ужасающем состоянии разложения, а то, что осталось от лица, застыло в немой гримасе первобытного ужаса и агонии. Запах, теперь ничем не сдерживаемый, ударил с новой, невыносимой силой. — Похоже, — голос старшего офицера был хриплым, но невероятно собранным, — мы нашли одного из пропавших. — Он поднёс к губам рацию. Его слова были кратки и безжалостны: — Всем группам. Мы нашли то, что искали. И теперь знаем, где искать остальных.

***

Марго, увлечённая потоком кошмарных воспоминаний, забыла, что перед ней не равный ей слушатель, а ребёнок. Она выложила ему всё — каждый ужасающий образ, вплоть до той секунды, когда сознание покинуло её. И когда она замолчала, запыхавшись, то увидела результат. Лицо Дина было искажено чистым, неподдельным ужасом. Ее история, начинавшаяся как простая семейная сага, превратилась в настоящий кошмар, в который он теперь был погружён с головой. — Хватит! — его голос сорвался на визгливый, детский фальцет. — Я... я больше не хочу! Марго, уже собравшаяся продолжить, вздрогнула и резко замолчала, будто её окатили ледяной водой. Она наконец увидела его — не благодарного слушателя, а перепуганного мальчика. —Прости, внук, — её голос стал тихим и виноватым. — Ты... в порядке? —Нет! Он вскочил с места, как ошпаренный, и пулей вылетел из комнаты. Через мгновение с верхнего этажа донёсся оглушительный хлопок захлопнутой двери. Дин зарылся с головой под одеяло, по-детски веря, что этот тонкий барьер сможет защитить его от монстров, которых теперь породило его собственное воображение. Несуществующие, но оттого не менее жуткие образы всплывали в его голове. Труп ребёнка, сплетённый с проводами и металлом — картина, которую он никогда не видел, но которую его мозг дорисовал с пугающей чёткостью, — не давала ему покоя. Дин точно не уснёт сегодня. Вот она — плата за любопытство. И вот она — боль, которую ты не чувствуешь кожей, но которая сидит глубоко внутри, холодным, тяжёлым камнем, не дающим дышать.