Песня русалки, часть IV

      Тревожная сирена завыла вновь.       Раз. Низкий, отрывистый трубный рев прокатился по острову, заставив бой на мгновение замереть. Даже древние враги — колдуны Солнечного Братства и Нинтуламаш — оторвались от уже начавшейся дуэли, вскинув головы вверх.       Два. Взрывы стихли. Выстрелы умолкли. Оборона последних рубежей замерла, будто само время затаило дыхание. Мамоно и люди остановились вместе — не в мире, но в страхе.       Три. Остановившееся сердце цитадели, кристалл магического резонанса, ярко вспыхнул и погас опять. Мертвенный, бледный свет заиграл с багряными тенями.       Четыре. В чреве цитадели, в самом запретном из хранилищ, спавший десятилетие механизм, наконец пришел в движение. Стальные кости скрипели, шестерни проворачивались с натужным скрежетом.       Пять. Плац перед цитаделью задрожал. Вибрация передавалась через стены, пробиралась сквозь броню, в кости, кровь и души сражающихся.       Шесть.       — Богиня... Всемилостивая Матушка на небесах... пошли нам ангела... даруй спасение...       Семь.       Плац обрушился внутрь, открыв зев бездны.       И в тишине, пришёл он.       Из клубов оседающей пыли поднималась колоссальная фигура.       Стальной титан. Магнум опус инженерного мастерства и святой магии.       Его броня тускло сияла в свете прожекторов. Копье, столь длинное, что могло бы пронзить сами небеса, чей наконечник окутывал лучезарный, жгучий свет. Из его спины торчали изломанные крылья, с перьями, острыми как бритвы.       Ангел шестерней и приводов. Несравненная, высшая машина, что пришла, дабы победить.       Голова, увенчанная короной. Лик из гладкого металла, без рта и глаз... Но его взгляд прочувствовали все, до самой глубины своих душ. Ветераны обоих армий, дрожали, не понимая — почему тело отказывается повиноваться, а вены сковывает лёд.       Девятиметровый исполин сделал шаг вперёд, раздавив лежавшего без сознания орденского солдата как муравья. Его копьё медленно опустилось вниз, указывая путь разрушения.       Воительницы Ау'Шанре и оставшиеся на плацу защитники не успели даже моргнуть, когда мир взорвался, а от них остались лишь выгоревшие силуэты.       Огонь войны яростно разгорелся вновь.

***

      Забивая непослушными пальцами патроны в магазин для своего автопистолета, Касифа в очередной раз подумала, что ненавидит этот проклятый остров. Мало было поганых чудес Лжебогини, пуль и снарядов орденских солдат, теперь приходилось бороться ещё и с этим.       Сектор B был последним рубежом, который оставалось преодолеть прежде чем они смогут объединить силы и нанести удар по цитадели. Её потрепанная рота нуждалась в передышке, но никаких передышек по плану не полагалось — натиск должен был быть безостановочным.       Они проломили позиции орденцев в нескольких местах и упорно перестреливались с ними у канала, отделявшего старый рынок от улиц к западу. Как только старый рынок будет взят, до секторного поста останется рукой подать.       Очередь молотом ударила по стене над ней, осыпав град мелких осколков и кирпичной крошки. Крупнокалиберные снаряды с убийственной точностью раз за разом собирали свою кровавую жатву.       Силы орденцев были на исходе.       Были.       В тот самый момент, когда её соратницы совершили скачок на другой берег, вышли они.       Неуклюжие, тяжелые, медленные. С бронированными корпусами, увешанными печатями и исписанными молитвами.       С огнеметами, автопушками и мортирами.       Отряд боевых автоматонов размазал дюжину умелых латниц по набережной, а оставшихся загнал в укрытия среди развалин.       Мрази. Проклятые твари. Тот, кто придумал эти порождения больного разума, ещё ответит ей за смерти и страдания сестер, иначе она не Касифа, дочь Уурилы и Корвина.       Касифа подняла взгляд. За сектором B, над цитаделью, небо вспыхнуло странным, но очень ярким светом. Что-то просыпалось с небес. Что-то, что она поначалу приняла за снег.       Она смахнула выпавший осадок с наплечника и перетерла между пальцами, увидела, как почернела поверхность перчатки.       — Ангельские сиськи... — выдохнула она, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Что ещё вы там прячете?

***

      Автоматоны пробуждались, один за другим выходя из глубин секретных хранилищ секторных постов. Стальные великаны безмолвно вставали плечом к плечу с последними защитниками, привнося в бой сокрушительную мощь своих орудий.       Машины войны образовали железную стену, и под ураганный рев роторных автопушек наступление монстров начало захлебываться, вязнуть в стали и свинце.       А там, где защитников уже не осталось, автоматоны переходили в наступление сами — неожиданно и жестоко, ударяя в тыл, расстреливая ряды наступающих прямо на марше.

***

      ...белая ткань на ветру...       ...запах железа...       ...руки в крови — чьи?..       ...смех, обрывающийся на вдохе...       ...разбитые окна, звёзды в лужах...       ...имя... забытое имя...

...обрывки воспоминаний, чувств, прикосновений...

:: КОГНИТИВНОЕ ПОДАВЛЕНИЕ АКТИВИРОВАНО ::

<⟪ СЛАВА ВСЕСОТВОРИТЕЛЬНИЦЕ ⟫>

      Все не важно. Все раздавлено. Есть только директива.       Только ненависть.       Сквозь красный фильтр глаз-бусинок высвечиваются силуэты врагов.       Не люди. Чудовища.       Не люди... Но... А я?

      :: ОБНАРУЖЕН ПРОТИВНИК ::      

<⟪ ИНИЦИАЦИЯ БОЕВЫХ ПРОТОКОЛОВ ⟫>

<⟪ ЦЕЛЬ ЗАХВАЧЕНА ⟫>

<⟪ ОТКРЫТЬ ОГОНЬ ⟫>

             Оборона на грани. Земля полна скверны.       Нечестивая кровь станет смазкой для шестерней.       Руки содрогаются под натиском урагана изнутри. Автопушки извергают нескончаемую ярость, рождённую в глубинах истерзанной души.

<⟪ ЦЕЛЬ ПОРАЖЕНА ⟫>

<⟪ ВОЗДЕЙСТВИЕ ЭФФЕКТИВНО ⟫>

<⟪ ВОЗОБНОВИТЬ ДВИЖЕНИЕ ⟫>

      Один тяжелый шаг за другим по ковру из тел, обломков и гильз. Плечи слишком широкие, тело — слишком крупное и неповоротливое. Суставы ног гнутся не так, как должны.       Как должны?       В корпус вбивается снаряд, заставляя гироскоп взвизгнуть.

      <⟪ ПОВРЕЖДЕНИЯ НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫ ⟫>

      <⟪ ЦЕЛОСТНОСТЬ КОРПУСА: 97% ⟫>

      <⟪ ПРОДОЛЖАТЬ ВЫПОЛНЕНИЕ ОСНОВНОЙ ДИРЕКТИВЫ ⟫>

      Автоматон снова идет вперед. Волны гнева расходятся через звенья боевого круга. Другие машины молчат — связь проходит без слов.

<⟪ МАНЕВР УКЛОНЕНИЯ ПРИОРИТЕТНОЙ ЦЕЛИ ⟫>

<⟪ НАЧАТЬ ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ⟫>

      Очередь.       Вопль.       Тело падает на груду битых кирпичей.       Сближение.       Она ещё жива.       Губы враждебной единицы шевелятся.       Она говорит?       Не слушай её. Зачем слушать? Голоса — ложь. Они все лгут. Ложь — грех, скверна. Грешники должны умереть.

<⟪ ИГНОРИРОВАТЬ ⟫>

<⟪ УСТРАНИТЬ ПРИОРИТЕТНУЮ ЦЕЛЬ ⟫>

      Клешня сжимается на её голове и давит. Кости хрустят, трескаются, как фарфор. Короткий вскрик и опять тишина.

<⟪ ЦЕЛЬ ЛИКВИДИРОВАНА ⟫>

<⟪ СНИЖЕНИЙ БОЕСПОСОБНОСТИ НЕ ВЫЯВЛЕНО ⟫>

<⟪ ПЕРЕЗАРЯДКА СРЕДСТВ ПОРАЖЕНИЯ... ⟫>

      <⟪ ПЕРЕЗАРЯДКА СРЕДСТВ ПОРАЖЕНИЯ: ЗАВЕРШЕНА ⟫>

             Неумолимая воля вновь тянет автоматона вперед. Массивный корпус проламывается сквозь стены обрушившихся домов. Пыль оседает на броне и на линзах окуляров.

      

      ...голос, зовущий по имени...

      ...такой знакомый, родной...

             Силуэты мечутся в развалинах. Неуклюжие, запинающиеся, с глазами, сияющими в темноте. Кривое зеркало механической тяжести автоматонов.       Приводы ног напрягаются, сжимаются, как пружина. Мощный рывок и сервоприводы воют. Стены разлетаются в пыль и крошку.

<⟪ АКТИВАЦИЯ ОГНЕМЕТНЫХ СИСТЕМ ⟫>

             Руки невольно, насилу разжимаются. Система не знает снисхождения к своим рабам. Пламя вырывается наружу и вал огня проходит по развалинам. Три вражеские единицы сгорают на месте.

<⟪ МНОЖЕСТВЕННЫЕ КОНТАКТЫ ⟫>

<⟪ БОЕВОМУ КРУГУ: ПОСТРОЕНИЕ ДЕЛЬТА-ДВА ⟫>

      Колдовство бьет по корпусу и мир вздрагивает. Помехи сотрясают вывод окуляров.

...почему это так знакомо?..

      

<⟪ СТАБИЛИЗАЦИЯ ВИЗУАЛЬНОГО ПОТОКА... ПРОВАЛ ⟫>

<⟪ ПРОТОКОЛ ПОЛНОГО РЕАГИРОВАНИЯ ⟫>

      Две автопушки вспыхивают вновь и всё глохнет под канонадой. Силуэты противников распадаются, тела превращаются в кровавое месиво.

...вопль... чей-то... мой?.. ...огонь... падение в бездну...

      Натиск усиливается. Контакты окружают.       Клешни находят плоть. Податливое, мягкое тесто.

      

      <⟪ ВОЗДЕЙСТВИЕ: 1950 КИЛОГРАММ / СМ2 ⟫>

      Вражеская плоть рвется в клочья. Кровь заливает окуляры.

...тепло прикосновения...

...рука, сжимающая мою...

      <⟪ ЛИКВИДАЦИЯ КОНТАКТОВ: В ПРОГРЕССЕ ⟫>

      Огонь проглотил развалины. Боевой круг шел вперед, тараня все на своем пути, шагал, ступая по пеплу.       Разрушенный дом не выдерживает сокрушительной мощи и обваливается внутрь. Не важно. Ничто не может удержать поступь машины.

...руки... мои руки...

...клешни?..

<⟪ ОБНАРУЖЕН КОГНИТИВНЫЙ ДИССОНАНС ⟫>

<⟪ ПЕРЕЗАПУСК ЯДРА. РЕКАЛИБРОВКА... ЗАВЕРШЕНА ⟫>

      Пока зов войны звучит над миром.       Пока Всевышняя требует крови своих врагов.       Они будут убивать.

:: СЛАВА БОГИНЕ, ЕДИНОЙ И ОДИНОКОЙ ::

***

      Звено боевых автоматонов, пробудившееся в хранилище сектора А, вышло наружу, ожидая встречи с союзными силами.       Но вместо орденских солдат, их встретил легион «Мёртвая Голова».       Две неудержимые силы столкнулись — бессмертные против немертвых. Конфликт, в котором не было места словам и чувствам.       Без предупреждения и пощады.       Только огонь, только сила против другой силы.       Звено ворвалось в порядки Мертвой Головы в тот момент, когда нежить наступала, растянувшись вдоль канала и не ожидала удара в тыл.       Двенадцать автопушек открыли огонь одновременно и бесконечный кровавый поток захлестнул разрушенный город. Зомби, слишком медленные и глупые, чтобы понять масштаб угрозы, гибли десятками.       А потом — сотнями.       И счёт продолжал расти.       Ушора Черная, почувствовав тяжелейший удар её контролю над легионом, немедленно приказала отступить и перегруппироваться, а затем сама выдвинулась к месту столкновения во главе избранной когорты личей.       Не было силы более подходящей для того, что бы остановить армию нежити. Но подданные Вечной Королевы не собирались сдаваться без боя.       Пока когорта приближалась, Ушора зависла над оплавленным горизонтом, глядя вниз. Огонь пожирал квартал за кварталом. Стены оседали, как гниющие зубы. Пыль и пепел клубились в воздухе, а автоматоны продолжали резню с той же промышленной эффективностью, с которой и начали.       Она сосредоточилась. Тонкое чувство вытянулось, как антенна.       Ушора всегда была учёной, а не солдатом. И эти машины — орденские механические чудовища — вызывали у неё не только тревогу, но и живой интерес.       Автоматоны были парадоксом: внутри каждого из них — слабый, едва трепещущий огонёк души. Нечто забытое, угасшее, но всё ещё присутствующее. Если бы её восприятие было чуть менее остро — она бы и не уловила его.       Но вот что действительно тревожило: внутри всех их вместе горело нечто другое. Другой, необъятный разум, в котором каждая из машин была не более чем нейроном.       Холодный, безымянный, не знавший и не желавший ничего, кроме войны без конца. Ему не нужна была причина. Насилие не было средством или инструментом, но самой его сутью.       Злобная, непреклонная, молчаливая воля, ведущая своих рабов к резне.       Легким движением руки, она сковала телепатическую цепь между собой и машиной.       «Ты можешь скрываться, но я вижу тебя», — отправила Ушора послание. — «Кто ты?»       Один из автоматонов остановился, а затем медленно поднял до смешного маленькую голову. В глубине алых окуляров что-то зашевелилось, как змея, потревоженная в своем логове.       И впервые за долгие столетия, Ушора почувствовала страх. Одуряющий, тошнотворный ужас. Что бы ни скрывалось внутри, оно ненавидело. Беспричинная злоба, направленная на всех и сразу.       Роторные автопушки поднялись к небу. И в тот же миг, когда прозвучала первая очередь, Ушора произнесла Псалм Разложения — формулу распада, язык которой помнил лишь прах.       Снаряды стремительно сближались, но до цели так и не долетели. Железо вспучилось, треснуло и развалилось, осыпавшись вниз в виде хлопьев ржавчины.       Роторные автопушки сделали ещё один оборот… и остановились. Глазки-бусинки вперились прямо в неё.       Автоматон был таким же безликим, как и его собратья — округлая стальная голова, лишённая черт, с холодными линзами камер вместо глаз.       Никаких эмоций. Никакой личности.       Осколок души внутри был почти инертен — не более чем узел, передающий сигналы, искра, встроенная в шестерёнки.       Но на один краткий миг ей показалось: вспышка. Что-то дрогнуло. Не осознание — реакция. Ощущение.       И сразу же исчезло, как капля воды на раскалённом железе.       Но то, что скрывалось под бронёй, в темноте механического нутра, запомнило её.       И весь его ненавидящий, ядовитый ум направил своё острие на неё. Двенадцать орудий стихли в едином ритме.       Пауза. Затем шесть автоматонов синхронно подняли стволы в небо.       Если бы сердце Ушоры ещё билось — оно бы пропустило удар. Воздух содрогнулся от ярости залпа.       Псалом Разложения рассыпал снаряды в ржавый песок ещё в полёте, но даже так её щит дрожал под ударной волной.       Мгновенно стало жарко. Воздух раскалился, как в печи. Чёрный саван вспыхнул — и она отбросила его, позволив тканям сгореть и осыпаться в развалины.       Не важно. Ушора никогда не была из стеснительных.       И именно в этот миг — из-за её спины, с высоты сорвался росчерк мертвенного света. Её когорта наконец вступила в бой. Луч ударил вниз, разойдясь взрывом энтропической энергии от столкновения с корпусом одной из машин.       Устрашающий великан пошатнулся, а кусок его брони вырвало начисто, и от разрыва пошла паутина трещин, увеличивающихся с каждым мигом. Автоматон накренился, а затем повалился на бок. Свет в его окулярах стремительно угасал.       Натиск остановился, пока машинный разум круга анализировал новую переменную в уравнении боя. Это был шанс.       Ушора раскинула руки. Волны разложения рванулись наружу, охватив строй машин.       Нечестивая магия обволокла их, как туман, и сталь покрылась пятнами гнили.       Коррозия впилась в броню, вспучивая металл, заставляя распускаться на корпусах омерзительные ржаво-бурые цветы нарывов. Шлаки сочились из покрывавших корпуса язв, и искры вспыхивали на сочленениях. Механика выла и скрежетала, сопротивляясь всепожирающему разложению       Ответ последовал мгновенно.       Цель обозначена. Ре-приоритизация.       Она снова стала главной целью.       Орудия поднялись... Но выстрела не последовало. Мертвецы обрушились на автоматонов.       Зомби — медленные, глупые, поодиночке бесполезные. Но вместе... Словно муравьи, бросившиеся на жука, потревожившего улей, они висли на конечностях, забирались по спинам, рвали своим примитивным оружием кабели и вбивали клинья в сочленения.       Машины боролись, но масса неживой плоти сковывала их. Один из автоматонов наконец дрогнул — шаг вперёд, жуткий металлический скрежет — и он рухнул, когда его коленный сустав переломился под сотней тяжёлых ударов и мёртвой хватки.       Остальные ответили пламенем.       Четыре автоматона подняли манипуляторы, и из их рук вырвался огонь.       Поток пламени охватил мертвецов, сжигая их заживо — если слово "живо" ещё хоть как-то применимо к этим созданиям.       Ушора почувствовала утрату — не физическую, но как будто часть её собственной сути была выжжена вместе с ними.       Её естество стало чуть менее полным. А она — чуть более одинокой.       На мгновение печаль коснулась даже её небьющегося сердца.       Прерванная нежизнь всегда была трагедией. Как бабочка, раздавленная до того, как расправит крылья. Ушора Чёрная уже давно не лила слёз по потерянным сёстрам — но в её силах было сделать так, чтобы больше потерь они не понесли.       Магия стихий была ей чужда, но не сила распада. Она произнесла слова древнего проклятия — три отрывистых звука, каждое из которых заставляло само сущее дрожать от боли. Дыхание Пепла накрыло боевой круг.       Огнемёты кашлянули в последний раз и потухли. Погасло и пламя, пожиравшее зомби. Лишённые поддержки огня, смертоносные машины были обречены. Боевой круг не знал отчаяния, не принимал поражения — автоматоны продолжат сражаться до конца, но их судьба предрешена.       Заржавевшие суставы двигались всё медленнее. К сражению присоединились умертвия и рыцари Алого Заката — они добивали парализованные машины, вбивая заклинания и серебро в уязвимые места разорванной брони.       Вспышка. Импульс пронёсся по синапсам автоматонов. Ушора немедленно скомандовала отступить от поверженных гигантов. Вовремя: круг запустил протокол самоуничтожения. Магическая детонация разорвала автоматонов изнутри, и только благодаря действию Дыхания Пепла удалось избежать новых жертв.       Ушора недовольно хмыкнула, но, оглядев поле боя, немного приободрилась: голова одного из автоматонов осталась целой. Возможно, ей всё же удастся получить хотя бы один образец для лаборатории.

***

             С пришествием механического ангела явился и шторм.       Тяжёлые, налитые свинцом грозовые тучи нависли над цитаделью, изливая на неё ослепительные разряды молний. Орденские солдаты бросались врассыпную, бежали прочь от чудовищной машины: её они боялись куда больше, чем воительниц Ау'Шанре.       Последним же бежать было некуда — в отличие от орденцев, способных скрыться за стенами или в бункерах, большая часть Серебряных Клыков оказалась под открытым небом. Сейчас они отчаянно пытались перегруппироваться, найти в этом хаосе почву под ногами.       Ангел поднял копьё.       Небо раскололось.       Молния ударила в наконечник — ярость небес обратилась в сияние, ослепившее всех. На мгновение доспехи вспыхнули белым, как зеркало, отражающее солнце. Копьё опустилось — и сеть изломанных разрядов вырвалась наружу, испепелив пол дюжины воительниц и несколько десятков потерявших сознание солдат в одно мгновение.       Нинтуламаш обернулась на крики, но отвлечься не успела.       Из посоха одного из Солнечных Братьев вырвалась голова дракона, сотканная из света. Она зарычала — и изрыгнула пламя. Воздух за её щитом обратился в поток кипящего масла.       — А вы совсем не изменились, — бафометка усмехнулась. — Всё так же одержимы огнём.       — Солнце вечно и непобедимо.       — Его огонь испепеляет нечестивых.       — Его свет озаряет нашу победу.       — Ну, это мы ещё посмотрим... — Приносящая Горе дважды стукнула копытом по земле и взмыла вверх, разметав полы плаща в стороны. Она легко коснулась аметистовой застёжки — и одеяние из чистой тьмы растаяло, втянувшись внутрь.       — Одно мгновение, господа.       Эта дуэль заслуживала лучшего из её гардероба.       Одной мыслью она вызвала новый наряд на свою бледную кожу: длинный, чёрный жакет с витиеватой золотой вышивкой на плечах и рукавах. Воротник застегнулся сам, аккуратный галстук-жабо обвился вокруг шеи. Короткая чёрная юбка с белым кружевом мягко обняла бёдра.       — Готова. Крайне любезно с вашей стороны—       Три огненных клинка ударили одновременно — с трёх сторон. Они врезались в её щит и взорвались, ослепляя и заглушая последние слова.       — Умолкни.       — Чудовище.       — За кровь детей.       — За слёзы матерей.       — За царя и Священный Нильш.       — Мы призовём тебя к ответу.       — ...Как грубо, — она вздохнула. — Проявили бы хоть крупицу уважения к даме. Тем более что я вас всех вместе взятых старше.       — Уважение.       — К тебе?       — Разметать пепел по ветру.       — Вот все уважение.       — Именно то, что ты заслужила       — Надеюсь, вы столь же беспощадны к той, что создала меня монстром, — тихо произнесла Нина, перехватывая боевую косу. Трое братьев кружили вокруг неё, словно гиены вокруг добычи. — Что же... Давайте. Покажите мне своё легендарное мастерство.       Солнечных Братьев не нужно было просить дважды. Огненные змеи вырывались из наконечников посохов, одна за другой, и с шипением взрывались о её щит. Всполохи ослепляли, но Нинтуламаш видела их внутренним зрением. Чувствовала, как кольцо сжимается. Они приближались.       Она сделала широкий замах косой — и отбросила очередной залп вспять. Заклятия погасли в воздухе, не долетев до цели. Но не успела она перевести дух, как новый поток пламени обрушился на её защиту.       Капли пота выступили на лбу. При всей своей однообразности, заклинания Братьев обладали исключительной огневой мощью.       Взмах. Коса чертит дугу.       Пламя разлетается в стороны — и сквозь огненную вуаль появляется маска одного из колдунов: золото, сияющее в зареве.       Он слишком близко.       Щит не поможет.       На наконечнике его посоха рождается огонь.       — Гори.       Она знает — не увернётся. Не отобьёт.       Но он тоже ошибся. Сблизившись для удара, он открылся полностью.       Квалитар срывается с её когтей одновременно с его заклинанием. Огненный цветок вспыхивает, поглощая правую половину тела.       Плоть горит. Боль вспыхивает, как факел. Силой воли Нинтуламаш подавила все — дыхание, страдание, шок.       Залп демонической энергии пронзает голову мага. Он обмякает, заклинание левитации рушится, тело устремляется к земле.       Но разорвав оболочку, он выпустил то, что скрывалось внутри. Из открывшейся воронки бездны, вырываются черные, склизкие щупальца. Они подхватывают его в воздухе и утягивают обратно.       Несущая Горе ловит его одной лапой — легко, будто он весит не больше пера.       — Что ж, — произнесла она.       Правая половина её лица сгорела. Теперь вместо неё — масса шевелящихся щупалец, извивающихся, как черви.       Но её голос был спокоен, почти нежен.       — Отдам вам должное. Храбрость всегда была вашей сильной стороной.       Щупальца начали сплетаться, втягиваясь внутрь, восстанавливая её оболочку. На месте сожжённой плоти снова появилась гладкая бледная кожа, на плечи легла восставшая из пепла одежда — как будто пламени и не было вовсе.       — Но, хоть я и люблю храбрецов, — продолжила она, — одной храбрости, чтобы победить, вам не хватит.       — Тварь.       — Чудовище.       — Да. Я — чудовище, — произнесла бафометка, улыбаясь — и оголённые белые клыки придали этой улыбке особо жуткий вид. — Это мной пугают ваших детей. Это из-за меня вы дрожите от страха в темноте. Я — монстр и всегда им буду... Ну, а вы, Братья Солнца? Куда привела вас месть?       Она покачала бесчувственного колдуна в лапе, словно мать, укачивающая дитя.       — Столько силы, и всё ради каких-то глупостей… Жалких счётов, тянущихся с той войны, которую никто, кроме вас, уже и не помнит. Когда я возьму вас в плен, Королевский Шабаш найдёт для вас применение получше.       — Лучше гореть в серных ямах.       — Чем стать вашими игрушками.       — Солнце не склонится ни перед кем.       — Может и так, — ответила Несущая Горе, — но солнце неизбежно зайдёт. А здесь, под алой луной, его свет вам не поможет.       Она хотела сказать ещё какую-то колкость, но умолкла. Поток воздуха изменился. Что-то огромное стремительно приближалось.       — ...Великая Тьма.       Стальной колосс мчался со всех ног, поднимая облака пыли. Копьё, выставленное вперёд, сияло — и с каждым шагом его удар набирал смертоносную мощь. Он оттолкнулся и взмыл, расправив пылающие крылья.       И в это же время, Солнечные Братья начали новую атаку, бомбардируя её щит заклинаниями.       Она прижала колдуна к груди и бросила свою волю вверх, взмывая в небо — как можно выше, к облакам. Но ангел тут же изменил курс, неумолимо преследуя её, словно жаждущий крови клинок.       Но...       — А ну, оставь её, жалкая подделка! — раздался гневный голос.       Сабатиэль.       Она врезалась в гигантского автоматона, подобно пушечному ядру. Два ангела — падший и механический — кубарем полетели вниз и рухнули, подняв в небо столб пыли и камня.       «Ты вовремя, сестрёнка», — мысленно поблагодарила её Несущая Горе.       «Разобрать эту жестянку на винты — теперь дело чести», — отозвалась Сабатиэль с яростью, которую Нинтуламаш ощутила почти как свою.       Солнечные Братья поднялись вслед за ней, их одеяния трепетали на морском ветру.       — Ты не уйдешь.       — О, поверьте, я и не собиралась, — она отпустила тело мага — чары левитации удержали его в воздухе. Призванные щупальца рванулись к нему и обвили, запечатывая в чёрный кокон. — А теперь... Позвольте мне продемонстрировать вам настоящее колдовство.

***

      Оставаться спокойным.       Делать то, что надо. Выполнять свои обязанности — как всегда.       Чудовищный грохот. Белый свет снова прорывается сквозь узкие щели створок и заливает командный пункт.       Игнорировать происходящий снаружи ужас.       Лорд-адмирал Фаррингтон поручил ему собирать информацию от подразделений гарнизона и докладывать каждые пятнадцать минут, но докладывать было особо не о чем — на радиоволнах царила тишина, изредка нарушаемая переговорами в секторе B.       Монстров удалось на время остановить.       На время. Но надеяться было не на что.       Фаррингтон вот уже которую минуту стоял, согнувшись у радиоузла, пытаясь докричаться до любого, кто мог услышать.       — Повторяю... Повторяю, говорит "Гранит"! Ситуация критическая: оборона побережья прорвана по всей линии. Д-Четыре-Семь активны и охотятся. Срочно требуется поддержка. Повторяю, срочно требуется поддержка...       Рядом с Фаррингтоном, всё это время в молчании, стоял капитан Фейрвезер — командир радиоузла цитадели. Его взгляд был прикован к приборной панели, а пальцы — едва заметно дрожали.       Он слушал одни и те же слова, снова и снова, зная, как мало они значат.       Как ничтожно мала вероятность, что кто-то там услышит.       Сигнал был слабым. Помехи всё сильнее. Каждое новое "повторяю" звучало как приговор.       Фейрвезер сглотнул. Провёл ладонью по лицу. Глубокий вдох и выдох рывком — слишком резко, почти с надрывом.       — Ваше Превосходительство... — начал он, голос предательски дрогнул, — с таким уровнем помех... даже если кто-то слышит... у них просто нет...       Он осёкся.       Фаррингтон не повернулся к нему.       — Продолжайте передачу. Ищите всех, кто может услышать — по всем частотам.       Капитан неуверенно кивнул, принимая из рук адмирала передатчик. Фаррингтон выпрямился, потягиваясь, и зашагал к Бейли, тяжело опираясь на трость. За несколько часов он будто бы состарился на десятилетие.       — Как обстановка, лейтенант? — глухо спросил он, доставая из-за пазухи трубку. Адмирал постучал ею по краю стола и вывалил сгоревший табак на пол.       — Без изменений, господин. Сектор B ещё держится. В остальном... — адъютант удрученно покачал головой. Лгать он не хотел, но и повергать командира в уныние — тоже.       — Ну, тогда нам остается только держать нос по ветру, Бейли... — адмирал чиркнул спичкой по коробку и прикурил. В командном пункте сегодня дымили — и не мудрено, каждая сигарета могла стать последней. — И надеяться, что ветер дует с цивилизованной стороны фронта.       Фаррингтон чуть помолчал, затягиваясь трубкой.       — Впрочем, даже если и нет, отчаиваться не станем. "Все беды в мешок — и улыбайся", как однажды сказала матушка отцу, когда собака сожрала его парадную фуражку.       Бейли не сдержал короткого, нервного смешка.       — Полагаю, пес фуражки не пережил?       — О, нет. Старик Падди тогда же Богине душу и отдал. А вот отец дожил до роты почетного караула. Так что, не печальтесь, Бейли, ваш звездный час ещё впереди. А это всё... Пустяки.       Адмирал по-отечески похлопал его по плечу. На душе у лейтенанта стало чуть легче. Но только чуть. Ничто не могло избавить Бейли от чувства ужаса, вызываемого разыгравшейся за стенами цитадели бойни. А самое главное...       Это. Оно. То, что он видел только украдкой, но и этого хватило, что бы в его душе поселился ужас. Настоящий. Примитивный. Такой, от которого не спасают мундир и устав.       — Господин... Разрешите вопрос?       — Ах, Бейли, эта твоя любознательность... — Фаррингтон легко усмехнулся. — Тебе бы в исследовательский флот. Там бы она пошла на пользу. Ну, спрашивай.       — Этот великан, беснующийся снаружи... Что это такое?       Лицо Фаррингтона тут же помрачнело. Он отвернулся и на миг задержал дыхание.       Ответил не сразу.       — Эхо войны, — произнёс он наконец. — Автоматон экспериментальной серии. "Покоритель".       — Я никогда такого в жизни не видел, — честно признался адъютант. — Даже не думал, что такое существует.       — Его создавали, что бы сражаться в войне, куда более жестокой, чем эта, — Эдвард хмыкнул. — Кто бы мог подумать, что я в итоге буду тем, кто выпустит его на волю.       — Выпустит на волю? Но... Это же машина, разве нет?       — Да. Машина. Но такая, что не знает ничего, кроме уничтожения.       Он выдохнул через трубку, не глядя на собеседника.       — Мы едва удерживаем его на поводке. И даже так — он с трудом отличает своих от чужих. Что бы мы ни пытались, какие бы блоки ни вставляли, какие протоколы ни писали — ничего не помогло.       Адмирал сделал паузу, обдумывая следующие слова.       — Проект признали бесперспективным и закрыли. Заперли его здесь... И выбросили ключ. Выпускать его следовало только в самом крайнем случае.       — Почему?       — Потому, что обрушить на врага ярость машины — значит и самому отдаться на её милость. А милости машина не знает.

***

      Сабатиэль поднялась, расправляя черные крылья. Все вокруг застилала плотная пелена пылевых облаков и тумана, но зрением внутри было не обмануть — враг все ещё здесь.       Земля вздрогнула опять. Вновь загрохотали сдвигающиеся массивы брони.       И он поднялся.       Стальной титан вырвался из под обломков. Взрывной рывок привёл в движение его девятиметровое тело, и тонны камня, бетона и металла разлетелись вокруг, словно порода, исторгнутая из недр земли вулканом. Один из осколков — целая плита укреплённой стены — пролетела в нескольких метрах от падшей валькирии и грохоча ударилась об землю.       Разряд молнии врезался в копьё, по-прежнему сжатое в его руке, и на миг весь автоматон осветился, будто выдолбленное из грозового облака изваяние. Искры заиграли на кончиках зазубренных крыльев.       Автоматон выпрямился — и возвысился над ней.       Башня холодной стали, тянущаяся к небесам.       Даже довольно высокая по человеческим меркам Сабатиэль казалась муравьем по сравнению с этим колоссом. Крошечная. Уязвимая.       Его присутствие давило, заставляя дрожать кости и отдаваясь звоном в ушах. Но падшая валькирия не отступила.       Сабатиэль стояла, бросая колоссу вызов. Она крутанула "Прощение" и "Воздаяние" в руках, а семеро безымянных братьев снова начали свой танец вокруг неё.       — Ну давай, подделка, — прошипела она. — Покажи, на что способен.       Машина оставалась безмолвной.       Один огромный шаг вперед.       Копьё пошло вниз — точно булавка, собирающаяся пригвоздить бабочку, слишком смелую или глупую, чтобы улететь.       Удар.       Наконечник обрушился с грохотом неба, ударившегося об земную твердь.       Взрыв, рожденный ударом, был подобен божественному гневу.       Воздух вокруг Сабатиэль вспыхнул белой кровью звёздного сердца. На миг всё стало ослепительно-бесформенным — ни звука, ни цвета, только пылающее разрушение.       Волна света изгнала все тени до самого горизонта. И даже в море, леди-адмирал Исаоки, стоя на мостике Нагинаты, прикрыла глаза рукой.       Ветер, поднятый ударной волной, срывал укрепления, вырывал стальные балки с корнем, бросал их в небо, как щепки.        Сотни защитников внешнего периметра сгорели мгновенно — их плоть исчезла, оставив лишь выгоревшие силуэты.       Ау'Шанре пришлось не легче — демоническая броня, перейдя в режим полной блокировки, превратила их в серебряные статуи, с трудом сдерживая бушующее инферно.       Стена пыли и жара прошлась по всему острову, ослепляя даже тех, кто полагался на внутреннее зрение — и даже окуляры автоматонов.       Цитадель задрожала, как от землетрясения.       — Внимание... вни...ма-ни-е... дестаби-л-и-з-а-ц-и-я-я-я-я...       И в эпицентре взрыва. В кратере, где должна была остаться только воронка, залитая стеклом...       ...Сабатиэль стояла, скрестив клинки перед собой.       Дым шел вверх от брони падшей валькирии. Кончики черных перьев тлели, но не сгорали.       Она подняла голову. Взгляд, пронзительный, как у хищной птицы.       — Всё, что ты можешь?       Сабатиэль взмахнула крыльями, пытаясь оторваться от земли, но на этот раз, силы её подвели.       — Тьма...       Она пала на одно колено. Густая, черная кровь хлынула изо рта, заливая забрало и подбородок, стекая вниз по шее к груди. Горячая. Пахнущая железом и темной благодатью.       Падшая валькирия сорвала шлем и отбросила его в сторону, открывая миру лицо со строгими чертами. Даже бледная кожа и волосы, белые, как иней, не испортили ангельскую красоту.       Сабатиэль закашлялась, судорожно втягивая воздух сквозь зубы, руки дрожали, но все ещё сжимали парные клинки.       «Саба?!» — в сознании вспыхнул знакомый голос, и от передавшегося по телепатической связи волнения, сердце валькирии сжалось.       Нинтуламаш все ещё вела свой бой где-то в высоте.       «Не отвлекайся. Я справлюсь», — мысленно ответила она, жестко и сдержанно. Как бы ни было больно, она оставалась воительницей, созданной из плоти Богини, а значит, обязана быть стойкой.       Падшая валькирия выдохнула, вдохнула и на выдохе встала рывком.       — Ну... Раз ты ещё стоишь... Тогда и я встану.       Семь клинков выдвинулись вперёд, их лезвия повернулись, нацелившись на Покорителя.       Стальной титан снова поднимал копье.       Но кое-что изменилось. Оплетавшие оружие разряды молний угасли, слабо потрескивая.       Он вложил всю мощь в один удар, что бы уничтожить её... И не смог.       Это был шанс. Падшая валькирия выжидающе смотрела на стальное чудовище, и в тот миг, когда наконечник копья ударил в землю — она ушла в сторону.       Рывок. Скользящий перекат.       Три из семи клинков сорвались с места — словно дротики, один за другим вонзились в коленный сустав титана.       Они не пробили броню достаточно глубоко, но это было и не нужно.       Покоритель повёл копьём по дуге, намереваясь смести её, как траву под косой, однако Сабатиэль уже была в движении.       Её мечи послужили якорями. Она рванула вперёд, вскинув парные мечи — и притянулась к застрявшим в суставе клинкам, словно по невидимым тросам.       Скорость. Угол. Импульс.       Всё было рассчитано. Падшая валькирия сократила расстояние слишком быстро и оказалась слишком близко, что бы машина успела отреагировать.       Покоритель начал разворот, но она уже была у него за спиной. Сабатиэль пролетела чуть дальше, позволив инерции вытянуть траекторию полета в дугу, а затем резко развернулась.       Она закружилась колесом и вгрызлась в механику коленного сустава, двойным вращающимся ударом Прощения и Воздаяния. Метал взвыл под её натиском, выплевывая снопы искр.       Покоритель дрогнул, но устоял, и в то же мгновение его нога взметнулась вверх и обрушилась вниз, намереваясь раздавить падшую валькирию. Сабатиэль откатилась назад, едва избежав удара, и земля в том месте, где она только что стояла, вздыбилась от силы удара — будто от взрыва противотанковой мины.       Камни и пыль взметнулись вверх и именно тогда она заметила: между изломанными крыльями автоматона пряталась решётка радиатора, откуда валил раскалённый воздух. Ровная пульсация — как будто дыхание стального титана.       — Ага. Значит, твой реактор где-то в груди... — подумала она вслух и ухмыльнулась.       И хоть у машины не было ушей, в этот момент она будто бы услышала. Огонь вырвался из-под крыльев — резкий, яростный выброс тяги. Оттолкнувшись одной ногой, Покоритель взмыл в небо с поразительной скоростью для существа таких размеров.       Он перехватил оружие обеими руками, развернул корпус в полёте, и, вложив в движение всю массу, устремился вниз.       Машина обрушилась на землю, словно молот на наковальню, и от удара по земле разошлась волна молний. Преодолевая ноющую боль в теле, Сабатиэль взмыла вверх, уходя из-под удара в последнее мгновение, и, не теряя ни секунды, перешла в контратаку. "Прощение" и "Воздаяние" описали в воздухе полукруг и с яростным свистом врезались в безликую голову Покорителя.       И в тот самый миг, когда клинки пробили внешнюю оболочку, разряд прошёлся по её телу. Белая пелена застелила глаза. Сабатиэль вскрикнула от боли, выронив оружие. Тело дёрнулось в воздухе и она рухнула, ударившись об землю.       На мгновение, её забрала тьма, а когда она открыла глаза...       Покоритель вновь возвышался над ней, словно неумолимая железная гора. Его копье — высоко поднято, а на наконечнике собирался заряд — испепеляющий свет, приговор, облаченный в сияние.       Сабатиэль попыталась подняться — но мышцы предательски отказывались слушаться. Свинцовые конечности едва двигались, а распростертые на земле крылья сковывала мучительная боль.       Колосс смотрел вниз.       Без жалости. Без злорадства. Без пощады.

***

             Небо над цитаделью, тяжёлое от грозовых туч и пепельных хлопьев, вновь наполнилось магией. С губ Нинтуламаш заструились слова песни — древней, как само время, лишённой рифмы, но не силы. Они были одновременно шёпотом и громом — эхом забытого мира, где властвовала смерть.       Колдовские краски разрезали темное небо, покрыли его, как холст на мольберте. Тонкие, переливающиеся линии, расходились под невообразимыми углами, сверкая красками, которым не было места в сущем.       Ветер утих, как и все звуки. Место дуэли погрузилось в абсолютную тишину — такую, что в ней можно было услышать даже биение чужого сердца.       Двое оставшихся колдунов мгновенно поняли, в какой опасности оказались. Атаки прекратилась. Посохи развернулись наружу и воздух опять вспыхнул, но пламя из драконьих голов и ослепительные фениксы встречали лишь непроницаемую завесу.       Пламя отражалось в зеркальной глади барьера, а Солнечные Братья застыли в кольце света и жара, впервые за весь бой растерявшись. Один из них, не выдержав, сделал жест — и из посоха вырвался пылающий меч, устремившийся к Нинтуламаш.       Но она теперь была недостижима. Фигура Несущей Горе бесконечно отдалялась с каждым ударом сердца. Она казалась и близкой, и далёкой одновременно — будто качалась на волнах неведомой силы, а пространство между ними растягивалось, как тонкая нить.       Огненный клинок застыл в воздухе, в одно мгновение просто прекратив движение.       — Я благодарю вас, — произнесла она, с уважением, и голос её разнесся отовсюду. — Наш небольшой танец помог мне вспомнить, что значит колдовское искусство. А теперь, позвольте мне поставить в нем точку.       Нинтуламаш протянула лапу и раскрыла её. В центре ладони пульсировала тьма — крошечная, сжимавшая сама себя точка абсолютного мрака. Неподвижная и немая, но стоило ей вспорхнуть, как мир начал невообразимо искривляться. Линия горизонта дрогнула. Ничто не могло скрыться от тьмы — даже свет искривился, сплющился, вытягиваясь в диск.       — Черное Солнце. Вершина моего мастерства. Узреть его — честь, которой достойны немногие.       Абсолютная тьма, порожденная колдуньей, застыла в воздухе между ней и её врагами, и барьер, а вместе с ним и все, что оказалось внутри, стало стягиваться к нему. Тени начали двигаться в его сторону, а за ними — пыль, пепел, облака. Мельчайшие элементы материи — нити с тканей колдунов, крупицы золота, частицы магии — устремлялись в точку, которую невозможно было разглядеть, только почувствовать — как давящую на грудь тяжесть.       Ничто не могло скрыться от тьмы — даже свет искривился, сплющился, вытягиваясь в диск.       Солнечные Братья отчаянно сопротивлялись, стремительно прожигая ману на все более мощные заклинания левитации, но всё было тщетно. Один из них попытался выкрикнуть заклятие — и его голос, вырвавшись наружу, тут же утих. Второй метнул копьё из огня, но оно распалось ещё в полёте, свернувшись внутрь, как бумага в пламени.       Черное Солнце пульсировало, исторгая наружу волны концентрированной демонической энергии. Щиты Солнечных Братьев, до этого безотказно сдерживавшие магию бафометки, начали трескаться, как стекло, под давлением водной толщи.       Амулеты колдунов вспыхнули и погасли навсегда следом.       Как бы не сопротивлялись колдуны, их сила была сломлена. Им не уйти.       Сердце Тьмы вытянулось навстречу, словно жаждая принять в свои объятия.       На последнем мгновении их обнажившиеся души, переливающиеся золотым светом, вспыхнули… и тоже исчезли.       Нинтуламаш медленно закрыла ладонь.       И Чёрное Солнце, отяготевшее до предела, сложилось в точку и бесшумно исчезло, оставив после себя только небольшую дрожь в воздухе и распадающиеся линии барьера.       — Точка, — спокойно сказала она. — Как и обещала.

***

      Замершее в воздухе копьё начало свой неумолимый путь вниз, словно лезвие гигантской гильотины, намереваясь наконец покончить с падшей валькирией.       Сабатиэль лежала, чувствуя, как воздух наполнялся мелкими разрядами.       Наконечник приближался.       Время будто замедлилось, словно мироздание задержало дыхание перед последним аккордом её жизни.       — Чёрт... — выдохнула она, хрипло усмехнувшись и сплюнув кровь. — Семь тысяч лет... И вот так... Меня уложила какая-то подделка.       Она не молила о пощаде — да и стальной ангел пощады не знал. Вместо этого она просто смотрела на приближающуюся смерть тем же непокорным взглядом. Как жаль, что у чудовища не было глаз — тогда, может, она хотя бы взглянула бы в них напоследок.       И в тот момент, когда она должна была стать прахом...       Взрыв.       Болт голубоватой энергии, свернувшийся в спираль, врезался в исполинскую голову автоматона. Раздавшийся грохот был подобен бою огромного колокола.       Чудовище пошатнулось. Правая нога — та самая, чьи механизмы Сабатиэль подрезала раньше — предательски дрогнула. Колено согнулось, и вся тяжесть машины потянула её вниз. Разряд копья ушел в сторону, вырвавшись потоком разрушительной белизны.       Валькирия неверующе моргнула, а потом подняла взгляд и снова усмехнулась.       С чернильной выси, прорезая пелену тумана и пыли, рухнул второй болт — кулак чистой магической энергии, несущийся с огромной скоростью. Он врезался в плечо автоматона и механизмы машины взвыли, будто бы могли чувствовать боль.       За ним — третий, четвёртый, пятый.       Один за другим, Удары Дормаада градом посыпались с неба.       Нинтуламаш парила над цитаделью, сжав зубы так, что её скулы заострились. Она безмолвно выпускала один болт за другим.       Молчаливое, ледяное бешенство, которое почувствовала и Сабатиэль.       Магия струилась по её лапам, разгораясь с каждым новым ударом всё сильнее и ярче.       Новый болт вонзился в бок Покорителя, оставив массивную вмятину на броне. Сила удара окончательно сбила машину с ног — она пала на колено, опираясь на копье.       — Я зареклась использовать смертельную магию против людей.       Следующая волна пришла сразу — не одиночными выстрелами, а шквалом. Болты, мощи каждого из которых хватило бы на бетонный бункер, рассекали воздух, оставляя за собой кривые следы магических шрамов. Они били по корпусу автоматона, по крыльям и сочленениям, покрывая броню вмятинами и разрывами.       — К счастью, ты не человек.       Машина пыталась подняться, но каждый раз её снова прибивало к земле новым ударом. Воздух вокруг автоматона задрожал от жара.       — Умри.       Магическая буря скрыла фигуру автоматона за завесой фантомной энергии. Нинтуламаш вынесла машине приговор и на её суде не было апелляций. На мгновение, поле боя замерло, пока магическая энергия рассеивалась в воздухе...       ...И когда завеса распалась, Несущая Горе заскрипела зубами от злости.       Силуэт стального титана стал зыбким и расплывчатым, двоившимся при каждом движении. Сквозь мерцание щита ярко сияла раскалённая грудная пластина автоматона. Пламя валило из-под крыльев.       Вопреки всему, машина поднялась снова. Покоритель вновь встал во весь рост, неустойчиво, шатаясь, но все такой же опасный. Его броня была разорвана в клочья, левая рука — перебита в суставе, удерживаемая одними лишь кабелями.       Огонь с ревом вырывался из пробитого корпуса и языки пламени, лизавшие истерзанные доспехи, предавали Покорителю по-настоящему адский вид. Щит, укрывший автоматона от смерти, был результатом экстренной активации систем спасения — последних, оставшихся у него.       И на мгновение, Сабатиэль показалось, что она чувствует внутри машины призрак эмоции.       Ярость.       Алые молнии мерцали между бритвенно-острых перьев. Он снова поднимал копье, готовясь к очередной атаке. Покоритель шагнул вперед, оставив на земле обугленный след.       Его силуэт рябил и искривлялся, как будто сама реальность желала исторгнуть чудовищную машину из своей ткани.       Нинтуламаш подняла лапу в ответ. Магия, древняя и злая, с шипением собиралась в её ладони.       Две неудержимые силы сорвались одновременно. Барраж красных разрядов, вырвавшийся из охваченного огнем корпуса и убийственный, древний Квалитар, черной лентой рассекающий поле бое надвое.       Воздух между ними надломился. Квалитар хлестнул по корпусу — черная плеть, магия, созданная исключительно для убийства, лезвием рассекла все на своем пути.       Но и ответный залп Покорителя, вырвавшийся в тот же миг, оказался не менее разрушительным. Алый импульс, наполнявший витки молний, прошил воздух. Земля пошла волнами, содрогаясь от магической мощи.       Мгновение столкновения. Поле боя снова погрузилось в грохот.       Взрыв. Калейдоскоп цвета, света и боли, поглотивший силуэты сражающихся. Осевшие клочья пепла, гравий и обломки поднялись в воздух.       Изнутри этого хаоса донёсся сдавленный, искажённый голос.       То ли молитва. То ли проклятие.       И всё стихло опять. Тишина, но не умиротворенная, а такая, что остается после выстрела.       Постепенно возвращались звуки. Скрежет металла. Сухой треск разрядов. Гул реактора.       И худшие опасения Сабатиэль подтвердились.       Покоритель всё ещё стоял. Призрачный силуэт, с которого капала огненная кровь. Дыхание стального ангела вырывалось из титанических легких потоком раскаленного добела воздуха. Всполохи красных молний танцевали по корпусу.       А её подруги больше не было.       Сабатиэль почувствовала, как сердце замерло. Один удар. И тишина в груди.       Крик рвался наружу — но сил кричать не было.       Падшая валькирия попыталась пошевелить пальцами. Мелкое, жалкое движение — но даже оно далось ей с трудом. Тело возвращалось из бездны разрядов с неохотой.       Губы едва шевельнулись.       — Будь ты проклят…       Руки не слушались, а ноги дрожали, как у новорожденного теленка. Крылья, обугленные по краям, едва шевелились. Она задыхалась — и в этом дыхании слышался конец.       Покоритель развернулся, а потом сделал шаг. Один. Второй. Его походка была медленной, тяжёлой — он шел, опираясь на копье, накреняясь при каждом шаге, но остановить его поступь ей было нечем.       Он шел добивать.       Падшая валькирия стиснула зубы. Она смогла призвать один из клинков и попыталась приподняться, но нога подогнулась.       Колосс приближался. И в этот момент...       Тьма вспыхнула в воронке. Пространство надломилось и прямо перед Сабатиэль, между ней и приближающимся чудовищем, возникла знакомая фигура.       Нинтуламаш. Невысокая, худая бафометка с легкостью подхватила Сабатиэль лапой и закинула её руку к себе на шею.       — Держись.       Валькирия не успела ничего сказать, лишь схватилась покрепче       И в то же мгновение они исчезли.       Мир дёрнулся, словно запнувшись, и всё, что осталось — это пустота, обугленная воронка и разочарованный рев машины, не нашедшей цели.       Они совершили ещё два тошнотворных броска сквозь пустоту. Сколько бы тысячелетий не проходило, к заклятию пространственного скачка она так и не привыкла.       Сабатиэль закашлялась, исторгая наружу поток черной крови.       — Проклятье... — сказала она, утирая губы латной перчаткой. Нинтуламаш аккуратно опустила подругу, прислонив её спину к стене. Валькирия окинула пространство быстрым взглядом: бетонные стены, укрепленные стальными листами. Под потолком — одинокая лампочка в бронекорпусе. Какой-то бункер или ДОТ.       — Никогда бы не подумала, что меня побьет какая-то железяка...       — Он оказался сильнее, чем я думала, — вздохнула бафометка и выпрямилась. Несущая Горе бодрилась, но Сабатиэль видела, что подруга уже измотана долгим боем, и стоит, опираясь на древко косы, а на рогатой голове блестят бусинки пота. — Ладно. Надо тебя залатать.       Саба мотнула головой, запрокидывая назад слипшиеся белые волосы и её губы расплылись в кровавой улыбке.       — Себя сначала залатай, а то стоишь кое-как... Или мне показалось?       — Это ты мне говоришь? — Нинтуламаш вытерла лапой виски, размазывая пепел по лицу. — Ты едва не умерла, Саба. На моих глазах. Думаешь, мне весело?       — Ну, да... Зато умерла бы... Как положено, — валькирия попыталась усмехнуться, но вместо этого зашлась кашлем опять. — От копья.       — Смешно, — голос бафометки от усталости и волнения потерял всякие краски. — Очень смешно.       Она отпустила косу, дав той замереть, а потом опустилась перед Сабатиэль на колени. Её лицо приобрело сосредоточенное выражение, губы сжались. Тусклое фиолетовое сияние озарило бункер и погасло. Она раскрыла лапу, на которой замер сгусток темной энергии, а затем прикоснулась к груди валькирии.       — Ах...       Тепло разливалось по телу Сабатиэль. Жизнь возвращалась в конечности, наполняла мышцы силой, а дух — огнем.       — Отдаешь... Свою энергию?       Нинтуламаш отвела взгляд, а бледная кожа, казалось бы, стала ещё бледнее. Маска сосредоточенности застыла.       Она знала это выражение лица — такой древняя колдунья становилась каждый раз, когда чувствовала вину.       — Он не должен был выжить, — тихо сказала она, будто бы оправдываясь. — Я вложила в тот удар всё. Абсолютно всё. Прожгла половину запаса своей маны, что бы обрушить на него тот барраж. Но он всё ещё стоит. Он не машина. Это... это что-то другое.       — Возможно, — отозвалась Сабатиэль, глядя в потолок. — Или, может, просто мы уже слишком старые для всего этого.       Некоторое время они молчали. Лампа потрескивала, воздух пах озоном и кровью. За пределами бункера шла война, но здесь, в этой бетонной коробке, было почти спокойно.       Почти.       — Мы не проиграли, — добавила Нинтуламаш. — Он тоже едва держится — его реактор на пределе, а я, кажется, повредила охлаждение. Когда мы вернёмся — а мы вернёмся — он падёт.       — Что, ведьма, не можешь дождаться, когда снова увидишь меня в бою? — хрипло усмехнулась Сабатиэль.       — Дура, — выдохнула Несущая Горе и впервые за весь день позволила себе короткую, слабую, но настоящую улыбку.       — Так что, какой у нас план? — хрипло спросила Сабатиэль, поднимаясь с земли. Почти синхронно встала и Нинтуламаш, покачнувшись — ради лечения подруги ей пришлось расстаться с приличной частью своей маны. Её лапа тут же сомкнулась на древке косы.       Валькирия встала на носки, потянулась, разминая спину, и в один плавный жест распахнула крылья — все три пары. Перьевые дуги сверкнули в свете лампы, а потом снова скрылись за плечами. «Прощение» и «Воздаяние» вернулись в ладони, словно домой.       — План, — повторила бафометка и задумчиво прикоснулась к подбородку. — У него перегревается реактор. Не исключаю, что скоро он рванет и убьет тут всех, у кого не найдется комплекта демонической брони или личного щита.       — Может, швырнуть его в океан?       — До воды не дотянем, да и пока несём, он разнесёт тут всё... — Нинтуламаш на секунду замолчала, а потом щёлкнула когтями. — Вот что. Загоняем его обратно в ту дыру, откуда он вылез. Замуровываем. Если хватит бетона, земли и печатей — взрыв удержим.       — А если не хватит?       — Тогда, по крайней мере, он рванёт внизу, и это даст остальным шанс выжить.       Сабатиэль кивнула.       — Не будем терять времени. Пора заканчивать эту бойню.       — Вот это я и хотела услышать, — бафометка довольно ухмыльнулась. — Пошли?       — В бой!

***

      Даже в предсмертной агонии машина была неудержима. Перегретый реактор всё ещё гнал энергию в разрядники, питая нескончаемые вспышки разрядов. Шторм бушевал над полем боя, бичуя землю хлыстами молний, и в оке бури шагал он. Безмолвный титан. Воплощённая война. Сила разрушения, не нуждающаяся в причине.       Потрепанные Серебряные Клыки и шабашитские ведьмы сомкнули кольцо, окружив Покорителя. Заклинания, серебряные пули и снаряды из трофейных орудий обрушивались на его броню и щит беспрестанным ливнем, отвлекая чудовище и не давая ему сосредоточиться на отрядах воительниц, спешно эвакуировавших раненых и потерявших сознание.       Мертвая Голова была уже где-то на подходе, но пока лишь несколько умертвий из передовых сил присоединились к бою.       Покоритель шагал сквозь шквал заклятий, снарядов и взрывов, не сбавляя хода. Его броня почернела, будто он переживал собственное падение — падение механического ангела. В отдельных местах температура достигала таких высот, что сталь плавилась, обнажая внутренности — пучки искрящихся кабелей и проводов, железные кости механизмов.       Он поднимал и опускал копьё раз за разом, выплёвывая потоки разрушительной энергии. Только невероятная слаженность Ау'Шанре спасала от больших потерь.       Одна из шабашиток спикировала из облаков и выпустила в автоматона магическую стрелу — но не успела увернуться. Алая молния хлестнула тщедушное тело ведьмы и от неё остался лишь прах, присоединившийся к праху сотен других, сгоревших в пламени ярости машины.       Тем временем, покинув убежище, Сабатиэль и Нинтуламаш шагнули в сердце бури. План требовал точности — они должны были заманить автоматона туда, где провал, оставшийся после его пробуждения, вёл в недра под цитаделью. Оставалось только надеяться, что глубины структуры хватит для того, что бы сдержать детонацию реактора.       «Отвлекаю, когда он подходит к казармам и загоняю в пролом», — помыслила Сабатиэль, напряженно дыша. Крылья за её спиной нетерпеливо дрогнули. — «Правильно? Я ничего не забыла?»       «Верно. Тебе нужно будет загнать его к пролому и держать там», — кивнула Нинтуламаш. Её лицо оставалось спокойным, но щели зрачков сузились в точки.       И вот, наконец, Покоритель приблизился к зданию казармы, преследуя группу Серебряных Клыков.       — Сейчас, — прошипела Сабатиэль, и её крылья распахнулись, вбирая в себя воздух войны. Одним мощным взмахом она взмыла в небо — срываясь с места, как снаряд из катапульты, прочертив сквозь дым и туман ослепительную траекторию.       Секунду спустя она уже врезалась в стальную голову Покорителя. Удар заставил колосса пошатнуться — он дрогнул, хоть и смог устоять. Мгновенно, будто ответив на вызов, небо разразилось молниями: десяток алых разрядов хлестнули вниз, целясь в дерзкую валькирию.       Но щит Нинтуламаш — тонкое, но крепкое сплетение фракталов — защитил Сабатиэль от гибели. Молнии с треском рассекли воздух, не причинив вреда.       Сабатиэль зависла в воздухе перед автоматоном, ангельское лицо — искаженное совершенно неангельским гневом.       — Ну что, сукин сын... — выдохнула она. — Готов ко второму раунду?       Реактор взревел, исторгнув поток испепеляющего жара. Изломанные алые линии ударили туда, где только что была падшая валькирия.       Но Сабатиэль там уже не было.       Она плавно ускользнула из-под удара и опять зависла в воздухе, насмехаясь.       — Давай же! Я здесь! — рявкнула Сабатиэль, воинственно стуча парными клинками друг о друга.       Покоритель откликнулся мгновенно. Копьё рванулось вперёд, рассекло воздух — но валькирия поднялась вверх, уходя из-под атаки.       На высоте она развернулась и взмахнула мечом — в тот же миг несколько клинков, управляемых её волей, вонзились в древко копья.       Теперь у неё был рычаг. Она потянула.       Машина дёрнулась, крепко удерживая оружие, но Сабатиэль чувствовала — его хватка ослабла. Копьё, раньше казавшееся неподвижной частью машины, со скрипом сдвинулось.       Уголки её окровавленных губ дернулись вверх.       — Значит, можно.       Алые столпы сорвались с неба — удары света, разрывающие землю в клочья.       Она перекрутилась в воздухе, едва избежав удара, и метнулась вперёд — прямо к зияющей пасти провала.       Молнии гнались за ней, выжигая дорогу из расплавленных кратеров, но каждый раз она ускользала — на удар сердца быстрее гибели.       Сабатиэль неслась над полем боя, рассекая тяжелые тучи словно чёрная комета. Позади, гремя броней, Покоритель бежал за ней, наконечник копья — ослепительно-яркий как само солнце.       Она рванула к провалу — к зияющему кратеру, оставшемуся от пробуждения титана.       Последний рывок — и её тело зависло в воздухе над бездной.       Машина, как и ожидалось, не остановилась. Он шагнул к краю — но в тот миг, когда Покоритель собирался нанести удар, раздался звенящий, раздирающий пространство звук.       Квалитар.       Чёрная вспышка с небес. Разрушительный поток ударил в правое колено титана — именно туда, куда Сабатиэль уже вонзала свои клинки, и на этот раз, сустав не выдержал. Металл раскололся, проводка взорвалась, искры брызнули в стороны.       Покоритель пошатнулся — и завалился в пропасть с обрыва. Но в последний момент его левая рука, изорванная и дымящаяся, успела вцепиться в край провала. Он повис, с пламенем, собирающимся под крыльями для броска.       Сабатиэль замерла над провалом. Рядом появилась и Нинтуламаш, покрытая копотью и потом, тяжело дышащая после двух длинных прыжков. Они переглянулись.       — Готова? — спросила бафометка.       — Всегда, — ответила падшая валькирия.       Они вместе протянули руки — и телекинезом подняли копьё с земли.       — Возвращайся туда... Откуда пришел!       Копье задрожало, будто сопротивляясь их воли, зависло в воздухе — и затем, как молния, метнулось вниз, пронзая корпус автоматона.       Раздался металлический визг, будто сам титан вскрикнул от боли. Ядро реактора вспыхнуло багровым светом. Покоритель забился в агонии механизмов, его пальцы соскользнули.       И он рухнул.       Автоматон сорвался в бездну, увлекаемый собственным весом, исчезая в мраке глубин. Через секунду до них донёсся глухой, тяжёлый грохот.       Нинтуламаш смотрела в провал, не мигая, а затем произнесла слова, от которых воздух стал гуще. Колдовская песня поднимала в небо обломки укреплений, рухнувших башен и артиллерийских установок, обрушивая их в пасть бездны. Неудержимая лавина бетона и стали осыпалась вниз, в глотку проклятой дыры, запечатывая навсегда то, что должно было оставаться во тьме.       Бетон, сталь, искорёженные конструкции, всё, что могло стать пробкой в горлышке провала — падало вниз. Бездна ревела, проглатывая всё. И, когда на поверхности не осталось ни одного пригодного обломка, Несущая Горе подняла лапы — и соткала из сияющих нитей барьер, вспыхнувший над провалом.       Плац вздрогнул. Из глубин донёсся последний толчок, будто чудовище внизу ещё пыталось сопротивляться. Но вскоре всё стихло. Неистовый шторм рассеялся, словно его и не было — остались только хлопья пепла, в тишине опускающиеся на поле боя.       Несущая Горе опустилась к краю и наконец выдохнула. Саба приземлилась рядом и, глядя вниз, подняла кулак. Бафометка посмотрела на неё — и ударила своей лапой по латной перчатке.

***

      Грохот выстрелов, сперва далёкий, приближался — всё громче, всё ближе, прорываясь сквозь толстые стены цитадели.       — Гранит, говорит Буря. Четвёртый потерян. Отдел Инквизиции не отвечает. Боекомплект на исходе... Мы отступаем на пятый.       — Принял вас, Буря, — коротко отозвался генерал-губернатор и выключил передачу. Он стоял в центре командного пункта, окружённый офицерами, которые из последних сил пытались сохранять видимость контроля. Покоритель повержен. Монстры, что пришли следом, проломили малый щит и ворвались в цитадель.       Вскоре они захватили подстанцию — и тьма поглотила весь комплекс. Резервного генератора командного пункта хватало только на самый минимум.       Бой подходил к концу. Все это понимали.       Фаррингтон обвёл взглядом офицеров. Молодые, старые, измождённые бессонной ночью и неумолимой трагедией, они всё ещё стояли. Он почувствовал гордость — и резкую, физическую боль. Они заслуживали большего.       Но он был их командующим. А значит — всё ещё нёс ответственность.       Он надеялся, что этот день никогда не настанет. Но судьба не принимает заявлений. Лишь предъявляет счёт.       Фаррингтон затянулся трубкой, выпустил колечко дыма и отложил её в сторону. Его рука легла на микрофон. Покрутив шкалу, он настроился на общую волну гарнизона.       Пауза.       Передача включена.       — Всему гарнизону Де Рюа. Говорит адмирал Эдвард Фаррингтон, волею Всевышней — генерал-губернатор и командующий обороной.       Голос звучал твёрдо, без дрожи. Тишина в командном пункте сделалась абсолютной.       — Солдаты. Я благодарю вас за доблесть и верность. Чести большей, чем служить рядом с вами, я не знал. Вы — лучшие из лучших.       Он сделал паузу, вбирая воздух.       — Но я вынужден признать: враг нас превзошёл. Дабы избежать дальнейших бессмысленных страданий и кровопролития, я отдаю приказ: всем подразделениям прекратить огонь. Оставайтесь на позициях. При первом требовании — передайте всё вооружение и снаряжение. Выполняйте приказы уполномоченных офицеров Конкорда... И да смилостивится Всемилосердная над нашей судьбой.       Голос стал тише, но в нём звучала сталь.       — Долг. Честь. Верность. Слава Ордену. Слава флоту Закатного моря.       Он выключил передатчик. Ноги подкосились. Адмирал тяжело опустился в кресло, уставившись в пол. Сорок восемь лет в строю... И такой финал.       Собравшись, он поднялся. Трость скрипнула в руке.       — Господа, — произнёс он. Все взгляды устремились на него. — Я горжусь каждым из вас. Мы сделали всё, что могли. Вы выполнили свой долг до конца.       Молчание. Кто-то вздохнул. Кто-то отвернулся.       — Отныне всё в руках врага. Но помните: ваша честь осталась чиста. Вы сражались за Орден, за Богиню и за своих товарищей. Спасибо вам.       Он выпрямился и приложил ладонь к козырьку. В последний раз.       — Да хранит вас Богиня, господа.       Адмирал направился к выходу, прихрамывая. В дверях его догнал Бейли.       — Ваше превосходительство... — лейтенант с трудом говорил. — Что мне теперь делать?       Фаррингтон обернулся. Впервые за долгое время он назвал его по имени:       — Ричард. Спасибо тебе. Без тебя я бы был лишь стариком на разваливающемся троне. Ты светлый, способный человек. У тебя будет путь. Какой бы он ни был. Живи, Ричард. Это приказ.       — Ваше... превосходительство... — Бейли закрыл лицо ладонями. Он едва сдерживал слёзы.       Адмирал обнял его за плечи. Плотно, по-отцовски. Похлопал по спине.       — Слёзы мужчине не к лицу, Ричард, — мягко сказал он и достал из внутреннего кармана платок с инициалами. Протянул его. — Оставь на память... И прощай.       Он повернулся и ушёл, оставив после себя только тишину и платок в руках верного адъютанта.

***

      Его покои были такими же, как и всегда: скромные, но аккуратные. Узкая кровать с выцветшим одеялом. Старый, но прочный дубовый стол. Лампа горела ровным светом, заливая комнату мягким янтарным сиянием.       На столе его уже ждали: заряженный револьвер, бутылка хорошего рома и небольшой медальон с портретом. Женщина в медальоне улыбалась тепло и искренне. Как давно это было...       Он провёл большим пальцем по стеклу, будто стараясь ощутить её тепло.       — Моя дорогая Элизабет... — прошептал он, голос его впервые за день дрогнул. — Похоже, я всё же возвращаюсь к тебе.       Он открыл бутылку рома, плеснул немного в стакан и медленно пригубил. Тёплый, обжигающий вкус напомнил о далеких плаваниях, о времени, когда море было домом, а не полем битвы. Нажав на кнопку под столом, адмирал поднял створки и бросил последний взгляд на море, которому отдал всю свою жизнь.       Фаррингтон взял в руку револьвер, проверил барабан. Плавно, почти торжественно, он сел за стол. Медальон c фотографией любимой жены лежал рядом.       Снаружи грохотали взрывы. Выстрелы раздавались уже совсем рядом, где-то за дверьми командного пункта.       — Прямо по часам... — он усмехнулся, прикрывая глаза.       Он взвел курок и поднял револьвер к виску.       — Богиня, если ты ещё слышишь меня... Прими душу моряка.       Последняя вспышка.       Мир утих, на этот раз — навсегда.

***

      После приказа о капитуляции по всему острову прокатилась волна самоубийств. Офицеры и солдаты Ордена, опасаясь жестокого обращения со стороны мамоно и, куда больше, — обвинений в измене с последующими репрессиями против родных, предпочитали смерть плену.       Умереть было проще, чем жить с позором.       Инженеры, попытавшиеся подорвать геотермальную электростанцию под цитаделью, неожиданно для себя оказались не на том конце пистолета, когда объявился оберлейтенант Герберт Зиг, пропавший в начале штурма острова. А вскоре, на помощь к предателю прибыли монстры, перехватившие управление над станцией.       Техники подразделения Д-Четыре-Семь, самого скрытного звена гарнизона, поняв, что отсек вскоре будет взят штурмом, не стали ждать. Они подорвали взрывчатку, уничтожив аппаратуру и погребя свои секреты под грудой обломков.       Ни кодов, ни схем, ни пленных.       На четвёртом этаже цитадели, где располагался отдел Инквизиции, захватчики с трудом прорвались сквозь противовзрывные створки. Но за ними их ждало не сопротивление, а пожар и пустые канистры из-под бензина.       Огонь выжег всё подчистую. Архивы, досье, материалы допросов — исчезли, став пеплом.       В командном пункте, несколько офицеров последовали за своим адмиралом, но большинство предпочло сдаться на милость победительниц. Среди пленных, выведенных Клыками из цитадели, был и молодой лейтенант с выражением неизмеримого горя на лице. Его рука все ещё сжимала платок, расшитый инициалами Э. Ф.       Попытка уничтожить ядро — кристалл магического резонанса — оказалась неудачной. Взрывчатки, которой располагала группа реагирования, оказалось недостаточно, чтобы пробить монолитные створки. Тяжелый промышленный резак, поднятый из хранилища, сломался на половине — диск треснул, не выдержав. Прежде чем они смогли предпринять новую попытку, на двенадцатый этаж ворвались Серебряные Клыки. Группа реагирования была захвачена в плен после недолгого боя.       Оборона острова была фактически сломлена ещё до приказа о капитуляции. Организованного сопротивления не существовало — лишь разрозненные очаги, которые Конкорд давил многократным превосходством сил, пресекая в том числе и попытки орденцев наложить на себя руки.       Как бы им ни хотелось умереть, большинству предстояло выжить.       Подрыв отсека Д-Четыре-Семь вызвал каскадный отказ в секторе B. Автоматоны, оставшиеся в когорте, отключились, лишившись сигналов управления. Без них оборона обрушилась. Потрёпанная рота Касифы, усиленная лескатийскими стрелками, маккайской бронированной пехотой и зипангийскими морпехами, провела штурм — быстро, точно и жестко. Сектор пал.       Следующим пунктом была зачистка жилого сектора — огороженного сеткой-рабицей с кольцами колючей проволоки анклава, больше похожего на исправительную колонию, чем на район, где жили семьи солдат и офицеров. Хотя назвать это «зачисткой» язык у неё не поворачивался — гарнизон сбежал отсюда ещё в первые часы, бросив гражданских на произвол судьбы.       Она шагала между однотипными модульными коробками — прямоугольные, собранные впритык, серые и пустые. Всё это напоминало скорее ангары, чем жилища — все одинаковое, лишённое домашнего тепла. Её отряд прочёсывал дома один за другим, вытаскивая спрятавшихся обитателей наружу и сводя их в общий периметр между рядами строений.       Даже не будучи солдатами, эти люди оставались врагами — захватчиками, пришедшими на чужую землю, и относиться к ним следовало соответственно. Так учили, так было правильно. Тем более, что они все ещё были опасны, и терять сестру из-за безумца с ржавым револьвером или жестянки, набитой гвоздями и порохом ей не хотелось.              Осторожность — не жестокость. Осторожность — это выживание.       Она уже собиралась пройти мимо очередного модуля, но что-то — интуиция, а может, предчувствие — заставило её остановиться. Сделала шаг назад, развернулась, подошла ближе.       Один удар ногой — и хлипкая дверь со скрежетом вылетела внутрь, ударившись о стену. Демоница ворвалась в дом с поднятым автопистолетом.       Внутри, в душной тесноте, её встретила сцена: женщина в ночной сорочке стояла перед тремя детьми, заслоняя их собой. Одна рука прижимала малышей за спину, другая сжимала нож — кухонный, тонкий, с затупленным лезвием.       — Н... не подходи! — выкрикнула она, дрожащим голосом. Рука её, впрочем, оставалась твердой. — Убью!       Касифа остановилась. Брови поползли вверх под забралом, хоть никто этого и не увидел. Это смешное оружие едва ли могло оставить хоть царапину на магической броне. И всё же женщина была готова броситься. Без шансов — но готова.       Она опустила пистолет и наклонила голову в раздумье.       — Любишь своих детей? — спросила Касифа. Голос её, искажённый шлемом, прозвучал глухо, как из гроба. — Вижу, что да.       Женщина прижала детей сильнее. Те не плакали — просто молча смотрели из-за её локтей, прижавшись друг к другу, как щенки в грозу.       — Тогда не вынуждай меня, — продолжила Касифа, сделав медленный шаг вперёд. — Не заставляй их видеть, как я всажу в тебя пару пуль. Как твоё тело выбросят наружу, как мусор.       Молчание. Только шорох дыхания.       — Отпусти нож, мать. Пока я ещё говорю, а не стреляю.       Рука женщины дрогнула. Она всхлипнула, мотая головой из стороны в сторону. Нож выпал из пальцев и со звоном ударился об пол.       — Не надо... — прохрипела она сквозь слёзы. — Не убивайте...       Этого было достаточно. Касифа вложила автопистолет в кобуру. С щелчком расстегнула шлем, сняла и перекинула через локоть. Даже её суровое лицо с черными склерами, сеткой шрамов на синей коже и венчавшими голову рогами было человечнее, чем безликий черный купол.       — Не буду, — сказала она спокойно. — Я не убийца. Выходите. Снаружи вас никто не тронет. Пока зачистка не закончится, вы под нашей защитой.       Женщина, с лицом, покрасневшим от слёз, быстро закивала. Схватив детей за руки, она уже было бросилась к выходу, но голос Касифы остановил её у самой двери.       — Постойте.       Демоница шагнула к кровати, сорвала колючее зелёное армейское одеяло и аккуратно накинула его женщине на плечи. Затем взяла ещё несколько и передала ей в руки.       — Укутайте малышей. Я распоряжусь, чтобы их накормили.       Она выдержала паузу и, смягчив голос, добавила:       — Теперь идите.       Проводив гражданских взглядом, Касифа тяжело выдохнула.       «Как же достала уже эта война...»       «Командир?» — тут же отозвался голос в её голове. Эхо телепатической связи заставило её недовольно закатить глаза.       «Вы ничего не слышали», — отрезала она. — «Эреба, Хеда — всё, что найдёте из провизии, — собрать. В первую очередь накормить малышей. Одеяла, тёплые вещи — туда же. Не тащите хлам, думайте головой. Если ничего толкового не найдется, поделитесь пайками».

***

      Вскоре последние очаги сопротивления были подавлены. Орденцы сдавались, после чего их разоружали и брали под стражу. Спорадические перестрелки с потерявшимися одиночками и отрядами, блуждавшими по развалинам, постепенно затихли. Остров наконец погрузился в тишину.       С морских бастионов пленных вывозили во временные лагеря, развернутые на побережье. Тем временем, воительницы Конкорда занялись зачисткой цитадели: разгребали завалы, выносили тела, собирали разбросанное оружие и снаряды.       Шабаш Грейлии, всё это время сопровождавший армию, развернул госпиталь в большом здании бывших казарм и направили представителя в медпункт цитадели. Ведьмы без промедления взялись за дело — принимали раненых, приводили в чувство пленных, а также собирали останки павших. Им помогала Мертвая Голова, что рассредоточилась по центру города. К вящему разочарованию некромантов, тел, пригодных к воскрешению, было немного — большинство погибших при штурме цитадели стали прахом, в лучшем случае оставив после себя груды обугленных костей.       Когда до цитадели добрались сапёры и инженеры из Маккая, они первым делом занялись разминированием. Зона отчуждения вскоре превратилась в поле воронок и перепаханного грунта, но теперь, по крайней мере, там никто случайно не подорвется.       Несмотря на капитуляцию, остров всё ещё оставался опасным. Но шаг за шагом, вдоль главного канала и вокруг цитадели, порядок удалось восстановить.       По иронии судьбы, именно комплекс цитадели — сердца обороны, символа владычества Ордена — должен был стать лагерем для военнопленных. И одновременно — новым опорным пунктом власти Конкорда, пока остров не будет восстановлен из руин.       Спустя шесть часов кропотливой работы, последовала команда: «Все чисто. Можете выдвигаться».       Масса пленников, до того скучившихся на сборных пунктах, пришла в движение. Они потекли к центру, как горные ручьи — петляя меж развалин, огибая завалы и ограждения, пока не слились в один поток у главного канала.       Великая река побежденных потекла параллельно каналу. Тысячи орденцев брели к цитадели — уставшие, голодные, с лицами, застывшими в маске шока, и глазами, пустыми и бессмысленными.       Среди них шел Фриц. Такой же измождённый и сломленный.       Никогда бы он не подумал, что все закончится так. Худшее, что он себе мог представить — это то, как он героически погибнет, сражаясь до последнего. Что его тело доставят домой, а командир лично вручит отцу его Крест Доблести — в стали, а может, даже в серебре. Пожмёт ему руку. Скажет, что Фриц, его мальчик, пал героем. И отец, сдерживая слёзы, будет горд.       Может, его именем даже назовут школу. Установят в деревне памятную плиту.       А вместо этого... Стыд, позор, клеймо предателя, и ссылка для всей семьи, если про него вспомнит Инквизиция.       Он должен был умереть. Но, по какой-то причине, всё ещё был жив. Должно быть, унижение его пленения было только первой пробой грядущих мучений. Лишь вступлением к позору, который предстоит вынести.       Фриц огляделся. Плен стер все различия между ними, превратив всех в одну одинаково-несчастную массу. Офицеры, сержанты и рядовые шли в одной колонне, толкаясь и спотыкаясь, больше не различимые ни по форме, ни по взгляду.       Сопровождали их монстры самых разных видов — закованные с головы до пят в броню, свирепые, чудовищные и прекрасные, многие и вовсе такие, которых он даже в брошюрах не видел. В их руках — винтовки, автопистолеты, игломёты, мечи и щиты. Но всё это было излишне: в колонне больше не осталось воли к сопротивлению.       Какая-то девица, полузмея-получеловек — кажется, это была ламия — несла экзотическую комбинацию глефы и автопистолета. Поймав его взгляд, она самодовольно усмехнулась.       — Што, бес-с-с оруш-ш-шия уш-ше не такие храбрые?       Фриц отвёл глаза. Ответить хотелось, но не было ни сил, ни смысла.       Он мог бы сказать, что храбрость тут ни при чём и он сражался до последнего, но это было бы ложью. Его первый бой стал же и последним, когда вся мощь Конкорда обрушилась на бастион и сокрушила их оборону. Тогда, в бункере, он ещё мог уйти с честью, а теперь... Все, что у него осталось — это боль в ногах, чувство бескрайнего стыда и пустота внутри.       Он предпочел промолчать. По пути он заметил гарпию с фотоаппаратом, направившую объектив на колонну.       — Улыбочку для семейного альбома, мальчики, — ехидно произнесла она.       Путь до цитадели оказался милосердно коротким. Фриц прошел сквозь арку ворот, возвращаясь туда, откуда началась его служба на Де Рюа.       Воздух здесь пах озоном и гарью, а землю покрывали воронки с оплавленными краями. Повергнутые навзничь бетонные стены, дозорные и зенитные башни, наконец, сама цитадель — все несло на себе следы ожесточенного боя. Ветер гнал по выжженной земле клочья пепла.       Фриц боялся даже представить, какие ужасы творились здесь всего несколько часов назад. С бастиона он видел лишь вспышки света и бушующий шторм, явившийся так же внезапно, как и исчезнувший. Монстры, должно быть, применили здесь какое-то чудовищное оружие — куда более страшное, чем всё, что ему доводилось видеть раньше.       Их всех разместили прямо на огромном плацу — и даже при всем их числе, места хватало. Монстры притащили сюда брезент, циновки, ящики, скамьи — всё, что нашли в уцелевших зданиях комплекса, чтобы пленным было хоть на чём сидеть. За стенами, в зоне отчуждения, они выравнивали землю и ставили палатки. Похоже, они здесь надолго.       Затем настало время первого за весь день приёма пищи. Монстры развернули полевые кухни и организованно разбили многотысячную массу пленников на несколько длинных, равномерных очередей. Фриц стоял за спиной какого-то пожилого оберста и чувствовал, как в нём поднимается волна отвращения. Вот как легко верные долгу и присяге солдаты превращаются в псин, терпеливо ждущих подачки из рук врага.       Он хотел вырваться из этой проклятой очереди. Просто выйти — и будь что будет. Лишь бы не стоять, не ждать, не унижаться ещё сильнее. Но, сам не заметив как, оказался у самой раздачи.       — Эй? Заснул, что ли? — перед его лицом щёлкнули пальцы. Грубые, узловатые, как корни дерева. Их хозяйка — рогатая, широкоплечая девица в фартуке, застывшая с половником наготове. — Не тормози. Сзади тоже есть хотят.       — Я... — начал он, собираясь оттолкнуть тарелку и отвернуться. Хотел. Правда хотел. Но слова застряли, замерли где-то в горле. Перед ним поставили алюминиевую миску — дымящуюся, горячую, с жирным, сытным жарким. Картошка кубиками, обжаренный лук, морковные кружки, и — да, мясо. Настоящее мясо. Не кашица из жира, кожи и сухожилий и не непонятный "белковый концентрат" без запаха и вкуса из пайка.       Фриц застыл. Желудок сжался от запаха. Руки сами взялись за миску.       — ...Спасибо, — пробормотал он едва слышно, словно извиняясь за то, что всё-таки взял. Мгновение спустя в тарелку легла ложка и два ломтика хлеба.       — Ха. Да пожалуйста, — усмехнулась рогатая. — Тарелку только не забудь вернуть, солдатик.       Он умял завтрак — или, может быть, это уже был обед? — сидя за импровизированным столом, сколоченным из пустых цинков из-под винтовочных патронов. Облизывая ложку, Фриц вновь ощутил укол стыда… но тепло в желудке, медленно расходившееся по всему тело, вытеснило мрачные мысли.       После трапезы их опять построили и начали загонять в большое четырёхэтажное здание. Фриц хорошо знал его — раньше здесь располагались казармы учебного полка.       Сытость сделала ожидание немного легче, но тревога не отпускала: что ещё могут выкинуть эти твари?       Однако внутри его ждал совсем не тот кошмар, которого он ожидал.       Это был госпиталь.       Спальные помещения превратились в просторные палаты. Монстры двигались между рядов кроватей с удивительным профессионализмом. Никто не добивал раненых, напротив — их перевязывали, фиксировали конечности в гипсе, поили зельями и втирали в ожоги пахучие мази. Некоторые из пациентов уже спали, вымотанные долгим и тяжелым днем.       Фриц не верил своим глазам. То, что он видел, попросту не укладывалось в голове. Это была какая-то иллюзия или галлюцинация, но мираж не рассеивался, как он ни моргал. Монстры действительно лечили своих врагов.       Он, всё ещё не до конца веря, молча прошёл в следующее помещение. Там его уже ждали.       — Раздевайся, — произнесла без выражения мелкая, тощая девица с бледным лицом, тёмными кругами под глазами и странным прибором в руках, выглядевший как обрамлённое бронзой зеркальце на длинной рукоятке. На него она даже не смотрела, более заинтересованная причудливым устройством.       Комната дышала переутомлением, пахло йодом, спиртом и потом.       — А?.. — сказал Фриц, неуверенно делая шаг назад.       — Ты глухой? Или контуженный? — раздражённо фыркнула она, наконец взглянув на него. — Раздевайся. Осмотр — обязателен. Не бойся, кусаться не буду. Пока.       Он прикусил губу. Ещё одно унижение. Спорить с монстром он, впрочем, не решился. Нервными, торопливыми движениями он сорвал с себя форму. Медик велела повернуться, потом провела странным прибором сверху вниз, затем обратно. Экран на мгновение вспыхнул, и она, не сказав ни слова, кивнула.       — Следующий, — бросила она куда-то за его спину, делая в списке пометку. Он оделся так же быстро, как раздевался, и поспешил прочь из этого странного места.       Следующая процедура ждала его в соседнем здании. Там, за столом, сидела рогатая демоница в очках с толстыми линзами. Её кожа была цвета васильков, а волосы на голове — собраны в аккуратный шиньон. Печатная машинка перед ней стрекотала сама по себе, выбивая строки на желтоватом листке.       — Фамилия, имя, личный номер... — пробормотала она, не глядя. — Семейное положение?       — Холост. Детей нет, — ответил он сухо.       Демоница оторвалась от бумаг, взглянула поверх очков и прищурилась с лёгкой ухмылкой:       — Это ненадолго.       Увидев смущение на его лице она улыбнулась шире, демонстрируя два ряда ровных, острых зубов.       После заполнения анкеты его снова вернули в общую массу пленников. Монстров становилось всё больше. Вот, например, девятихвостая лиса в расшитом зипангийском халате величественно шла мимо, словно её это всё вообще не касалось. Или невысокая девушка с пепельно-серой кожей и лицом, замерзшим в выражении полного безразличия. Эта и вовсе предпочитала ходить без одежды — потому смотреть на неё Фриц не решился и отвёл глаза.       — ...Великая Тьма, Ушора, да надень ты хоть что-нибудь, — донёсся до него раздражённый голос. Принадлежал он другой, ещё более жуткой монстрице с огромной косой в лапах.       — Зачем? Температура моего тела стабильна. Дополнительных мер не требуется, — с невозмутимым тоном ответила та, кого окликнули.       — Ты что, собираешься встречать её в чём мать родила?       Повелительница Мёртвой Головы задумчиво приложила палец к губам, словно действительно обдумывая вопрос.       — Дайте мне что-нибудь... — наконец проговорила она, вздыхая. — Да, плащ подойдёт.       Он повёл взглядом дальше. Далеко не всех пленников держали вместе — некоторых сразу отсеяли и изолировали. Фриц заметил знакомую чёрную форму: аколит Инквизиции валялся на земле в кандалах и повязкой на глазах. Неподалёку от него, сбившись в тесную кучку, сидели клирики Всевышней и трое магов в масках солнечного диска. У каждого на шее сиял рунами ошейник — очевидно, он подавлял способность к магии.       Фриц невольно усмехнулся, заметив, что в стороне держат и солдат полевой жандармерии. Немудрено — расстреливали они с упоением и за малейшее нарушение. Будь они в общей массе — велик шанс, что самосуда не избежать.       За особым сектором следили жутковатые тёмные эльфийки. Прикинув на глаз, Фриц понял, что каждая была как минимум на голову выше его. Они молча ходили по кругу, грозные и собранные, наблюдая и за пленниками, и за своими же сёстрами. Дисциплина была безупречной.       Какая-то мелкая мамоно попыталась приблизиться — и тут же хлёсткий удар кнута пришёлся ей по заду. С визгом она ретировалась, прикрываясь руками. Проворчав что-то себе под нос, она вернулась к основной массе и принялась донимать старого майора с усами, как у тюленя, но внезапно замолчала. Её голова резко дёрнулась в сторону.       Что-то начиналось.       Монстры внезапно отбросили свои дела и начали строиться в живой коридор напротив арки главных ворот. Лескатийские мушкетёрки, с выучкой, достойной зависти даже орденских полков, стали шеренга за шеренгой, развернули боевые знамена и подняли винтовки на плечо.       Следом выстроились маккайская пехота и тёмные рыцари — встали как один, приложив латные кулаки к груди в молчаливом салюте. Умертвии и рыцари-вампиры Умбрана замерли, словно статуи.       Даже шабашитские ведьмы, всегда небрежные и расхлябанные, вытянулись в подобие строя, опершись на метлы и посохи, видимо, ради того, что должно было произойти.       Зипангийцы почтительно склонились, сложив перед собой руки в жесте, что напомнил Фрицу молитвенный.       Замыкали живой коридор серебра и магии самые потрёпанные — Ау'Шанре. Их броня была закопчена и помята, местами обуглена, но они стояли твёрдо. Среди них — фигуры командиров. Падшая валькирия с черными вороньими крыльями. Древняя колдунья в изысканном наряде. Лич, парившая в воздухе с ледяным достоинством. Девятихвостая лиса в расшитом зипангийском халате, неподвижная, как идол.       Фриц ощутил, как по телу пробежала волна. Пространство будто сгустилось, словно он оказался под водой — и с каждой секундой давление на грудь становилось всё сильнее. Вся суета на дворе стихла. Даже ветер притих. Воздух гудел невидимой энергией. Из глубины толпы вскочил кто-то — молодой орденский солдат, с потерянным взглядом и лицом, покрытым шрамами. Он встал на цыпочки, вытягиваясь, чтобы разглядеть то, что приближалось.       Сила приближалась. Надвигалась не просто фигура — надвигалось что-то, что все присутствующие чувствовали спинным мозгом, прежде чем увидели глазами.       Гроза наступала.       И вот — она разразилась.       Точка в небе ширилась, падая с высоты, будто само небо уступало её тяжести. Давление стало почти физическим — дышать стало трудно.       Она приземлилась. Гул шагов разнёсся по плацу, как раскаты грома. Алый бархат плаща взметнулся в воздухе, как поток крови. Шла она легко, будто скользила, но с той абсолютной уверенностью, что бывает лишь у тех, кто знает — мир принадлежит им.       Витые чёрные рога поднимались из белоснежных волос, отбрасывая на землю зловещие тени. Её алые глаза, окружённые чёрной бездной склер, горели, как угли, наполненные огромной силой и непоколебимой волей.       Лилим шествовала через строй своих воительниц, как королева, возвращающаяся во дворец для триумфа. Она не смотрела по сторонам — ей это было не нужно. Этот мир уже склонялся перед ней.       Когда она приблизилась к командованию, строй застыл. Падшая валькирия шагнула вперёд, опустилась на одно колено, приложила кулак к груди и, не поднимая головы, произнесла:       — Госпожа Белладонна. Докладываю: остров полностью освобожден. Вражеские силы разбиты и пленены. Победа за нами. День принадлежит вам.       — Поднимись, доблестная Сабатиэль, — произнесла лилим, зеркально ответив на салют, кулаком к груди. Затем она протянула руку валькирии и крепко пожала её — жест уважения, не нуждавшийся в словах.       Одна за другой, она пожимала руки командиршам: неживой ведьме с глазами, как омуты, в черном плаще на голое тело; девятихвостой владычице зипангийского флота, будто только что вышедшей из храма; уставшей, но стойкой бафометке. Каждой — сдержанный, но уважительный жест.       Затем Лилим шагнула вперёд, лицом к собравшимся воительницам, и её голос, чистый и сильный, разнёсся над плацем:       — Вы сразились с нашим злейшим врагом и на голову разбили его. И за это — вы заслужили не просто отдых, а наивысшую похвалу.       Она сделала глубокий вдох.       — Слава Конкорду и его защитницам!       — УРА! — в ответ грянул строй, и крик ликования, дикий, торжествующий, прокатился эхом над поверженным комплексом цитадели.       Когда последний отклик затих среди выжженных стен, Белладонна повернулась. Её взгляд лёг на пленников — медленно, неторопливо, с изучающей холодностью хищницы. Он скользил, как лезвие ножа по коже.       Фриц не выдержал. Голова опустилась сама собой, плечи сжались. Он чувствовал её силу — давящую, неотвратимую. Её власть была такой же реальной, как морской прибой или запах гари в воздухе.       — А теперь, что касается вас, — прозвучал её голос, твердый, чуждый сомнению. — Встать.       Это было не приказом. Это было законом, сродни закону тяготения или движения небесных тел. Его тело подчинилось ещё до того, как разум осознал. Он встал — как и остальные. Одно лишь слово вытянуло их, как по ниточке. Её глаза — раскалённые угли, окружённые бездной — вонзились в него. Ни страха, ни гнева. Только безапелляционная решимость.       — Вы проиграли, — сказала она. — Но это не конец. Вы этого ещё не понимаете, но поймёте.       Она сделала шаг вперёд. Пространство сжалось до её зрачков       — Мы не чудовища. Не воплощения зла, какими вас учили нас видеть. Мы не ищем вашего истребления. Мы хотим вас спасти.       Лилим взяла паузу, давая им осмыслить эти слова.       — Половина из вас найдёт новый дом — в других землях, где вас не будут больше посылать на бойню. Где вы — люди, а не расходный материал.       Глаза Фрица расширились.       — А остальные, — продолжила Белладонна, — помогут Де Рюа восстать из пепла. Камень за камнем. Своими руками. Что бы эта измученная земля навсегда забыла об огне войны.       Она замолчала и наступила тишина. Тишина, в которой их привычный мир перевернулся.

***

      Белладонна медленно прошлась по плацу. Каблуки отбивали сухой, рваный ритм по обгорелым плитам. Она остановилась перед группой офицеров — измождённых, но стоящих прямо, с застывшими лицами. Только белые костяшки сжатых кулаков и дрожь в челюстях выдавали, какой ценой давалось это спокойствие.       — Ну что, господа, — начала она медленно, смакуя слова. Голос мягкий, глубокий, чарующий — но с каждым слогом в нём проступала острая сталь. — У вас остались семьи? Жёны? Дети? Кто-то ждёт вас? Кто-то за вас молится?       Офицеры застыли, как изваяния. Никто не проронил ни слова, но выражение лиц выдавало их. Белладонна продолжила, не обращая внимания на их молчание:       — Вот как. Крайне трогательно, — она чуть склонила голову, улыбнувшись одними уголками губ. — Как вы знаете, мы, мамоно, не разлучаем семьи... Как думаете, мне стоит отправить за вашими близкими кого-то из моих темных рыцарей? Или, может, ведьмы Нинтуламаш подойдут?       Она позволила им обдумать, с наслаждением наблюдая за тем, как на лицах пленников проступают первые признаки страха. Затем она выпрямилась и шагнула ближе к одному из офицеров — капитану, едва державшемуся на ногах.       — Но я этого не сделаю, — ласково прошептала она. — Я отпущу тебя. И ещё троих. Вернётесь домой. В свои города. И вот, что вы сделаете.       Лилим наклонилась к капитану, её рога бросили на его лицо зловещую тень, а глаза вспыхнули алым светом.       — Вы расскажете, всё что видели. Как пала цитадель и как стены её дрожали от нашей мощи. Вы передадите моё послание.       Она выпрямилась, глядя на них сверху вниз. Её голос, внезапно громкий и властный, эхом разнесся по двору:       — Скажите Ордену: это только начало. Мы пришли за этим островом. Скоро мы придём за всем остальным, и я не остановлюсь, пока не переломлю Ордену хребет. Де Рюа освобожден. Вы — следующие.       Взмахом руки она отдала приказ. Тёмные рыцари Маккая подошли без слов и вывели четвёрку прочь. Белладонна смотрела им вслед, пока силуэты не скрылись за аркой.       — Думаешь, они расскажут правду? — спросила Нинтуламаш.       — Обязательно, — улыбнулась лилим. — Их страх скажет за них.       Затем она повернулась, обращаясь уже к своим.       — Теперь... — она кивнула Исаоки и Ушоре. — Я хочу осмотреть цитадель. С командиром гвардии и гранд-дамой Шабаша Королевской Армии Маккая.       Лич безмолвно кивнула и развернулась, пола её плаща проплыли над пеплом. Девятихвостая лиса последовала за ней, плавно и изящно, почти скользя.       — Что ж, Саба. Тётушка Нина. Идёмте.

***

      Зал командного пункта цитадели, когда-то мозг всей обороны Де Рюа, пребывал в запустении. Ставни на окнах были сняты, и теперь ничто не мешало лучам алой луны озарять покинутую аппаратуру, перевёрнутые столы и обрывки тактических карт. Флаги Ордена и флота сорвали, а голый бетон делал помещение особенно неуютным.       На подиуме в конце зала возвышался стол генерал-губернатора — массивный, из красного дерева, с вмятинами от кружек и переполненной пепельницей. Белладонна провела по нему ладонью, останавливаясь там, где некогда сидел командир гарнизона.       — Странное чувство, — негромко произнесла она. — Мы победили, а радости нет.       Сабатиэль стояла неподалёку, сложив руки на груди. Шлем висел на поясе, а сажа на лице только подчеркнула сероватый оттенок кожи. Она сдержанно кивнула:       — Потому что ты знаешь, какой ценой это далось. От высадки — до последних залпов. Особенно после того, как вышел их последний аргумент.       — Они были прижаты к стене, — сказала Нинтуламаш, подойдя к карте оперативной обстановки и провела когтем по очертаниям побережья. — Мы заперли их на острове и им некуда было бежать. А крыса, загнанная в угол, становится зверем.       Белладонна подошла к окну. Внизу среди руин копались сапёры и санитарные отряды. Пепел. Бетон. Обломки былой мощи. Но над всем этим — флаги Конкорда. Где-то на берегу уже шла выгрузка техники, высаживались инженеры, специалисты, вернувшиеся изгнанники. Остров должны были восстановить за пять лет.       — Это был фанатизм, — тихо сказала она. — Они верили до конца, что произойдёт чудо.       — Им с детства внушали, что мы — абсолютное зло, а они — выше всех, — произнесла Сабатиэль. — И что плен — хуже смерти. Несколько сотен покончили с собой, когда Фаррингтон сдался.       Нинтуламаш обернулась:       — Даже он, с его умом и хладнокровием, не попытался договориться. Только когда мы уничтожили его автоматона и ворвались в цитадель — тогда он сдался.       — Я слышала его речь, — ответила лилим — Всё те же мантры: долг, честь, верность, Орден, флот... Пустая шелуха. Самообман.       — Он был человеком старой закалки, — с ноткой тоски сказала Сабатиэль. — Для таких "честь" — не просто слово. Жаль, что он выбрал умереть на руинах прошлого. Но, как говорится... Капитан идёт на дно вместе с кораблем.       Белладонна опустилась в кресло командира. Несколько секунд она молчала, прежде чем выдохнуть.       — Две тысячи шестьсот семьдесят один убитый орденец. Семьсот семьдесят три павших с нашей стороны... А раненых... — она покачала головой. — Почему так много? Где я просчиталась?       Её названная тетка подошла ближе:       — Война, Белла. Нельзя предсказать всё. Нельзя спасти всех. И никто не мог знать, что Орден спрятал здесь такое оружие. Ты сомневаешься — и это нормально. Все владыки сомневаются и всякому приходится нести с собой боль.       — Но я не хочу сомневаться, — сказала Белладонна, поднимая глаза. В них вспыхнуло пламя. — Я хочу, чтобы всё это было не зря. Я хочу мира. Но не на их условиях. Пока Орден не разоружён, мира не будет.       — Мы с тобой, — Сабатиэль приложила к сердцу кулак. — До конца. Ради того мира, о котором мечтали твоя мать и бабушка. Ради мира, в котором больше не будет места страху.       — Я не хочу, чтобы вы шли до конца, — Белладонна встала, расправляя белые крылья. — Я хочу, чтобы однажды мы остановились. Чтобы смогли просто жить и наслаждаться жизнью.       Она повернулась к соратницам.       — Мы возродим Де Рюа. Сделаем его краше, чем прежде. Он станет жемчужиной архипелага. И весь мир увидит, что Конкорд умеет не только завоевывать — но и созидать.       Гранд-дама Шабаша поклонилась.       — Да будет так, Леди Белладонна, дочь Друэллы.       Белла перемахнула через стол и направился к выходу.       — Наше восхождение ещё не окончено.

***

      Когда-то здесь билось сердце островной обороны — кристалл магического резонанса, питающий барьер цитадели. Теперь от изящных механизмов щита остался только металлолом. Противовзрывные створки, некогда охранявшие доступ к ядру, были выдраны и валялись у входа.       Сам кристалл всё ещё мерцал бледным синим светом, но без активной системы распределения он стал бесполезным — как сердце, вырванное из тела.       Белладонна молча стояла перед ним, глядя на отражение своих глаз — алых, как кровь, в холодной синеве кристалла. Позади, в полумраке, цокнула копытом Нинтуламаш. Она неторопливо оглядывала обугленные рёбра металлических стоек.       — И вот оно, чудо, — тихо проговорила Белладонна. — Сердце барьера, не дававшего нам подобраться к острову.       — Они верили, что он спасёт их, — отозвалась из тени колдунья. — Они же не просто солдаты, они — верующие. Стена света, как воплощение воли их богини. А она, как видишь, так и не ответила.       — Даже самые крепкие стены рушатся, если за ними пусто, — сказала лилим, проводя ладонью по кристаллу. — Правда всегда побеждает ложь, и они уже проиграли эту войну. Никакие чудеса их не спасут.       — И всё же... — бафометка нахмурилась, приблизившись. — Там что-то есть.       Белла прищурилась. У основания, под нагромождением перебитых кабелей и труб, что-то двигалось. Две фигуры. Одна — почти незаметная, аморфная, как пятно нефти. Вторая — человек.       Когда они подошли ближе, стало понятно: шогготка, чернильно-черная, как беззвездная ночь, обнимала юного клирика Ордена. Он был без сознания — или просто спал — в её щупальцах. Его грудь равномерно вздымалась, лицо было спокойным. Остатки черной рясы валялись рядом.       — Ну конечно, — вздохнула великая ведьма, скрестив руки. — Даже здесь. Даже во время штурма. Она всё равно нашла себе кого утешить.       — Уж не завидуешь ли ты, дорогая тетушка? — усмехнулась лилим.       — Только её целеустремлённости. Она закончила свою миссию — и сразу к делу.       — Как думаешь, он знает, что произошло с цитаделью?       — Думаю, ему уже всё равно.       Белладонна присела на корточки, глядя на их переплетённые силуэты:       — Без единого выстрела она отключила систему изнутри и обеспечила проход нашим войскам. И всё это время оставалось незамеченной...       — Лучше неё для этого задания мы бы не нашли. Проникла, притаилась, уловила момент. И вот — вот результат, — одобрительно сказала ведьма. — Мне страшно представить, какая была бы бойня, штурмуй мы остров с активным барьером.       Лилим кивнула и, поднявшись, повернулась к бафометке:       — Разбуди её. Пусть забирает своего новоиспечённого супруга и идёт в лагерь. Думаю, мы можем сделать исключение из стандартной процедуры фильтрации.       Нина подошла ближе и негромко позвала:       — Лаэс. Проснись.       Шогготка приоткрыла бездонные, сияющие глаза, взглянула сначала на лилим, потом — на спящего в её руках юношу. Несколько мгновений — и её силуэт начал менять форму. Она аккуратно поднялась, не размыкая щупалец на талии клирика, и отвесила низкий поклон.       — Ты справилась, — сказала Белладонна. — Благодаря тебе остров освобождён. Отдыхай. И не беспокойся — твой муж будет с тобой.       Лаэс кивнула и, не проронив ни слова, скользнула прочь, растворяясь в темноте.       Они остались вдвоём — лилим и бафометка — перед потухшим, холодным ядром. Только алый свет, да последние искры энергии играли на его гранях.       — Везучая девочка, — отметила древняя колдунья. — Она выжила в этой круговерти и обрела супруга.       — Это больше, чем многие получили, — отозвалась Белладонна. — Мы победили. И пусть те, кто выжил, наслаждаются победой за тех, кто погиб.       В этот момент в проёме показалась Сабатиэль.       — Госпожа. Инженерный корпус готов к демонтажу. С ними прибыли специалисты по магитеху.       — Пусть приступают, — кивнула лилим. — Мы найдём применение и этому сердцу. Но оно больше не будет биться во имя Ордена.       Три женщины покинули зал, оставив позади кристалл. Впервые за многие годы он остался один, в темноте.       И впервые — в тишине.