Глава 5. Память

      «…В нашей историографии, данный период получил наименование «Годы слёз» — и это, пожалуй, наиболее точное обозначение шести лет, в течение которых механизмы репрессий, насилия и социальной инженерии в орденских землях были приведены в действие с почти индустриальной точностью. Исходным толчком к событиям, приведшим к формированию нового государственного порядка, стала гражданская война 7206–7208 г. (Здесь и далее — используется официальный календарь Ордена, перевод дат во Всеобщий календарь будет приведен в приложении).       Освобождение Пале-Рояль в 7200 г. силами Фракции прогрессистов во главе с госпожой Друэллой и последовавшее за этим объявление патриархом Ордена, Пием VII, "Всеобщей священной войны", привело к формированию многочисленного крестоносного воинства, состоявшего преимущественно из представителей незнатных сословий орденского общества. В ходе войны 7200-7212 годов, накопившиеся социальные проблемы и неудовлетворенность общества, многократно усилились, чем воспользовался неизвестный до войны странствующий монах-аскет, Иосиф Вюрстбургский, распространяя крайне радикальную форму религиозного культа Всевышней.       В 7206 году, последователи Иосифа, составлявшие к тому моменту не менее двух третей всего воинства, откололись и повернули на запад, намереваясь пройтись "походом справедливости" по всем землям Ордена и дойти до Уэльспе. Так началась гражданская война.       Победа радикального крыла крестоносного воинства во главе с Иосифом, ознаменовала собой не только смену власти, но и начало одного из самых трагических периодов в истории отношений между людьми и мамоно. Эдикт «О полном истреблении врагов рода человеческого» (7208 г.) стал юридическим основанием для развертывания масштабной карательной кампании, направленной против как самих мамоно, так и всех, кого заподозрили в сочувствии или сотрудничестве с ними. В сочетании с эдиктом «О церковном судопроизводстве», которым была фактически возрождена и институционализирована Инквизиция, он дал старт волне насилия, охватившей всю территорию Ордена.       Точное число жертв установить, как и следовало ожидать, не представляется возможным: источники противоречат друг другу, а многие документы были уничтожены или засекречены. Современные оценки варьируются от шестисот тысяч до восьми миллионов погибших — как среди мамоно, так и среди людей, обвинённых в симпатии к ним. Особенно жестоко преследовались те, кто ранее занимал административные должности в оккупированных землях, а также представители религиозных меньшинств и пацифистских движений.       В регионах, где население было тесно связано с мамоно (например, в южных равнинных провинциях или прибрежных архипелагах), целые деревни и даже города исчезали с карты. Ранее автономные государства, не пожелавшие открыто поддержать радикалов, были лишены статуса и включены в состав Ордена как управляемые извне провинции. Их прежние правители были казнены, сосланы или исчезли бесследно.              Примечательно, что даже спустя столетие вопрос о Годах слёз остаётся предметом ожесточённых дискуссий. В школьных учебниках Ордена, данный период описывают как «великую компанию очищения ради спасения Веры», в то время как в современном учебнике новейшей истории для высшей школы — как геноцид беспрецедентной жестокости.       В нашем научном сообществе преобладает консенсус, что Годы слёз не были ни аномалией, ни стихийным порывом ярости — но логическим следствием внедрения идеологии, построенной на абсолютной нетерпимости, сакрализации насилия и идее коллективной вины.       Мы обязаны помнить. Не только из уважения к жертвам, но и для того, чтобы подобное не повторилось вновь — ни в какой форме, ни под каким флагом».

      — Выдержка из статьи "Годы слёз: демографическая и социальная цена догматического радикализма (7208–7214 гг.)", проф. Аделинн Мерсье, д-р ист. наук, кафедра новейшей истории, Королевский университет Пале-Рояль

      Джон Эдвард Фуллер ненавидел лестницы.       Когда возраст перевалил за шестой десяток, армейская привычка есть сколько влезет отозвалась животом, боками и тяжелой одышкой. Травмы, когда-то стойко игнорируемые, теперь заставляли скрипеть зубами от боли.       Проклятое колено. Проклятая поясница. Проклятое сердце — старое и уставшее.       А теперь — вернувшаяся молодость. Сильное тело, медные волосы, выносливость, как в двадцать. Две дюжины ступеней? Пустяки. Теперь — просто ступени.       В отличие от всего остального.       Он огляделся. Вазы с искаженной демонической маной растениями. Лозунги на лескатийском. Разнообразные картины, в основном с рогатыми и крылатыми тварями. Одна из них — копия работы Франсуа Лизье, с рассветом над Пале-Рояль.       Иронично. В демоническом царстве рассветов не бывает. Алый лунный свет лился сквозь окна, заливая лица конвоиров.       Главный директорат разведки. Вот кто стоял за его падением.       Он снова поднимался в кабинет — на очередную беседу. Снова — на эшафот. Конвоиры заняли позиции у дверей. Дубовая створка открылась.       Знакомый кабинет. Небольшой, обставленный почти по-домашнему.       — Присаживайтесь, — к столу подвинули обитое кожей кресло.       — Без тебя знаю, что делать, — буркнул он.       — Всенепременно. Угоститесь, мсье? — суккуба подвинула хрустальную конфетницу, достала леденец и закинула в рот. — Может, чаю?       — Если у вас только свинцовой конфетки к нему не найдется, — буркнул он, скрестив руки на груди.       — Боюсь, не найдётся... но для вас поищем, — с улыбкой ответила она, закидывая одну длинную, смуглую ногу на другую.       Смотреть на её ухмылку было противно.       Он отвёл взгляд, дал ему блуждать по кабинету.       Ковёр. Изящная мебель. Полки, заваленные хламом. Миска с молоком в углу. И снова эта проклятая картина — капитуляция крестоносцев под Пале-Рояль. Ряды воинов, мужественных, но склонившихся, и впереди них — Гийом де Гюре, последний маршал Лескатии, протягивающий свой меч рукоятью вперёд, Друэлле.       Очередное оскорбление.       — Ты так и не сняла эту мерзость, — тихо сказал он. Взгляд упал на свернувшуюся в клубок белую кошку на диване. Единственное нормальное существо в этом ненормальном месте. На неё он и будет смотреть.       — Я просто люблю живопись, — отозвалась она и по шороху ткани он понял, что суккуба пожала плечами. — Да и разве это плохая работа?       — Ты знаешь, о чём я. Это — унизительно.       — Что — «это»?       Он замолчал. Кулаки рефлекторно сжались. Можно было бы дотянуться через стол и ударить. Стереть с её прекрасного лица эту дьявольскую ухмылку.       Но он был маршалом. Честь всё ещё значила что-то.       — Эта сцена. Вы, монстры, сделали из нашего поражения икону. Де Гюре стоял до конца — за страну, за людей, а вы выставили его трагедию всем на обозрение. Фарс.       Она лишь молча подошла к картине. Провела пальцем по раме.       — Порой, маршал, сложить оружие — это тоже мужество.       Кошка всё так же спала. Живой комок тепла посреди чуждого мира.       — Сложить оружие… Вот после такого и появляются такие, как ты.       Суккуба тихо рассмеялась. Почти по-человечески.       — Вы почти правы, мсье. Только вот мой дед был из тех, кто сдаваться отказался.       Фуллер приподнял бровь.       — И?       — Он продолжил сражаться. Ушёл в родовой замок, где принял вызов от Хизорры, воительницы из пустыни... И проиграл. А потом женился на ней.       — Очаровательно, — пробурчал он. — Где он сейчас?       — Жив. Здоров. Растит виноград и розы. Пишет мемуары. Бабушка говорит, что его всё ещё нужно одёргивать, когда он начинает вещать о дисциплине и воинской чести за ужином.       Он вздохнул.       — Так закончилась история благородного рода. Не в славе, а… даже не знаю, в чём.       — А я знаю, — спокойно сказала она. — Его зовут Марк де Врис. А я — Ризолетта. Ризолетта де Врис.       Она прошла к столу, лязгая шпорами.       — Мы — не ошибка. Не конец. Мы — продолжение. Мир меняется. Хотите вы того или нет.       Маршал встретился с ней взглядом.       «Занятно», — подумала она. Гнева в его глазах больше не было — осталась только усталость. Горечь. Он всё ещё боролся, но конец этой борьбы был близок.       — Мир меняется, — хмыкнул он. — Катится в пекло, скорее.       Риза села на место и откинулась на спинку кресла.       Это была не первая их встреча. Формально, заниматься маршалом должен был кто-то рангом выше — и, время от времени, к делу подключалась её непосредственная начальница. Но большая часть работы лежала на ней. Рени погибла, исполняя этот план, и теперь Риза должна была довести дело до конца.       — Полагаю, сто лет назад тут думали то же самое, — сказала она. — Должно быть, людям казалось, что мир рушится и конец света не за горами. Но вот мы здесь. Победили голод. Болезни. Нищету…       А чего добился Орден?       Слова, которые не прозвучали вслух, но явно повисли в воздухе.       — Вы извратили это место. Это не та Лескатия, за которую сражался твой дед.       — Можно у него спросить, — суккуба снова пожала плечами. — Но вряд ли он тоскует по чуме и голодным бунтам. Жизнь стала лучше, как ни крути.       — Даже если и стала… Ну и что с того? Никто вас сюда не звал. Вы — захватчики.       — Осмелюсь заметить, что я здесь родилась. И мой род живет тут уже не первое столетие… Чего не скажешь о вас. Это ведь ваша армия ворвалась сюда, убивая и сжигая все на своем пути.       Маршал умолк.       Его триумф. Его провал.       Бойня, который не видел мир ни до, ни после.       — Не всем везёт, как вам, — наконец сказал он.       — Везёт? — удивилась Риза. — Это вы про что?       — Магия. Тела, не знающие болезни. Земля, дающая урожай круглый год. А у нас — только борьба. Отчаяние. Мы выжгли эту страну дотла и всё равно проиграли, а у вас — впереди вечность, чтобы победить.       Она кивнула про себя.       Он признал поражение. Еще один шаг.       — Вы ошибаетесь. За всё это мы заплатили. Кровью. Болью. Веками войны. И платим до сих пор. Вы называете это удачей? Быть мишенью? Всё, чего мы хотим — жить в мире, и даже этого нам не дают.       — Ты лжёшь. Я вижу, что вы делаете. Изучаете нас. Изобретаете оружие. Это так вы мира хотите? Вы только и ищите способ победить в войне, которую и начали. Хотели бы мира — исчезли бы, спрятались бы в Маккае, где вас бы никогда не достали. Но нет... Вы — причина наших страданий.       — А вы знаете, что такое страдание? — Ризолетта упёрлась щекой в кулак. — Нас вылепили из той же глины, что и вас, только вот нам отвели роль чудовищ в этом спектакле. А когда мы отказались быть ими, вы просто сделали вид, что ничего не изменилось. Даже не задумались, что мы такие же, как вы.       Она замолчала. Потом добавила тише:       — Я была здесь, когда ваша артиллерия ровняла город с землёй. Столетия истории, ставшие обломками под гусеницами ваших машин. Дети. Женщины. Мужчины. Десятки тысяч жертв. Скажите — мы хоть один ваш город сожгли? Или, может, вас пытали?       Фуллер тяжело выдохнул и бросил на неё утомлённый взгляд. Их разговор снова докатился до взаимных обвинений — но с каждым разом маршал перегорал всё быстрее.       — Это всё? Можно обратно в камеру?       — Еще нет. У меня две новости.       — Начинай с плохой.       — Обе хорошие. Первая — вам смягчают режим. Больше времени на свежем воздухе. Под охраной, но всё же.       — Понятно. Ослабили поводок. А вторая?       — А вторая... Хотите увидеться с внучкой?       Он резко поднял голову. Замер. Несколько секунд молча разглядывал Ризу, прежде чем глухо бросить:       — Нет у меня внуков.       — Правда? — она удивлённо подняла бровь. — А Аня вчера спрашивала, когда дедушка придет почитать ей сказку…       — Это ошибка моего сына. Пусть он и её воспитанием и занимается.       Риза на секунду отвела взгляд. Тень боли пробежала по ее лицу.       — Ваш сын… погиб. И невестка тоже. Примите мои соболезнования.       Он моргнул. Потом закрыл лицо руками. Вся поза — сжалась. Тело пробила дрожь.       — Как?.. Когда? — выдавил он с усилием.       — Инквизиция. Пытались расследовать вашу "смерть". Вышли на них. А дальше... Мне жаль.       Он хотел было бросить: «предателю — по заслугам» - но язык не повернулся. Маршал лишь тупо смотрел на Ризу, пытаясь осмыслить услышанное. А потом резко встал и развернулся.       — Уведите меня. Мы закончили.       — Джон-       — Довольно! — рявкнул он, голос сорвался в почти звериный рык. — Ни слова больше!       — Не лишайте девочку последнего, кто у неё остался!       Фуллер застыл. Всё тело снова пробила дрожь. Сердце сжалось, словно от удара. Его внучка — чудовище. Её мать — тоже. А сын?.. Предал его, ради них.       Он должен был бы радоваться, что мир избавился от этой грязи.       Должен был.       Но почему тогда ему так больно?       Фуллер стоял, сжимая и разжимая кулаки, как будто пытаясь выжать из себя эмоции.       — И что ты хочешь за это? — хрипло спросил он, не оборачиваясь.       — Ничего. Только чтобы вы пришли сегодня на одну церемонию. От вас не потребуется ничего, кроме как... быть там.       Он медленно повернул голову и бросил на нее мрачный взгляд. Затем коротко кивнул:       — Я подумаю.       Дубовая дверь мягко закрылась за спиной маршала. Риза дождалась, пока шаги конвоиров стихнут за порогом, и только тогда позволила себе выдохнуть. Тяжело. Почти срываясь. Сползла по спинке кресла, опускаясь глубже в сиденье. Рука машинально потянулась к виску, хотя боли не было.       — Ангельские сиськи... Ну и упрямый же он, — пробормотала она вслух.       В её голове всё должно было сложиться иначе. Старик должен был увидеть красоту и процветание Лескатии, восхититься тем городом, что он однажды пытался разрушить... И понять, что именно путь мира и сосуществования с мамоно привел страну к процветанию.       Но вместо этого он продолжал цепляться за старые предрассудки. Каждый их диалог был поединком, а каждое слово — пулей.       Как же сложно было заставить его увидеть в «монстрах» людей.       И всё же... прогресс был. Медленный. Почти незаметный. Но он был. Вода точит даже самые крепкие камни. Даже Джон Фуллер понимал язык добра — пусть и не сразу, неохотно.       Её ладонь скользнула вбок, пальцы нащупали край повязки и остановились на скрытом под ней рубце.       Может быть, её вера в то, что любой человек способен измениться — была не такой уж и наивной.       — Да уж... — Риза открыла столешницу и замерла, раздумывая. После такого ей отчаянно хотелось чего-нибудь выпить. На одну чашу весов легла недопитая бутылка красного полусладкого, на другую — пачка крепкого южного кофе. — Хм-м...       Вибрация в кармане кителя заставила её вздрогнуть. Чертыхнувшись сквозь зубы, она вытащила зеркальце и поднесла к лицу. Лёгкое касание кристалла в основании — и соединение установилось.       — Да! Что надо?!       — Что надо? Это ты так с матерью разговариваешь, Риза? — голос на том конце был полон шутливой укоризны.       — Ой... Мам? Привет. Да, извини...       — Ничего, — по поверхности зеркальца пробежала рябь, и вскоре на ней проступило знакомое лицо. Те же белоснежные волосы, те же алые глаза. Все та же улыбка, прятавшаяся в уголках губ и глаз. — Ты опять на работе? В выходной?       — Ага. Пришлось выйти. Ну а кто, если не я?       — Совсем себя не жалеешь, — вздохнула женщина, поправляя выбившуюся прядь. — Я же говорила - не затягивай с этим маршалом. Упрямые старики — это надолго.       — Он немного сдал. Уже не грубит каждый раз, когда открывает рот.       — Сдал, а ты, значит, нет, — мама покачала головой. — Ладно. Как поживаешь-то хоть, рыцарь?       — Ну... Да нормально. Не жалуюсь, в общем.       — Вот и врёшь. Вид у тебя — как у загнанной лошади. Ты хоть ела сегодня?       — Да ела, ела...       — Ага. И опять наверняка кофе вместо нормального обеда, — она прищурилась и пристально посмотрела куда-то в угол. — Это что у тебя там красное? Вино? Ризолетта, полдень же!       Риза закатила глаз, но все-таки невольно улыбнулась.       — Мам...       — Ну хорошо, хорошо. Ты взрослая девочка, знаю, — вздохнула женщина так, как умеют вздыхать только матери с непослушными дочерями. — А как там дела на личном фронте?       Вот и он. Тот самый вопрос, которого она боялась. Риза сжала губы и отвела взгляд в сторону.       — На личном фронте... На личном фронте все без перемен.       Хрупка тишина повисла на мгновение между ними. На другом конце зеркала мать понимающе кивнула и нежно произнесла:       — Ты просто работаешь слишком много, детка. Сердце тоже надо беречь... не только мир.       — Знаю, мам. Просто пока не до того.       — Ну смотри. А то однажды оглянешься — и всё, никого рядом. Даже кота.       — У меня вообще-то есть кот, — буркнула Риза, украдкой бросив взгляд на всё ещё мирно дремавшего на диване кота.       — О? Так ты всё-таки приютила того малыша?       — Уже полгода как, — ответила суккуба и тепло улыбнулась. — Ну не могла я его бросить. Особенно после того, как он объявился у меня на пороге — весь в грязи, насквозь мокрый и мяукал, как будто помирающий.       — Всё-таки ты у меня мягкосердечная, как ни крути, — с ласковой усмешкой сказала мать. — Хотя перед врагами умеешь притворяться суровой...       — Ага. Только кот-то разобрался сразу, — Риза снова взглянула на спящего питомца. — Теперь он тут главный.       Маленькое чудо уловило взгляд хозяйки. Кот открыл глаза, встал, потягиваясь, а потом спрыгнул на пол и бесшумно прошествовал к ней.       — Вот и он, кстати, — сказала Риза, поворачивая зеркальце так, чтобы в кадре оказался пушистый виновник. Тот удобно устроился у неё на коленях, сложив лапы и довольно урча.       — Требует свою дозу любви, — добавила она, скользя пальцами по мягкой шерстке между ушами. Кот прищурился от удовольствия и тихо фыркнул.       — Всё с тобой ясно, — усмехнулась мать. — Ты любишь кота, он любит тебя... Только вот ты у меня всё одна.       — Мам, не начинай...       — Я не начинаю, — мягко возразила женщина. — Просто не забывай, что быть сильной — это хорошо, но быть сильной вместе — лучше.       Риза промолчала, только прижала к себе кота, который тут же свернулся клубком на её коленях и закрыл глаза.       — Забавно. Помню, ты как-то крысу домой притащила и прятала её у себя в комнате. А мы с папой понять не могли, кто это по ночам скребется.       — Ну и крику тогда было, — усмехнулась суккуба. — А мне всего-то жалко эту бедолагу со сломанной лапкой стало.       — Жалко, говоришь... — с лёгкой иронией протянула мать. — А потом ты её ещё и в носке носила, будто в переноске.       — Потому что она мерзла, — Риза хмыкнула, поглаживая кота. — Да и уютно ей там было. Пряталась и выглядывала оттуда, как разведчик на задании.       — Ты всегда была такая, — вздохнула мать. — Всех спасти, всех приголубить. Даже диких зверей. Даже самых жестоких людей. Вечно хочешь видеть в других что-то хорошее.       Тёмный рыцарь чуть наклонила голову.       — Разве это плохо?       — Нет, девочка моя. Это прекрасно. Я горжусь тем, что вырастила такую дочь. Просто... Иногда я боюсь, что однажды ты пригреешь на груди ядовитую змею.       На это Ризе ответить было нечего. Её пальцы вновь невольно коснулись повязки. Она совершала ошибки как и все. Но подчас ей казалось, что судьба наказывает её за них особенно жестоко.       — У тебя наверное много работы, да? В общем... Не буду тебя больше отвлекать. Спасибо, что уделила внимание.       Риза машинально кивнула, поправляя зеркальце так, чтобы оно снова выхватывало её лицо.       — Люблю тебя, мам. Передавай привет папе.       — Обязательно. Береги себя, мой рыцарь.       Связь оборвалась, оставив за собой лишь слабый след тепла. Риза какое-то время сидела в тишине, глядя в потемневшее зеркальце, пока кот не подал голос, напомнив, что он всё ещё здесь.       Она выдохнула, убрала зеркальце и взяла кота на руки, прижимая его к груди.       — Глупая ты женщина, Ризолетта де Врис… — прошептала она себе. — Кому ты пытаешься что-то доказать?       Кот мяукнул в ответ и перевернулся пузом кверху, и она не замедлила запустить в белую шерсть пальцы.       Подчас ей казалось, что судьба наказывает её за ошибки особенно жестоко.       Прямо как с Рени.       Что она сделала не так? Что нужно было сделать, что бы её подруга сейчас не гнила в земле, а ей не приходилось каждую ночь утешать девочку, в одно мгновение ставшую сиротой?       Мысль застряла в голове, как заноза под ногтем. Вина. Боль. Рана, нанесённая утратой, что заживёт нескоро. А может — никогда.       Может, стоило настоять и отозвать её, пока старик ещё ни о чём не догадывался. Может, самой нужно было идти в поле. Может, нужно было просто…       Слишком много "может". Прошлое не перепишешь, как бы сильно ни хотелось. Осталось только жить дальше — с этой болью, с этой памятью.       Кот ткнулся мордочкой в её ладонь. Тепло - настоящее, живое. Не воспоминание, не тень прошлого. Она молча почесала его живот, думая только об одном:       «Я больше никого не отдам».

***

      Королю Кастору Лескатийскому было суждено стать последним, кто носил титул помазанника Всевышней на земле Лескатии. Век лескатийского владычества в Ордене, начатый его прадедом, завершился катастрофическим Падением и преображением королевства в демоническое царство. Затем пришла Священная война, вознёсшая никому не известного, нищего монаха Иосифа до власти над крестоносным воинством, а после — гражданская война между иосифлянами и лоялистами старого порядка, унесшая бессчётное число жизней.       Тем временем те немногие крестоносцы, что остались верны изначальной миссии похода, были разбиты и сдались у стен Пале-Рояль вместе с последним маршалом — Гийомом де Гюре.       На фоне этих трагических событий, перевернувших ход истории, почти незамеченным остался один факт: именно король Кастор своим указом учредил Королевскую почтовую службу Лескатии.       И именно он придумал, как оплачивать пересылку писем: с помощью небольших бумажных знаков, наклеиваемых на конверт. Марок.       Первый тираж почтовых марок — ныне предмет охоты коллекционеров со всего света — включал особую марку достоинством в две ливры, с изображением Кафедрального собора Пале-Рояль.       Отмечая столетие со дня основания, лескатийская почта переиздала тот самый тираж, добавив лишь одну памятную марку — с профилем самого короля.       Именно на старой марке, Джон Фуллер, ещё мальчишкой, впервые увидел Кафедральный собор.       Позже ему доводилось видеть и другие изображения — самым запоминающимся стала фотография из какой-то вражеской газетёнки: гигантская авиабомба проломила крышу собора и зависла над алтарём, хвостом уцепившись за люстру.       Фото и рисунки. Но никогда — сам собор.       До этого момента.       — Сомневаюсь, что у местного настоятеля большая паства, — скептически хмыкнул Джон, сложив руки на груди.       — И да и нет, — отозвалась беловолосая мушкетерка. Она вновь неотступно сопровождала его на этом пути в сердце тьмы.       Он бросил взгляд через спину. Ризолетта стояла в отдалении, при полном параде — в черном плаще, наброшенном на плечи, с изящными ножнами на бедре, в которых покоился её излюбленный палаш. Как бы не расслабляли его поводок, маршал все ещё был пленником, пускай и привилегированным.       — Не могу представить тебя молящейся... — Фуллер запнулся, пытаясь вспомнить имя. — Виола, так?       — Угадал, — усмехнулась она, пожимая плечами. — Нечастый я гость в храме. Хотя, бывает, прошу Арес о защите.       — Арес? — повторил он, нахмурившись. Имя было смутно знакомо, но ассоциаций не вызывало. — Кто это?       — Приглядись, Джон, — сказала она, поднимая перчатку. Кожа куртки тихо скрипнула.       Он проследил за её движением.       Кафедральный собор не мог не впечатлять. Массивный, давящий своей размахом, он вздымался над городом словно каменный утёс посреди моря. Готические арки, стрельчатые окна, острые шпили, вонзающиеся в темное небо — он был построен, чтобы превзойти собор в Уэльспе, и своим величием затмить его навсегда.       Стены, покрытые резьбой, словно хранили память веков: ангелы и святые, демоны и мученики, целые сцены священной истории, застывшие в камне.       Две башни, одинаковые и одновременно разные, смотрели на Пале-Рояль с мрачной торжественностью. Каменные гаргульи, бывшие некогда символами защиты, приобрели совсем другое значение, когда демоническая мана дала им женственные черты.       Под центральным окном-розой — исполинские врата, из темного, почти чёрного дерева, обитого бронзой. Их створки были столь велики, что рядом с ними человек казался насекомым. Когда они открывались, гулкий звук разносился далеко по улицам.       Собор был сердцем старой Лескатии. И он же был символом её продолжения в Лескатии новой.       — И что я должен увидеть?       — Там. Над воротами. Видишь?       Он пригляделся.       По всему фасаду, между арками и подоконными поясами, шли двадцать каменных фигур — застывших, молчаливых, каждая в своей позе, каждая со своей правдой. Вот воительница в древних, тяжелых доспехах, поднимающая меч к небу в триумфе. Рядом — женщина в вуали, держащая иглу и нить, словно собирающаяся сшивать что-то разорванное.       Далее — дева в тоге и колпаке, опирающаяся на трезубец и якорь, держащая в правой руке секстант словно державу.       И многие другие, совершенно незнакомые. То ли забытые святые, то ли аллегории — каменные уста безмолвствовали, но они наблюдали. За городом. За временем. За теми, кто подходил к вратам. За каждым мгновением уходящей вечности.       — Кто это такие?       — Те, кого вы забыли. Арес. Хель. Посейдон... Ни о чём не говорит?       Он промолчал. Ничего.       — Так и думала, — тихо сказала Виола.       — Мы давно уже знаем, что Богиня — едина и одинока. У неё нет товарищей, — парировал маршал, снова скрестив руки на груди. — Это доказано. Вне всяких сомнений.       — Доказано, или вы просто так решили, поверив одному лжецу? — Виола провела пальцем по фасаду, останавливаясь на статуе с распахнутыми крыльями. Лицо богини застыло в блаженстве, а руки — сложены вместе в молитве. — Раньше ведь люди молились не только ей.       — Было, не было… Какая теперь разница? — огрызнулся Фуллер. — Не хочешь же ты сказать, что вы молитесь той, что желает вашего истребления?       — Раздели с голодным хлеб свой, и страннику даруй приют… — раздался голос сбоку. К ним подошла Ризолетта и встала рядом с Виолой. Она бросила на маршала вопросительный взгляд. — Разве не это сказано в вашей книге?       — Не припомню. — Маршал на секунду отвёл взгляд. — Но даже если и так... к монстрам это точно не относится.       — Настоятель собора считал иначе, — тихо сказала Виола.       Риза кивнула.       — Я помню, как в катакомбах прятались от ваших бомб, и как там же, внизу, кормили голодных, — темный рыцарь бросил быстрый взгляд вверх, а затем на мгновение прикрыл глаз и хмыкнул. — Ирония, служители Верховной спасали "монстров", от тех, кто во имя Верховной пришел их убить...       Фуллер ничего не ответил. Только смотрел на статую над входом.       И она — молчала в ответ.       — В одном вы правы, — сказала мушкетерка. — Культ Верховной нынче не в почёте.       — Я удивлен, что вы это место в бордель не превратили.       — Ах, да. Те самые рассказы, что в Пале-Рояль сплошная оргия с утра до вечера, — фыркнула Виола. — Вы уже достаточно здесь, чтобы знать, что это не так.       Мимо неспешно проехал черный кабриолет. Сколько бы маршал не видел местные мотокареты, их бесшумность удивляла его каждый раз. Как ему объясняли — все дело в том, что их двигатели работали не на сжигании топлива, а на демонической мане, потребляемой из окружающего мира или из внутренних батарей.       Он так и не понял, как это работало. Очередная ненормальность в этом ненормальном месте.       Не важно.       — Вы говорили, тут будет какое-то мероприятие, — он вернул взгляд к собеседницам. — Где оно?       — Терпение, маршал, — отозвалась Ризолетта. — К слову… а вы помните, какой сегодня день?       — Вторник? — рассеянно пробормотал он.       — Вообще-то среда. Но дело не в этом. Неужели забыли?       — Забыл что?       — Сегодня день, когда вы отдали приказ бежать. Когда мы освободили север. Разве не вы командовали отступлением?       Маршал опустил глаза. Лоб нахмурился, челюсть сжалась. Потом он только пожал плечами.       — Меня сместили после провала у столицы. Так что нет, не я, — он развёл руками. — Вы за этим меня сюда притащили? Чтобы снова напомнить, кто победил? Прекрасно. Вы победили. Признаю. Всё? Могу идти обратно?       Ризолетта закатила глаз, а Виола слегка усмехнулась.       — Скажите, маршал, вы когда-нибудь задумывались, что стало с теми, кто не смог — или не захотел — уйти?       — Я слышал... кое-что, — осторожно начал он. — Говорили, кого-то судили. И всё.       — «Кого-то»? — повторила Риза, качая головой. — Ассамблея Конкорда долго не понимала, почему мы настаиваем на трибунале. "Не может же всё быть так плохо", — говорили они. А потом мы показали им сожжённые деревни. Разрушенные города. Ямы, полные тел.       Она на секунду замолчала, и когда заговорила, её голос стал тихим почти как шепот — но вдвойне тяжёлым:       — Но вы ведь это и так знаете, Джон. Правда?       — Все как всегда, — выдохнул он сквозь зубы. Его плечи устало опустились. — Победители судят проигравших... Это война, девочка. Что, хочешь сказать, у вас руки чистые?       Ризолетта долго смотрела на него, прежде чем начать говорить снова.       — Нет, — честно ответила она. — Мы тоже убивали, хоть и видит Тьма, ненавидим это. Мы тоже ошибались. Иногда — слишком часто — не могли остановиться. Это война, как вы сказали.       Она шагнула вперёд, затем в сторону, встав напротив маршала и мушкетерки.       — Разница в том, что мы понимаем, что это было злом. Не ищем оправданий, не прячемся за словами о "святом долге". Мы помним о тех, кого спасти не смогли и чьи жизни мы оборвали. А вы... А для вас все просто: "это враги", "так было надо"...       Резкий порыв ветра откинул её плащ в сторону. Стая белых птиц, галдя, взлетела со шпиля собора.       — Ну так зачем всё это? Что вы хотите — чтобы я покаялся? Встал тут перед вами на колени и посыпал голову пеплом? — он резко взмахнул руками. — Да ни дня не было, чтобы я не жалел о том проклятом мгновении, когда отдал приказ на вторжение! Я потерял всё! А вы даже умереть мне спокойно не дали…       Маршал горько усмехнулся, и в этой усмешке сквозило безграничное отчаяние.       — И вот я здесь. Тащусь за вами, как псина на выгулке. Ну? Ответь, рыцарь. Что тебе ещё нужно от меня?       — Чтобы ты увидел.       — Увидел что? — переспросил он хрипло. — Как вы, назло мне, процветаете?       — Что путь вперёд ещё есть, — спокойно ответила она.       Маршал растерянно заморгал. Его взгляд задержался на лице Ризолетты — строгом, решительном, но лишённом злобы.       — Путь вперёд? — повторил он, будто пробуя слова на вкус.       — Высочайший трибунал осудил не просто людей, — продолжила она, — но идеи. Идеи ненависти и вражды. Тех, кто проливал кровь невинных, судили по заслугам. Но другим… другим мы дали шанс. Шанс начать сначала. Жить иначе.       Она вынула из кармана часы на золотой цепочке, взглянула на циферблат.       — Уже скоро, — тихо произнесла Ризолетта, переглянувшись с Виолой. — Сопровождение — на тебе. Если что, буду поблизости.       Мушкетёрка легким движением коснулась полей шляпы.       — Замётано.       Риза исчезла в толпе. Фуллер проводил её взглядом, но почти сразу потерял к ней интерес.       — Даже не ешь сегодня, — заметил он, повернувшись к своему конвоиру. — Значит, правда важный день.       — Не голодная, — коротко ответила Виола. В её голосе не было ни обычной насмешки, ни игривости. Она машинально поправила ремень, на котором висели ножны со шпагой и кобура пистолета.       Фуллер нахмурился. Он впервые заметил: она всегда носила перчатки. Плотные, из вытертой кожи. И куртку, что скрывала руки до самых запястий — даже в тёплую погоду. Для суккубы, которой куда привычнее было носить открытое и яркое, это выглядело странно. Особенно учитывая, что окромя куртки, одета она была в белую рубашку, короткую плиссированную юбку и ажурные чулки с высокими сапогами.       «Странно. Все это очень странно».       Он отвёл взгляд от мушкетёрки. В последнее время — особенно после изменений, произошедших с его телом — он всё чаще ловил себя на том, что задерживается взглядом на окружающих его мамоно.       И каждый раз его охватывали противоречивые чувства — тяга и отвращение.       Они были красивы. Безусловно. Целиком, полностью, каждая по-своему. Даже те, кого он прежде считал отвратительными. Даже те, чьи лица он когда-то видел только в перекрестье прицела.       Но прожитая им жизнь — жизнь, прошедшая в ненависти, на войне — не отпускала.       Эта красота была ему чуждой.       Его взгляд продолжал скользить по площади.       Перед собором возвышался помост с трибуной. Возле фонтана, лениво потягиваясь, отдыхала троица городских стражей в сине-красной форме — две ящеродевы и ещё одна, высокая, с округлыми ушами и яркой, пятнистой шерстью. Кто она была по виду — маршал не знал. Наверное, какая-то экзотическая порода. Их теперь в Пале-Рояль было пруд пруди.       А вот орков он узнал сразу. Бригада крепких девиц с поросячьими ушами и витыми хвостами заканчивала наводить порядок на сцене, подгоняемая громогласной бригадиршей — темнокожей, массивной, с коротким топором на поясе.       На подступах к площади маршал отметил ещё несколько дежуривших отрядов стражи. Улицы, ведущие к собору, прикрыты.       Люди и мамоно постепенно стекались на площадь.       Сначала — тонким ручейком с соседних улиц, почти незаметно. Но поток быстро ширился, креп, набирал силу. Старики, молодёжь, целые семьи с детьми, одинокие прохожие — всё больше лиц, всё больше голосов.       Они собирались у трибуны, заполняя пространство перед собором. Кто-то здоровался, крепко пожимая руки, кто-то обнимался с другими, словно это была встреча старых друзей после долгой разлуки. В воздухе витало предчувствие чего-то важного — и при этом светлого, мирного. Почти праздничного.       — Так что же это за сборище? — спросил маршал, даже не глядя на мушкетерку. Его взгляд был прикован к людскому морю, заполнившему площадь. Он рассматривал одного, другого… И с каждой минутой задумывался всё глубже. В многих из этих людей было что-то знакомое. То, как они стояли. Их выправка. Сталь в их взгляде — та самая, закалённая тем же пламенем, что некогда закалило и его. Он начинал догадываться.       — Это день памяти. А они — те, кто помнят.       Ответ, который сам просил вопроса.       — Помнят о чём?       Мушкетёрка бросила на него косой взгляд.       — Вы и правда до сих пор не поняли?.. Или поняли, но не хотите признаться?       Фуллер сжал губы. Он всё понял. И именно поэтому не хотел в это верить.       В этот момент гул толпы стал стихать. Сначала понемногу — а затем разом, будто кто-то переключил тумблер громкости. Площадь замерла. Все взгляды обратились к трибуне.       Она появилась внезапно. Без фанфар и предупреждения — словно шагнула из пустоты. Ещё секунду назад трибуна была пуста. А теперь…       Ноги маршала чуть не подкосились. Алые, пылающие глаза. Белоснежные крылья. Белые волосы до плеч. Чёрное одеяние, скромное, почти аскетичное — и только один акцент: багряный рубин в оправе из демонического серебра. Он никогда не видел таких монстров вживую, но ему не составило труда понять, кто взошел на трибуну.       — Лилим... — выдохнул он и от ощущения подавляющей магической силы у него закололо в пальцах.       — Элира. Дочь госпожи Друэллы, — прошептала мушкетёрка, снимая шляпу. Как она делала это, не задев свои рога, оставалось для него загадкой. — Только её сестры не хватает.       — Всемилосердная, помилуй… Их две?       — У госпожи Друэллы — пока что, да. А теперь... тише.       Её слова только умножали вопросы. Но заговорить вслух в эту тишину он не решился.       — Друзья. Граждане Лескатии. Жители и гости столицы, — начала Элира, её голос, теплый и мягкий, разлился по площади будто вино. Он звучал не громко — но его слышал каждый, как будто лилим говорила прямо им в ухо. — Сегодня, мы вспоминаем. Мы склоняем головы перед теми, кто не дошёл до сегодняшнего дня. Перед теми, кто положил жизнь — за то, чтобы мы могли стоять здесь. Вместе. Свободные. Живые.       Она взяла небольшую паузу, дав словам осесть.       — Почтим же тишиной память тех, чей голос мы больше никогда не услышим. Минута молчания — лишь тень той благодарности, что нам никогда не выразить полностью, до конца.       Колокол на вершине собора ударил единожды.       Толпа склонила головы. Кто-то — в молитве. Кто-то — в молчаливом уважении. Кто-то просто — в тишине.       Лилим сложила руки у бёдер и замерла.       Даже ветер затих.       Фуллер поймал себя на том, что смотрит вниз, на брусчатку — и не может поднять глаза. Словно в этом взгляде было что-то недопустимое. Будто он не имеет права стоять с поднятой головой.       «Чёрт… Что со мной?»       Он поднял руку, сжал и разжал ладонь. Где-то внутри поднимался вихрь чувств — сильных, непривычных. Эмоций, с которыми его старая душа не знала, как справиться. Он пытался загнать их обратно вглубь, как привык. Как всегда делал раньше.       Вдох. Выдох. Ещё раз. И ещё.       Пока не вернётся самообладание. Пока не схлынет этот жар в груди. Пока не закончится эта удушающая тишина, оставившая его наедине с призраками прошлого.       Наедине с грехами.       Но мгновение было милосердно коротким. Колокол прозвучал вновь. А следом за ним — заговорила дочь Друэллы.       — Благодарю каждого из вас за то, что вы здесь сегодня. За то, что пришли не по принуждению, но по зову сердца, — лилим приложила ладонь к груди. — Мы собрались здесь в день, когда десять лет назад закончилась самая страшная война в истории нашей земли. Война, не щадившая никого — сильных, слабых, стариков и детей. И всё же — мы здесь. Мы живы. И мы вместе.       Она обвела взглядом толпу и скромно улыбнулась.       — За это десятилетие Лескатия возродилась из пепла. Камень за камнем, дом за домом — руками тех, кто здесь родился, и тех, кто сюда пришёл. Мамоно и людей. Бывших врагов, новых соседей. Мы возрождали нашу родину, потому что верим: мир — возможен. А жизнь — прекрасна и стоит того, что бы её жить, как бы тяжело не было.       На мгновение, она замолчала, а её безупречное лицо приобрело скорбное выражение.       — Но мы не смеем забывать. Не ради мести и не ради упрека живущим, но потому, что память — это единственная опора, на которой можно построить будущее. Память — это предупреждение. Память — это обещание. И мы обещаем: больше никогда. Мы не допустим, чтобы слова о праведности и долге снова стали оправданием для бойни, а вера — топливом ненависти и вражды. Пусть кровь, пролитая на этих улицах, станет не причиной новых распрей, а последней жертвой на алтарь мира. Мы не делим сердца на человеческие и нечеловеческие. Все, кто способен любить — наши, и им всегда найдется место в Лескатии.       Лилим посуровела, и маршалу оставалось только удивляться, как быстро меняются эмоции на лице внучки Повелительницы.       — Но пока живы идеи превосходства, вражды и исключительности — мир остаётся хрупким. Мы не имеем права терять бдительность. Мы не имеем права отвернуться от несправедливости — где бы она ни была.       Её голос, звучавший будто сразу и отовсюду, стал тихим — тихим, как бывают только самые сокровенные слова.       — Пусть этот день станет напоминанием: жить вместе — возможно. Любить — возможно. И наши различия — не слабость, а сила. Мы должны помнить, во имя мира без войны и ненависти, который мы создаём. Во имя свободы всякого от страха, гнёта и террора. Во имя надежды, что живёт в каждом из нас.       Она шагнула от трибуны и сделала то, чего он не ожидал. Лилим расправила крылья... И поклонилась.       — Ещё раз благодарю вас всех. Моя речь окончена, но я — не единственная, кому есть что сказать. Госпожа Вэнь, даю вам слово.       Толпа разразилась аплодисментами. Его спутница аплодировала в том числе, правда, движения её ладоней необыкновенно тяжелыми и медленными.       Фуллер скрестил руки на груди, ожидая, когда на трибуну поднимется следующий выступающий.       «Это все ради неё».       Цокая копытами, на сцену взошла высокая мамоно. В строгом деловом костюме, с длинными рогами, расходящимися в стороны, она напоминала гольштавру — но в её облике чувствовалось что-то другое, что-то благородное, возвышенное. Она отличалась, как отличается породистая гончая от дворняги.       — Дорогие друзья, я — Ли Вэнь, уполномоченный представитель Конкорда в Пале-Рояль. И в этот светлый день я с глубокой признательностью приветствую вас от лица всего содружества, — она слегка склонила голову, дожидаясь, пока утихнут аплодисменты. — Мы помним, какой ценой народ Лескатии завоевал свою свободу. Помним, как разрушения, принесённые захватчиками, сплотили нас — и мы встали рядом с Лескатией, плечом к плечу. Общая боль и общая борьба превратили Конкорд из союза торговли в союз сердец. Пусть мир останется с вами — навсегда.       А речи всё продолжались. Следующей к трибуне поднялась ламия в строгом мундире, украшенном целым иконостасом медалей.       — ...Десять лет назад, когда небо полыхало, а земля дрожала под гусеницами чужих машин, Лескатия не склонилась. Мы сражались не только за свою землю, но за саму идею — что каждый, кем бы он ни был, заслуживает жить достойно и вольно. Мы выстояли, потому что верили друг в друга. Люди и мамоно — вместе. Верили, что правда на нашей стороне. И сегодня, глядя на этот город — отстроенный, живой, смеющийся, — я знаю: мы были правы. Мы победили. Мы доказали, что имеем право жить.       А после неё…       Это был не монстр, а человек. Глаза Фуллера расширились в шоке. Он узнал его. Пропавший без вести при осаде, майор Вильгельм Штроп во плоти. Годы не тронули его — всё тот же сухощавый, с выточенными чертами лица. Он держал за когтистые лапы двух гарпий: одну совсем юную, птенца, другую — взрослую, с мягкими бурыми перьями. Жена и, видимо, дочь.       Штроп бросил на них короткий, тёплый взгляд, отпустил их и вышел к трибуне. Он спокойно встал у трибуны, как и прежде, прямой, как будто проглотил копье. Его голос, впрочем, был на удивление мягким:       — Десять лет назад, я стоял у ворот Пале-Рояль, с приказом, взять город любой ценой. Мы пришли захватывать и разрушать, и мы верили, что правы.       Бывший майор умолк, на мгновение потупив взгляд, но тишина не продлилась долго.       — Но когда всё рухнуло, а я оказался в плену... вы не убили меня. Не пытали. Не презрели. Вы протянули руку — и сказали: достаточно крови. Достаточно ненависти. Мне дали шанс — и я его принял. И теперь, когда я смотрю на этот город, на свою жену... на дочь, что родилась под мирным небом... я знаю — у нас может быть общее будущее. Не через силу. Не через страх. А через выбор. Через прощение. И я благодарен. За жизнь. За любовь. За то, что теперь могу стоять здесь — не как захватчик, а как один из вас.       Он поклонился — коротко, строго, и, прежде чем сойти с трибуны, бросил короткий взгляд на лилим, а затем кивнул ей.       — Благодарю и вас, госпожа, за то, что вы собрали нас здесь сегодня.       Элира ответила кивком и самой обворожительной из своих улыбок. Когда речи закончились, она снова заняла сцену:       — Спасибо всем, кто сегодня говорил, и всем, кто услышал. Эти слова — не просто воспоминание. Это клятва. Клятва жить иначе.       Она обвела взглядом молчаливую, притихшую площадь.       — Но память... Не только слова. Память — это пройденный путь, и мы пройдём его вместе. Сейчас мы направимся к мемориальной стеле, воздвигнутой на месте, где когда-то дрожала земля под вражескими снарядами, а теперь растут цветы.       Ассистенты начали неторопливо раздавать свечи — тонкие, с мерцающим золотистым пламенем, которое не колебалось от ветра.       — Эти свечи будут гореть, пока вы их держите. Пока в ваших сердцах живёт свет. Несите его — в память о павших и как обещание живым.       Она сделала шаг назад и, на миг сложив руки на груди, склонила голову.       — Идемте.       Толпа пришла в движение. Собравшиеся шли по площади, стекаясь к проспекту, кто-то — медленно, кто-то — быстро, утирая глаза. Мамоно и люди, бывшие враги и те, кто никогда не воевал. Маленькие огоньки в их руках дрожали от шагов и ветра, отражались в витражах собора, придавая происходящему чувство чего-то сакрального. Фуллеру не оставалось ничего, кроме как присоединиться к этой процессии. Он отказался от свечи, но его спутница — нет. Виола несла её аккуратно, двумя пальцами, будто боялась случайно сломать.       — Вилли Штроп... — пробормотал маршал, глядя вперёд, на неспешно текущую людскую реку. — Последний, кого я ожидал сегодня увидеть. Неплохой был офицер. Исполнительный. Без фантазии, правда. Штурмовым батальоном командовал. В последнюю неделю осады весь батальон... Ну, как это говорят, "сточился". Его считали погибшим — хоронили как героя. А он... М-да.       — Странно, что вы его знаете. Мне казалось, маршалам не по чину с майорами якшаться. Тем более, если он штурмовик — наверняка был в самом авангарде вторжения.       — Я лично вручил ему крест "За заслуги", стальной. За штурм Шармонта. Не только ему, конечно... Нужно было как-то поддержать боевой дух.       — Значит, вы и на передовой бывали?       — Бывал. А как же? Надо же понимать, чем живёт фронт. А у нас в армии одна беда — сглаживать углы. Все за звезды на погонах волнуются больше, чем за страну, — с горечью ответил Фуллер.       — Признаться, я-то думала, вы всю войну в штабе просидели, — вздохнула Виола. — А вы, выходит... Скажите, раз уж вы были на фронте, видели, что творилось... Разрушенные города, вымершие улицы, сожженные деревни... Разве вы не чувствовали хоть капли сострадания? Даже если мы враги — вы не думали, что на месте этих руин мог быть ваш дом?       Вопрос, заставший его врасплох. Воспоминания, от которых мутило в животе. Путь его кортежа по северной Лескатии был дорогой трупов и обгоревших остовов. В Брионе, столице северных земель, комендант ещё пытался поддерживать порядок. Но чем глубже они заходили, тем страшнее становилась картина.       Мгновением, когда рухнула даже иллюзия нормальности, стал Шато-сур-Трин.       Обожжённые, расстрелянные, разорванные в клочья, гниющие в свете лучей алой луны — улицы были завалены телами, среди которых шарахались солдаты, с лицами, осоловевшими после кровавой оргии. Где-то все ещё стреляли: видимо, добивали переживших зачистку жителей города.       Никому не было дела. В комендатуре, устроенной в здании бывшей школы, солдаты запинались о валявшийся посреди коридора безголовый труп одной из защитниц, чертыхались, однако быстро возвращались к былому равнодушию.       Но больше всего его поразила привокзальная площадь. Горы выпотрошенных чемоданов и бесхозных вещей, оставленные, словно в последнее напоминание об их владельцах. Как надгробия на могиле мирной жизни.       Джон Эдвард Фуллер не боялся крови. Он привык делать то, что нужно. Ради страны. Ради порядка.       Но Лескатийская кампания не могла сравниться ни с одной войной, виденной им доселе.       И именно тогда, стоя на площади среди мёртвых вещей мёртвого города, он впервые позволил себе предательскую мысль:       «А это действительно нужно?»       Отвращение.       Ему нечего было сказать Виоле. Нечего ему было сказать и самому себе. Должно быть, его лицо выдало больше, чем он хотел — потому что Виола не стала продолжать, но взгляд у неё был встревоженный.       Он стиснул зубы.       Замкнутый круг разорванных сухожилий и перемолотых костей. Жизнь, раздавленная гусеницами машины войны. Марш на восток, навстречу восходящему солнцу.       Взлететь так высоко, чтобы пасть так низко.       Маршал почувствовал, как внутри поднимается тошнота. Жаркое из демонического кабана явно хотело покинуть корабль, тонущий в дурных воспоминаниях. Фуллер резко остановился, сглатывая собравшуюся слюну. Окрашивать брусчатку блевотно-желчными красками этим вечером в его планы не входило.       — Джон? — голос Виолы прозвучал неожиданно мягко. Она была совсем рядом.       — ...Я в порядке, — прохрипел он, отдышавшись. — Просто... неважно.       — Идём, Джон, иначе совсем отстанем, — мушкетерка кивнула на процессию, которая уходила вперёд всё дальше.       «Да что со мной...» — он посмотрел на собственную руку. Ладонь дрожала. — «...что со мной происходит?»       Блондинка потянула его за рукав рубашки. Идти дальше не хотелось — ни тела, ни духа на это не оставалось. Но оставаться на месте он тоже не мог.       Шаг за шагом. Вперёд, не зная, куда ведёт эта дорога.       Иногда это всё, что остаётся.       Процессия тянулась улицами столицы, извиваясь светящейся лентой сквозь Пале-Рояль. Город не спал — из окон домов выглядывали лица, на балконах стояли семьи, кто-то спускался вниз, чтобы присоединиться. Звук шагов, шелест плащей, едва слышные шепотки.       Никаких речей больше не звучало — только тишина. Только мерцание огоньков свечей. Постепенно каменные фасады сменялись деревьями. Дома редели, становились ниже, а потом и вовсе уступили место просторному парку. Трава под ногами была ещё сырой от недавнего дождя, воздух — свежим, с лёгкой ноткой терпкой речной влаги.       На берегу, среди деревьев, возвышалась мемориальная стела — гладкий, тёмный монолит, на котором не было ни лозунгов, ни изображений. Только имена. Сотни, тысячи имён — не разделённые по происхождению или стороне, за которую они сражались.       Просто павшие.       Именно здесь, на самой границе города и природы, заканчивалась дорога памяти.       Толпа начала останавливаться. Люди и мамоно, юные и старые, в военной форме и в простой одежде. Свечи, зажатые в ладонях, дрожали, но ни одна не гасла. Магия держала огонь живым, и, казалось, он горел за всех тех, чьи имена остались навсегда на чёрном камне.       Тысячи огоньков собрались вокруг обелиска. Элира повернулась к народу и распахнула крылья. Лилим грациозно взмыла в воздух, подняв порыв резкого ветра, заставившего кроны деревьев качнуться. Она зависла над вершиной обелиска, и багряный свет небес очертил её фигуру.       — Наш путь подходит к концу. Сегодня мы вспомнили, и память эта — наша сила, — прозвучал её голос над парком. — Мы вспоминали не ради того, что бы бередить старые раны... но ради общего будущего. Мы склоняем головы не только перед павшими, но и перед теми, кто нашёл в себе мужество начать заново. Вместе.       За её словами последовала тишина. А за тишиной — волшебство. Она воздела руки к небу и из раскрытых ладоней потёк свет. Он ложился на траву, и там, где касались его отблески, распускались цветы — сначала единичные, робкие, а затем всё гуще и гуще. Не яркие, не пышные — нежные, скромные незабудки. Вскоре цветы покрыли всё пространство вокруг мемориала и растеклись до самого берега, превращая весь склон в сине-голубое поле.       — Пока мы помним — мы живы. Пока мы вместе — у нас есть надежда.       Она плавно опустилась и шагнула в сторону, открывая дорогу к стеле. Один за другим, члены процессии подходили к обелиску, ставя свечи у его подножия. Некоторые не ограничивались этим, возлагая ещё и цветы.       Даже маршал Фуллер подошел ближе, хоть и не сказал ни слова. Он остался стоять, наблюдая со стороны.       Но даже этого было достаточно.

***

      Церемония подходила к своему завершению. Люди постепенно расходились, и значит, пора было возвращаться и маршалу Фуллеру. Но он задержался — чуть дольше, чем следовало. Как-то незаметно для самого себя он оказался наедине с Виолой, у берега реки. Риза, похоже, не заметила его исчезновения.       Мушкетерка стояла к нему спиной, глядя на другой берег, будто собиралась с мыслями.       Он чувствовал себя выжатым. Даже обновлённое демонической маной тело не спасало — усталость накапливалась, и не в мышцах. Душа устала сильнее. Всё это… было слишком. Слишком много, слишком быстро, слишком резко. Фуллер тяжело опустился на большой камень, упёр локти в колени и склонил голову.       — Знаешь... — негромко начала она. — Когда мне сказали, кого я буду охранять, я всё ждала того момента, когда увижу тебя. Того самого Кровавого Джона. Палача Лескатии. Когда посмотрю тебе в глаза.       — Ты получила свое желание, девочка, — хмыкнул он. — Теперь ты довольна?       —...Я всё гадала: есть ли у тебя вообще глаза? А если есть — что я в них увижу? — она медленно обернулась, голос её оставался ровным, но что-то в нём дрогнуло. — Как ты можешь смотреть людям в лицо, зная, скольких ты убил?       Фуллер предпочел промолчать. Исповедоваться ей он не собирался.       — Теперь я понимаю, — продолжила она. — Ты знаешь, Джон. Ты всё помнишь. Каждую деревню, сожженную твоими солдатами, каждую каплю пролитой крови. Каждую братскую могилу. Но ты хочешь это забыть. Зарыть поглубже. Замолчать, стереть, заткнуть. Запереться в своём маленьком, тихом углу и просто исчезнуть.       Она шагнула ближе.       — Ты говорил, что тебя сместили. Что тебя сослали. Но, по правде говоря... разве ты сам этого не хотел? Умыть руки. Смыть с себя всё, что натворил. Сделать вид, что ты здесь ни при чём. Что это всё — они. Не ты.       Пальцы её левой руки коснулись правой. Она медленно потянула за край перчатки, стягивая её с ладони.       — А вот и правда, Джон. Всё это... всё это — твоё.       Она сняла перчатку со второй руки. На свет вышли тонкие, изящные протезы — полированная сталь с множеством крошечных, идеально подогнанных деталей. Механика, магия, инженерное мастерство — произведения искусства, созданные для того, чтобы заменить утраченное.       — И это тоже, — добавила она спокойно и подняла руки, чтобы он увидел. — Вот, Джон. Посмотри. Работа твоих артиллеристов. Ты отдавал приказы — но чтобы приказы стали реальностью, нужны были миллионы пальцев на спуске. Всё это было сделано твоими руками. Прямо или косвенно.       Она опустила руки.       — От прошлого не уйти. Оно всё равно догонит... И за все однажды приходится заплатить.       Фуллер тяжело выдохнул, но взгляд не отвёл.       — Моё прошлое уже догнало меня, — буркнул он. — Иначе я бы сейчас не сидел на этом проклятом камне. Что ещё, Виола? Что теперь ты хочешь? Я ещё недостаточно расплатился?       — Нет... — тихо сказала мушкетерка. — Ты никогда не расплатишься до конца, Джон. Не вернуть всех тех, кого погубила твоя война, и никакое раскаяние не осушит всех пролитых слёз. Для многих, простить тебя — невозможно. Но...       Безупречно подогнанные шестерни тихо прошелестели, когда она протянула ему стальную длань.       — Но для меня... ты уже заплатил сполна. Я прощаю тебя. Даже если другие не смогут.       Он медленно поднял взгляд. Несколько секунд он просто смотрел на неё, словно не верил. Затем его глаза опустились к протянутой руке. Стальной блеск, холодный, но не враждебный.       — Зачем? — хрипло выдавил он.       Маршал смотрел на неё, как человек, вдруг оказавшийся на солнце после долгих лет в темнице. Ни один мускул на лице не дрогнул, но взгляд выдал всё — неверие, сомнение... и ту, застрявшую глубоко, неистребимую тоску.       — У всех есть прошлое, и у всех должен быть шанс на будущее.       Он медленно протянул руку. Его крепкие пальцы, привыкшие держать рукоять клинка или пистолета, сомкнулись на её искусственной ладони. Сталь прикоснулась к плоти, и в этом прикосновении было что-то до странного живое, настоящее. Что-то, чего он давно желал и сам.

***

      Маршал готовился к этой встрече, как умел. Прокручивал в голове слова, репетировал жесты. Что он скажет ей — той, кого отверг и едва не приговорил к смерти? Как оправдаться за то, что по его вине больше нет её родителей?       Некоторые вещи оказывались куда труднее, чем планирование военных кампаний.       Он сидел, глядя в пол, перебирая большими пальцами рук, когда дверь скрипнула и отворилась. Маршал встал. Прочистил горло.       На пороге — она.       Девочка с его глазами.       С глазами его сына.       — Де… да? — растерянно спросила она.       — Аня.       — Деда! — кикиморка сорвалась с места и бросилась к нему. Он не успел и слова сказать, как она уже врезалась в него и обняла, крепко прижавшись к животу. — Дедушка... Я боялась, ты не придёшь...       Мелкая дрожь сотрясла девочку. Она всхлипнула, давясь слезами. Растерявшись поначалу, маршал быстро совладал с собой. Он обнял её в ответ, нежно прикоснувшись сильными руками к шее и спине.       — Все хорошо. Теперь я рядом.       Вина уколола вновь. Но он отбросил нежеланные воспоминания в сторону. Сейчас не до этого.       Сейчас — дать потерявшему всё ребенку хоть крупицу утешения.

***

      Задержавшись допоздна в своем кабинете, Ризолетта сделала последнюю запись и устало потянулась. Все прошло удачно. Конечно, работы с маршалом предстояло ещё немало, но по крайней мере, стены постепенно рушились. Месяц-другой, и посеянные сегодня семена взойдут.       Из открытого окна задувал прохладный вечерний воздух. Луна скрылась наполовину за облаками, но редкие лучи багрового света все же достигали её кабинета. Она поднялась с кресла и потянулась ещё раз, разминая затёкшие мышцы и крылья.       Питомец развалился на ковре, открыв пушистое брюхо всему миру. Риза усмехнулась, но не стала тревожить кота. В попытке отвлечься, она подошла к окну и опёрлась на подоконник.       Пале-Рояль не спал никогда. В Лескатии не было ни дня, ни ночи — только смена ритма. В этот час просыпались мамоно, привыкшие к ночной жизни.       Она зевнула, медленно и глубоко, втягивая вечернюю свежесть. Свет в городе менялся, становясь мягче, уютнее — особенно для глаз, привыкших видеть сквозь темноту.       А её с детства тянуло к ночи.       В голову закралась одна шаловливая идейка и Риза снова усмехнулась.       — А почему бы и нет... — она встала на подоконник и перешагнула на карниз. Со второго этажа было невысоко, так что для полета придется забраться чуть выше. Риза собрала волю в точку и метнула её вверх, как делала уже много раз. Скачок сквозь пустоту — одно короткое мгновение, когда всё тело зависло в невесомости, — и вот он, ветер. Родной, желанный, врывающийся в распахнутые крылья.       Риза взмыла в небо.       Крылья раскрылись полностью, ловя восходящие потоки. На несколько секунд она зависла в воздухе — силуэт на фоне багрового полумесяца, прежде чем сделать резкий вираж и устремиться вперёд.       Сначала — выше. Выше фонарей, выше черепичных крыш, выше каменных зубцов Кафедрального собора. Пале-Рояль раскинулся внизу, мерцая светлячками окон и фонарей. Где-то в парке ещё не успели погасить свечи, оставшиеся после шествия. Где-то смеялись — или пели. Где-то спорили уличные торговцы, торопливо сворачивающие лавки. Немногочисленные мотокареты и конные экипажи лениво тянулись по улицам.       Она пролетела над центральным районом — мимо дворца, мимо Собора, мимо административных зданий и парков, не задерживаясь ни на чём. Всё это сегодня уже было. Всё, что нужно было сказать, сказано. Всё, что нужно было почувствовать — прочувствовано до конца.       Сейчас она просто хотела тишины.       Ни должностей. Ни протоколов. Ни политиков, ни маршалов, ни прошлого, ни будущего. Только небо, воздух и холодная дрожь в груди, от которой проще дышать.       Мысли, такие тяжёлые ещё час назад, начали выветриваться, отставать, растворяться в потоке. Уходили тревоги. Уходили сомнения. Уходила боль, которую ничто не могло унять до конца.       Оставалось только настоящее. И свобода.       Мимо промчалась чернокрылая гарпия — стремительно, как стрела, пущенная в небо. В последнюю секунду она сложила крылья и с изяществом хищной птицы приземлилась на черепичную крышу. Заметив Ризу, гарпия подняла голову и легко, как бы между делом, взмахнула крылом в приветствии.       Риза, не сбавляя скорости, салютовала в ответ, покачав крыльями. Короткий, молчаливый обмен приветствиями между двумя, рожденными для полета. Все равны в небесах.       Смыкая крылья чуть ближе к телу, она прошла сквозь очередной поток и сделала вираж, наслаждаясь ощущением свободы. За всей рутиной её службы, она подчас начинала забывать, что это значит — быть мамоно.       Пара кругов над районом — и Риза уже знала, куда направиться. Старое пятиэтажное здание, одно из тех редких, что уцелело во время осады. Узкие балконы, лепнина на фасаде, резные окна.       Она плавно пошла на снижение и приземлилась на краю крыши, легко, беззвучно, будто тень. Опершись рукой о холодные камни, Риза подошла к карнизу, села и свесила одну ногу вниз. Ветер трепал её волосы, собранные по привычке в две короткие косы. С высоты Пале-Рояль казался абсолютно безмятежным. Жизнь текла, как и прежде. Как будто город и не переживал второго рождения.       Риза прикрыла глаз, вдохнув ночной воздух. Он пах пылью, вечерним дождем, каплей магии и чем-то сладким — может быть, жареными каштанами с ночного прилавка в квартале у старой площади.       — Живой, — прошептала она себе. — И всё ещё наш.       Она откинулась на спину, поддерживая себя одной рукой. Облака тянулись по чернильно-черному небу, отражая призрачный свет луны. Далекие звезды мерцали, а где-то рядом играла тихая музыка.       И вдруг — движение. Едва различимая тень между облаками. Риза прищурилась. Слишком высоко. Слишком быстро.       Но этого хватило: она успела уловить очертания легкомоторного самолета — крошечной птицы на фоне звёзд. Ещё до того, как он скрылся в облачном покрове, её взгляд зацепился за вычерченный золотом символ на крыле. Солнечный крест Ордена.       Сердце ёкнуло.       Что-то отделилось от фюзеляжа и пошло вниз — плавно, неспешно, словно зонд. Или… парашют.       Риза вскочила на ноги. Тревожная сирена разорвала ночной воздух... Поздно. Уже слишком поздно.       Прямо в воздухе, прежде чем бомбу успели сбить перехватчики или сработало ПВО, купол раскрылся, и из его нутра посыпались сотни крошечных объектов. Они дрожали, словно листья, рассыпаясь над столицей. Листовки.       Риза сорвалась с места. Дуновение воздуха, рывок вперёд, и одна из листовок тут же в её пальцах.       Она развернула её на лету.       Простая бумага. Чёрная типографская краска.

МЫ ВЕРНЁМСЯ. ВОЗМЕЗДИЕ НЕИЗБЕЖНО.

☩ ЛЕГИОН «СВОБОДНАЯ ЛЕСКАТИЯ»

      Порыв ветра вырвал у неё листок из рук. Он исчез в темноте, как и другие — вихрясь в потоках ветра, падая на крыши, балконы, улицы.       Риза медленно опустилась обратно на крышу. Лицо её оставалось спокойным, но пальцы едва заметно дрожали.       — Вот как, — тихо произнесла она, глядя в темноту, откуда пришёл самолёт. — Вернётесь, значит... Тогда мы будем ждать.       В последующие дни, лескатийские стратеги будут долго ломать голову над тем, как самолет смог проскользнуть через линию фронта и остаться незамеченным для средств обнаружения. И хотя приборы зафиксируют небольшой всплеск магической активности недалеко от столицы, он будет столь мал, что его спишут на погрешность детектора.