Глава 6. Лабиринт

«Кто ты, человек, чтобы спорить с тем, кто создал тебя? Разве сосуд может спрашивать творца: «Зачем ты сделал меня таким?» Не волен ли горшечник лепить из одной и той же глины — и кубок для пиршества, и ночной горшок?»

— «Слово Верховной Богини, Послания», записано святым Августом Толкователем.

      Всё возвращается на круги своя.       Птички — в клетке. Одна сдохла. Две схвачены. Три на подходе — упорхнуть не выйдет.       Мир — механизм, и шестерни снова начали вращаться. Скрипят, воют, но идут.       Гнев начальства... утих. Не исчез — затаился, как хищник в высокой траве. Временная передышка, перемирие. И всё же — на повестке дня вопрос о его расстреле больше не стоял. Это уже что-то.       Эйно Керхонен, старший инквизитор Капитула Диаболика. Тот самый, с нервами из стали, холодным сердцем и твердой рукой. Он снова доказал, что нужен. А раз нужен — будет жить.       Цена? Конечно, за свою шкуру всегда нужно платить.       Дело о подпольной террористической группировке раскручивалось. Охранник особняка? Расстрелян. Из свидетеля превратился в соучастника, из соучастника — в приговоренного. Кребс пустил ему пулю в голову, жалуясь на то, что опять испачкал любимый китель.       Джузеппе, тот лакей... Ах, Джузеппе. Мальчишка, оказавшийся не в то время, не в том месте. Но трибунал был милосерден. Пятнадцать лет исправительного труда в колонии вместе со всей семьей — вполне гуманно, по меркам Ордена.       Графиня, графиня, где же ты теперь? Теперь ты пепел, плавающий где-то в канализации.       Он снова на коне. Вновь сидит в своём бетонном логове. В кабинете, где даже мухи летают угрюмо, где чай всегда холодный, а пепельница всегда полная.       Всё на своих местах.       Эйно посмотрел на свое отражение в кружке — мутное, как и будущее.       «Уже чувствуешь себя героем?»       Вопрос, который никто не произносил. Он просто есть. Как головная боль. Как привкус железа во рту после очередной зуботычины от судьбы.       Инквизитор не ответил. Он просто сделал глоток — и поморщился. Гадость.       — А всё-таки… жизнь хороша, — протянул Шило, выпрямляясь с хрустом позвонков, хотя никто его и не спрашивал. — Особенно когда не надо жрать больничную баланду.       — Мне там понравилось, — глухо пробурчал Звездочёт. — Пижаму в клеточку дали. Три кормёжки в день. Процедуры. Рай, если подумать. Что ещё надо?       Шило фыркнул, откидываясь на спинку стула и поднося к губам кружку.       — Вот за это я тебя, приспособленца, и терпеть не могу. Тебе лишь бы пожрать. Чего же ты тогда в лагере не остался?       — Там били, — спокойно ответил Звездочёт. — Дома тоже. Только знаешь... когда меня бьют, я бью в ответ. Один раз. Хватает. А потом — тишина. Такая, что уши звенят. И обязательно оказывается, что я виноват. Так было с мамой. Да и с отчимом.       — Ну да, — кивнул Шило. — На большую дорогу ты тоже, выходит, "в ответ" вышел?       Звездочёт пожал плечами. Никаких оправданий. Просто два клубка мышц, ползущие к бычьей шее.       — Я думал, что по большой дороге смогу убежать от судьбы. А она взяла да и догнала, — Звездочёт тяжело вздохнул. — Устал я от этих гонок...       — Везучий ты ублюдок, — Шило усмехнулся. — Всё ещё жив. Даже нашёл себе дело, где бей кого надо — и ты герой.       — А ты?       — А я... — он одним плавным движением выхватил кинжал. Подбросил. Лезвие блеснуло в воздухе, описало дугу и мягко опустилось в его ладонь. Ни капли из его кружки не пролилось на брюки. — А я делаю то, что люблю, и люблю то, что я делаю.       Пауза.       — Знаешь, — продолжил он уже тише, в полголоса, — по правде, я мечтал стать часовщиком. У нас дома были старые часы, которые вечно показывали девять двадцать. Я хотел их починить. Да и не только их. Все эти маленькие механизмы. Тик-так. Вот это вот всё. Но вот я здесь.       Звездочёт кивнул. То ли в знак понимания, то ли просто из вежливости.       Тик-так. Отсчёт минут продолжался.       — Часовщиком, значит, — хмыкнул Эйно. — Кишки у тебя выпускать получается всяко лучше.       — Тик-так, — произнес Шило, не сводя взгляда с кинжала. — Время идёт. Кровь течёт. Стрелки крутятся.       Он наклонил в голову, бросая взгляд на своего наставника.       — Знаете, в кишках тоже есть своя точность. Геометрия. Пропорции. Если хорошенько подумать, разрезать человека — это почти как вскрыть корпус часов. Главное — знать, где надавить, чтобы всё пошло по плану.       Эйно не ответил, только потянулся к папке с делом. Бумаги внутри будто бы едва заметно дрогнули.       — У всех свои таланты, владыка, — добавил Шило. — Кто-то пишет отчёты, кто-то делает так, чтобы другие в этих отчётах больше не фигурировали.       — Тогда пора дать тебе печатную машинку, — ответил инквизитор все тем же равнодушным тоном.       — Лучше нож, — обиженно пробурчал Шило, убирая кинжал обратно в ножны. — Пишет чище. И без помарок.       Инквизитор поднял на аколита взгляд — короткий и недвусмысленный.       Умолкни.       Шило уловил сигнал и замолк. Эйно вновь склонился над бумагами. Исикава едва не поубивала их всех, но в итоге именно она привела их к главной улике.       Заброшенный склад. Пыльный подвал. Схрон, где лежали стопки бумаги, краски и листовки. Всё было готово к распространению. Но настоящим сокровищем оказалось нечто другое: полупустая бутылка. Обычная. С водой. Забытая то ли в спешке, то ли по небрежности.       Она принадлежала Гретте Шолль.       Местонахождение установили по следу маны — наконец-то настоятель Капитула Арканика Сельвер, великий и ленивый, соизволил подключить своих. Конечно, исключительно из желания ткнуть носом Диаболику в собственное бессилие.       Гретту схватили вместе с любовником — в их квартире, среди облезших обоев и остатков вчерашней трапезы. И как бы Эйно не хотел этого признавать, приданные на усиление бойцы Экклезии Милитанс, герои, сработали безупречно — и куда лучше, чем сработали бы его собственные аколиты.       Она заговорила. Не сразу и неохотно, но нож с крюкообразным лезвием умел убеждать.       Некоторые замки лучше всего открываются именно таким инструментом.       Суккуба выдала всех. И продолжала говорить, когда ему это было нужно.       Впрочем… Иногда она его удивляла.       Эйно уже повернулся к двери, готовый покинуть камеру, когда звон цепей остановил его. Он обернулся.       Она — всё так же распятая, истерзанная, стояла на коленях. Голова опущена, волосы — мокрые, липкие от пота и крови — прятали лицо. Дрожала.       — Что-то ещё? — сухо спросил он.       Ответ пришёл не сразу. Потом она едва слышно прошелестела:       — Ты счастлив?       Эйно нахмурился.       — Что?       В тот день она не сказала больше ни слова.       На последующих допросах он к этому вопросу не возвращался — ни по протоколу, ни по личной инициативе. Разговор окончен.       Но проклятый вопрос не давал себя забыть.       Ты счастлив?       Вопрос, произнесенный не голосом, но городским гулом. Заданный страницами дел и росчерками ручки, повторенный бесконечным ходом часов.       Как камень в башмаке — не сразу замечаешь, но с каждым шагом всё больнее.       «Проклятье. Да что это за бред?» — раздраженно подумал Эйно. — «Какое, черт возьми, счастье? Что, топор счастлив, когда раскалывает дрова? Нет. Он просто делает то, для чего создан. Как и я».       Но мысль не отпустила. Где-то из глубин сознания, прозвучало:       «Вот только топор не задает вопросов. А ты уже начал».       Он захлопнул папку. Паззл всё ещё сложился не до конца. Не хватало признаний остальных членов ячейки. Их нужно было только поймать — этим уже занималась Экклезия.       Оставалось ждать.       Инквизитор встал из-за стола и прошёлся по кабинету. Остановился у окна, за которым город проживал очередной день. Ни один прохожий не поднял голову, чтобы взглянуть на башню Оплота.       Об Инквизиции старались не вспоминать.       «Бессмыслица», — продолжил он монолог. — «Что с того? Все инструменты разные. Каждый — для своего. Я задаю вопросы, потому что задавать их — моя функция. Как у радара — испускать радиоволны».       «Но радар не сомневается», — отвечал незримый собеседник. — «Не пьет остывший кофе, не курит очередную сигарету, обещая бросить в следующую седмицу. Он не думает, что будет потом. А ты? Ты думаешь. Ты живёшь. Ты страдаешь. Почему?»       Он открыл окно, впуская осеннюю прохладу в кабинет. Какая-то мотокарета внизу разразилась гудком, будто приветствуя его.       «Ты уверен, что ты — это твоя функция, Эйно Керхонен? Или ты просто исполнял её слишком хорошо — и забыл, где заканчивается она и начинаешься ты?»       Тик-тик-тик. Стрелки бегут по циферблату. Жизнь утекает, словно песок.       Инквизитор вдохнул холодный воздух полной грудью. Задержал дыхание. Потом медленно выдохнул. Сел обратно, крепко упершись пальцами в висок, будто хотел прижать мысли к черепу, не дать им расползтись.       Его аколиты молчали. Несмотря на прошедшие годы, их наставник так и оставался для них непостижим. Лучшее, что они могли сделать в такие моменты — не мешать.       «Счастлив ли ты, Эйно?» — с каждым разом, этот вопрос словно клин вбивался все глубже в подкорку. — «Ты — инструмент? Или просто человек, который очень хочет быть им?»       «Долг. Честь. Верность. Я исполняю свой долг».       «Тогда, с дочерью Кирк. Твой долг был убить её. Но ты выбрал сохранить монстру жизнь. Почему? Раз это не был твой долг... Значит, есть что-то кроме него? Что-то выше?»       «Так было нужно в той ситуации», — мысленно произнес он. Ответ — рефлекс. Реактивная вспышка синапсов.       «Удобный ответ. Безопасный», — голос не умолкал. — «Словно у автоматона. Условие, команда, действие. Все по протоколу. Но ты не автоматон, Эйно. И ты это знаешь».       Безмолвное размышление.       «Ты мог решить эту ситуацию любым способом. Но выбрал тот, при котором она выживет. Почему? Не потому ли, что увидел в ней не врага, но невинное дитя?»       Пальцы скользнули вдоль висков и поднялись ко лбу, будто весь он оказался в дисбалансе.       «Ты сделал выбор — а значит, способен на него, в отличие от безмолвного инструмента. Тогда кто ты, Эйно Керхонен? Судья в черном? Солдат Богини?»       Чаши весов склонялись то в одну, то в другую сторону, зависнув над бездной.       «Или человек, бесконечно бегущий в лабиринте, что ветвится и закручивается... Из которого ты все не можешь найти выхода?»       Инквизитор покачал головой. Парадокс, от которого не уйти: его долг — задавать вопросы, выбивать признания, вскрывать тайны.       Но сам он не имел права сомневаться.       Вопросы, направленные внутрь, считались ересью. Сомнения — трещины в броне веры. А трещины разрастаются. Даже мельчайшее отступление от абсолютной покорности каралось.       Мысли не присягали, не клялись в верности Богине, Ордену и человечеству на священном писании, и если дать им волю — они перегрызут тебе глотку.       Он слишком хорошо знал, как это происходит. Один неверный взгляд. Один недостаточно глубокий поклон. Один вопрос, не продиктованный целесообразностью, и уже ты не палач, уже ты — обвиняемый, и уже тебя ведут по продолу на свидание с Богиней.       «Нужно возвращаться к работе», — решил он, запихивая все сомнения и неотвеченные вопросы туда, где им было самое место.       Вглубь. Под бетон черепной коробки.       В тёмный чулан, где уже лежали воспоминания, сожаления и нарушенные обещания. Всё аккуратно упаковано. Категоризировано. Закрыто на ключ.       Шестерёнки снова вращались. Время пошло опять. Тысячекратное повторение в ожидании перемен.       Безумие.       Он снова взял в руки папку с делом и пролистал в самый конец — туда, где начиналась глава этой книги, посвящённая Уильяму Штайнеру. Начал перебирать документы.       Выписка из архива регистрационной службы, в сухих строках которой скрывалась вся жизнь.       Копии выданных документов. Временная регистрация.       Характеристика из колледжа:       «...Трудолюбивый. Целеустремленный. Имеет высокие амбиции в жизни. Проявляет существенные успехи в учебе. Среди одногруппников пользуется уважением».       Черно-белая фотография три на четыре, прикрепленная скрепкой к характеристике. Эйно задержал на ней взгляд. Аккуратные черты, уверенный взгляд. Строгий костюм с тугим галстуком. Обыкновенный юноша.       И всё же — этот обыкновенный юноша решил бросить вызов всей государственной машине Ордена.       Инквизитор хмыкнул себе под нос. Пальцы скользнули по краю снимка — будто пытаясь на ощупь выловить нечто упущенное в первый раз. Что-то за гранью света и тени. Он вгляделся в монохромные глаза, и на миг лицо перед ним ожило.       Эйно не любил допрашивать таких.       Слишком часто в их глазах он видел свое отражение.       Слишком знакомый взгляд. Слишком узнаваемая решимость. Та самая храбрость, что всегда ведёт в одно место.       К боли.       Он перевернул страницу и вчитался в протокол допроса. Штайнер упрямо лгал и всё отрицал, но в каждом отрицании было подтверждение. Он пытался скрыть правду, но выдал её с лихвой.       Штайнер был не просто участником, но связующим звеном этой ячейки. Мозг, или, скорее, сердце — эмоциональное ядро, вокруг которого сплеталась вся структура.       «Вопрос: Вы знакомы с Греттой Шолль и Максимом Хубертом?»       «Ответ: В первый раз слышу. Вы, должно быть, с кем-то меня путаете».       Сухо. По форме — безупречно. По сути — издевательски нагло. К тому моменту, Шолль и Хуберт уже заговорили, хоть и сказали очень мало. Впрочем, даже без их признаний Эйно понял, что они — не случайные люди. Но с ними — узел был развязан. Оставалось лишь дотянуться до остальных, и с этим Штайнер любезно помог сам, приведя отряд героев прямо к своим подельникам.       Инквизитор болезненно поморщился и сменил положение. Сидеть долго было пыткой. Госпиталь — привилегия аколитов, безвольных, но оттого и свободных. Ему же — бинты, швы и корсет. Ребра до сих пор не срослись, левая рука пульсировала от воспаления. Боль была постоянной — но привычной. Она даже стала частью ритуала: открыл дело, сел, попытался сосредоточиться, ощутил, как где-то под кожей что-то рвётся или тянется... И всё встаёт на свои места.       Работа — лучшее обезболивающее.       Он дочитал протокол до конца — бегло, без особого участия — а потом снова вернулся к фотографии Штайнера.       Его всё ещё не поймали.       Удивительно, как ему удавалось ускользать так долго. Впрочем, он был не один. Компанию ему составляли другие такие же глупцы — с огнём в сердце и пустыми руками.       Но это не имело значения. Карающие ангелы Всевышней не знают пощады.       Тик-тик-тик. Время беглецов истекает.       «Так каким будет твой последний ход?» — подумал Эйно, наклонившись ближе. — «Будешь до последнего скрываться, перебегать из одного подвала в другой?.. Нет. Ты не такой. Ты ведь придёшь. Попытаешься спасти своих. Совесть не позволит тебе иначе».       Мысль, из которой уже вырисовывался силуэт грядущей конфронтации.       «Ты придёшь, потому что должен. Потому что не можешь по-другому. И я буду здесь».       Он перевёл взгляд на аппарат связи.       Колебание. Рука замерла в нерешительности. Затем — движение. Три оборота ручки-рычажка.       — Керхонен, Диаболика. Соедините с Сонмом.

***

      Две вещи оставались константой в мире под городом — неподвижность и вонь. Река нечистот, текущая к очистительной станции, двигалась столь медленно, что могла показаться стоячей. Её гладь была нерушимой, пока сверху не спустились они.       С резким шипением гидравлики нога, закованная в чёрную сталь, опустилась в мутную жижу, вызвав локальное цунами, разбившее зеркало мертвой воды. Обелиск-Два провёл визором вдоль канала.       Следы обрывались. Опять.       Погоня длилась уже не первый день, но усталости герой не чувствовал. Преображение изменило не только тело, но и восприятие времени, боли, нужд. Он долго мог обходиться без отдыха и еды — поддерживаемый стимуляторами, силой воли и сверхчеловеческой биологией своего организма.       А вот как беглецы всё ещё держались на ногах - оставалось для него загадкой. Конечно, тела монстров выносливее человеческих. Они жили дольше, восстанавливались быстрее, но у всего есть свой предел. И этот предел должен был быть уже где-то рядом.       Он повёл плечами — массивный наплечник со скрежетом чиркнул по сырой кладке. Пыль посыпалась на визор. Воздух здесь был вязким, тяжёлым, настолько зловонным, что мерзкий запах въедался в фильтры шлема. Герои редко что-то чувствовали, но это место казалось Обелиску удушающим.       Когда троица беглецов прыгнула вниз, он не колебался. Булава взмыла в воздух и ударила. Половицы, бетон, изоляция — он прорвался сквозь них как через картон. Он провалился вниз, до смерти перепугав жильцов в квартире этажом ниже, проломил пол ещё раз и ринулся во тьму.       Но здесь, в канализации, было тесно как в гробу. Своды и узкие тоннели давили, и сила Обелиска была скована. Замахи приходилось делать короткими, а манёвры продумывать на шаг вперёд.       Однако никакие стены не могли удержать карающих ангелов Всевышней. В последний раз ему удалось перехватить беглецов, проломив стену прямо перед ними. Он ворвался в тёмный тоннель, сопровождаемый фонтаном каменных обломков и пыли, и сразу замахнулся.       Беглецы едва не врезались в вынырнувшую из пыли и тьмы черную стальную стену. Мелкая гремлинша перекатилась в сторону, суккуба в перепачканном белом платье дернула за руку юношу, и электрошоковая булава с треском пронеслась мимо них. Разряд взорвался на наконечнике, каменная кладка слева обрушилась с грохотом, а двое из троицы, сбитые с ног, рухнули в воду, увязнув в нечистотах.       Один удар. Все, что нужно.       Обелиск занес булаву — и в этот миг что-то со свистом врезалось в его локтевой привод, заклинив сустав. Он резко обернулся. Ещё два штыря пролетели в воздухе: один чиркнул по шлему, на волосок разминувшись с визором, второй угодил в горжет.       — Это тебе за моего мужа, ублюдок, — прошипела гремлинша, сжимая кулак. Устройство на её предплечье — угловатый, самодельный дротикомёт — мигая лампочками-индикаторами набирало заряд для ещё одной очереди.       — Визкон на одиннадцать-двадцать-десять, сектор поиска шесть, — немедленно доложил он в эфир.       Обелиск отбросил щит в сторону — он больше не был нужен. Один шаг вперёд, второй — и рука потянулась к гремлинке, чтобы схватить и покончить с этим. Но…       Сработал капкан.       Стальные челюсти замкнулись на поножах, с глухим щелчком зафиксировав ногу героя. Он остановился — всего на мгновение, но именно этого мгновения хватило.       Суккуба вынырнула из-за его спины, схватила гремлинку под руку — и совершила скачок прочь. Взрыв эфира, всплеск маны — и их уже не было.       И вот он здесь. Один. Дошёл до конца их следа.       Обелиск наклонил голову, глядя на свою раскрытую ладонь. Затем медленно сжал её в кулак. Механизмы отозвались гулким лязгом.       Немыслимо.       Он, карающий ангел, совершенный инструмент воли Всевышней — упустил цель. Не потому, что так требовала тактическая необходимость, а потому, что они перехитрили его.       Натужный, отрывистый выдох прошёл сквозь фильтры дыхательной решётки. Снова то странное, забытое ощущение поднялось из глубин души. Раздражение.       Странно. Неужели он все ещё что-то чувствовал? Разве не были все помехи его долгу отброшены в сторону ещё много лет назад, когда он прошел обряд инициации?       Треск радио в шлеме вывел его из размышлений.       — Сонм-Обелиску, новое построение: поиск-четыре-дельта. Псалом-Семь: принять командование. Обелиску-Два: вернуться на кафедру. Новая директива.       Он стоял несколько секунд неподвижно, а затем медленно разжал кулак.       — Обелиск-Два докладывает: принято. Возвращаюсь.       Он развернулся, с каждым шагом разбрызгивая зловонную воду. Тоннель дрожал от его шагов. Внутри него снова не было ничего — ни чувств, ни мыслей.       Долг требует исполнения.

***

      Они бежали.       Бежали по бесконечному лабиринту городской канализации, где тоннели ветвились в тоннели, а проходы в проходы, разрастаясь в фрактал вонючих кишок города.       Бежали через подвалы и дворы трущоб. Сквозь щели, в тени, по чердакам, крыша к крыше и низвергались вниз, в чёрную пустоту подземелий. Дышали гарью. Резались об стекло. Спотыкались, но не останавливались.       Бежали по улицам и подворотням. Перепрыгивали через мусор, карабкались по ржавым лестницам. Поднимались и опускались снова, снова и снова.       Во тьму.       Они бежали, но за каждым поворотом ждала смерть.       Он чувствовал её — дыхание поршней доспехов, тяжелые шаги, скрип под сапогами. Оборачивался, но всё равно был на шаг впереди. Пока.       Безопасных мест не осталось. Передышки длились секунды и сменялись исступленной погоней. Час назад они едва увернулись, когда очередь из винтовки прошила стену, за которой он надеялся спрятаться хотя бы на минуту.       Теперь, возможно, им повезло. Их потрёпанный корабль добрался до безопасной бухты. В трущобах рабочего квартала, под старой очистительной станцией на окраине города, где Лаура оборудовала себе небольшое убежище. Тихо. Никого. Он выпрямился.       Спина ныла, ноги сводило от перенапряжения, лёгкие горели, а горло слиплось. Пальцы дрожали. Желудок перекрутило от боли. Еды нет. Сил тоже. Как и гарантий, что завтра они проснутся.       «Дурак... Какой же я дурак».       Иногда, в мрачных мечтах, он представлял себе такой конец — как их революция рушится, и они умирают на баррикадах, с песней на устах. Трагедия, которую запомнит весь мир.       Но ничто не могло приготовить его к этому ужасу. Никакой быстрой смерти. Изнурительная погоня, где охотник никогда не спит и не устает.       Они ещё держатся, но жернова судьбы неумолимо совершают очередной оборот.       Наверху наступала ночь. Но и она не принесет избавления.       Ночь уйдет. Уйдут и они.       Где-то в темноте снаружи снова раздалось шипение гидравлики. Рации карающих ангелов снова трещали, изрыгая на волнах эфира непостижимую абракадабру — код, понятный лишь тем, кто давно шагнул за грань человечности.       Уилл вздрогнул. Показалось?       А может, и нет. Единственный способ проверить — выйти.       — Проклятье... — выдохнул он, зарывшись в ладони, всё ещё воняющие канализацией.       — Да уж, — отозвалась Роза. — Лаур, ты бы хоть прибралась тут, прежде чем гостей звать.       Суккуба отряхнула своё платье, когда-то белое, теперь покрытое серо-черными пятнами и больше похожее на половую тряпку. Каблуки давно подломились, бежать приходилось босиком. Она прицелилась и пнула консервную банку, где копошились жирные личинки.       Банка со звоном отлетела в стену.       — О, попала.       — Великая Тьма! — прошипела гремлинка изнутри груды сброшенного хлама. — Женщина, нас вот-вот поймают, а ты дурака валяешь?! Если у тебя столько сил — лучше помоги мне!       Она зарылась с головой словно крот, выбрасывая наружу вместо земли куски металлолома — или то были неудачные проекты?       В любом случае, возня была не случайной — Лаур явно искала что-то важное.       — Я всегда с тобой, Лаур. Духом, по крайней мере, — Роза тяжело вздохнула, шагнула к куче и с горестным видом склонилась над ней, уставившись на торчащий из груды металлолома зад гремлинки. — И чем помочь-то, о повелительница беспорядка?       — Уже... — глухо донеслось из кучи, — уже ничем.       Лаура вынырнула наружу с торжественным выражением лица. В её руках была небольшая металлическая шкатулка. Она опустилась на пол, скрестив ноги, и бережно поставила шкатулку перед собой.       — Нашла. Я уж думала, всё — с концами, ан-нет.       — Ну и что это? — Роза подозрительно прищурилась, разглядывая шкатулку.       — Спасение, — ответила Лаура, криво ухмыльнувшись, но её ухмылка быстро погасла. — А теперь, раз самое важное я сделала...       Она провела пальцем по краю крышки, чуть задержав его, будто не желая отпускать.       — ...Кажется, я заслужила ответы. Уилл. Роза. Какого дьявола в нас так вцепилась Инквизиция? Я что-то упустила?       — А что? — сказал Уилл, поднимаясь и безуспешно пытаясь отряхнуться. — Мы для них враги. Они пытаются нас уничтожить. Что в этом странного?       — Всё, — отрезала Лаура. — Если память мне не изменяет, всё, чем вы тут занимались — это рисовали дурацкие плакаты и листовки. Ни взрывов, ни покушений, ни саботажа... Максимум — моральный урон. А теперь смотри, кто за нами гонится.       Она ткнула пальцем в стену, будто через неё мог в любой момент ворваться один из преследователей.       — Эти выродки в черной броне — это не просто солдаты. Это... это элита. Герои. Карающие ангелы. Острие копья. Те, кто должен идти первыми в самые жестокие бои... И почему-то они гоняются по помойкам за парочкой рисовак-недоучек.       Гремлинка прищурилась.       — Так вот и скажи, Уилл: какого хрена на нас спустили такие силы? Ради чего? Что вы натворили такого, чего я не знаю?       Уильям задумчиво хмыкнул и взялся за подбородок, но после нескольких мгновений размышления только пожал плечами.       — ...Прости, Лаура, но я без понятий. Может, дело в недавней стрельбе в Соборе? Или-       — Не нужны мне твои домыслы, — оборвала его гремлинка. — Они пришли, и пришли за нами. Не куда-то ещё — сюда. Послушай старую крысу, Уилл. Я в этой вонючей дыре, которую вы зовёте Вюрстбургом, уже пять лет шкерюсь. Видала всякое: и рейды, и зачистки, и как гарнизонники расстреливали бастующих… Но чтоб такое? Чтобы на кучку подпольщиков с дурацкими листовками — элиту? Нет. Такого не бывало.       Она замолчала на мгновение, глядя ему в глаза испытующим взглядом.       — Значит, либо что-то серьёзно изменилось… Либо вы мне что-то не договариваете. Ну? Я слушаю.       — Я сказал как есть. Без понятий, Лаур, — он развел руками, будто бы извиняясь. — Если что-то и произошло, то случилось это без моего ведома.       Гремлинка прищурилась, поджав губы. Несколько секунд тишины — и она перевела взгляд на Розу.       — А ты? Ничего не хочешь добавить?       Суккуба обернулась, приподняв бровь, и наклонила голову вбок, как любопытная птица.       — А?..       — Бэ. Говорю, ничего добавить не хочешь?       — Нет... — суккуба уставилась в потолок, где колония плесени расползлась по бетонной плите настолько, что превратилась в небольшой зеленый материк посреди серого океана. — Наверное.       — Что значит «наверное»? — резко произнесла Лаура. — Ты знаешь что-то или нет? Если да — выкладывай!       — Да ничего такого... — Роза пожала плечами, болтая оборванным ремешком платья. — Так, шалость одна.       Лаура и Уилл обменялись долгим, тяжелым взглядом. Он втянул воздух, будто готовясь нырнуть под воду.       — Роз... — начал Уилл. — Скажи, пожалуйста. Что. Ты. Сделала?       — Ну-у-у... — протянула суккуба, всё ещё глядя в потолок, словно надеялась, что оттуда свалится подходящий ответ. — Короче. Помнишь, я тебе говорила про выставку? Ну, где мы своё искусство показывали всяким важным задницам. В надежде, что в хоть одной из них проснется чувство прекрасного.       — Помню. И?       — Была там одна графиня. Ей понравились мои работы, и она заказала у меня свой портрет.       — Ага?..       — Ну... Я немного пошалила. В краски добавила свою ману.       — Подожди. Ты хочешь сказать...       — Она, наверное, обратилась. А может, и нет. Кто ж теперь разберёт? Наверное, поэтому они такие злые.       Архитектор уставился на неё, как на горящий куст, внезапно заговоривший голосом Богини. Его рот приоткрылся, словно он собирался что-то сказать, но слова не спешили приходить. В голове словно произошло короткое замыкание.       Он моргнул. Потом ещё раз.       — Роз... — голос был почти шёпотом. — Зачем?       — Я-       — Ты... Ты-ы-ы! — гремлинка, ещё секунду назад пребывавшая в ступоре, пришла в неописуемую ярость. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала?!       — Ой, кошмар, — надменно ответила Роза, пожимая плечами. — Не дай Тьма, женщина что-то сделает.       Лаура сорвалась с места, словно распрямившаяся пружина. Она в один рывок подскочила к суккубе, хватая её за грудки. И, несмотря на разницу в росте и весе, Розе пришлось склониться под её напором.       — Из-за твоей “шалости” она стала мамоно и наверняка попалась Инквизиции! Ты её убила, идиотка! Понимаешь?! — её голос сорвался на крик. — Это из-за тебя они так в нас вцепились. Потому что решили, будто мы — диверсанты. Хана...       — Да ты-       — Хана погибла из-за тебя. Макс и Гретта — тоже. Ну что? Нравится? Хочешь посмотреть, как твоего мужа расстреляют у тебя на глазах?!       — Я-       — А?! Хочешь?! А придётся! — её голос дрогнул. Боль. В ней говорила боль, что очень давно была с ней. Боль, что не утихнет никогда. — Как мне пришлось, когда они пришли за нами! Придётся стоять на коленях и захлёбываться своими слезами, смотреть, как всё, что ты любила, горит! Придётся страдать, лежа среди тел, не понимая, почему смерть не приходит, почему она ждёт, почему она заставляет тебя смотреть на всё это ещё и ещё!       Она трясла Розу, но уже не от гнева, а будто пыталась вытрясти из неё хоть какую-то реакцию, хоть каплю раскаяния, понимания или сожаления. Но суккуба лишь стояла, как оглушённая, с широко распахнутыми глазами.       — Это не была просто шалость, — прошипела гремлинка. — Это был приговор. Нам. Всем.       — Я не хотела...       — Не хотела? Не хотела?! Да чем ты, к лешему, думала?! — Лаура вся дрожала. В кулаках она сжимала потрепанную ткань платья. Глаза монстродевы налились слезами, но голос оставался резким. — Неужели ты не понимала, что они не простят этого?! Что ты поставила под удар не только себя?!       — Великая Тьма... — суккуба отступила на шаг, пошатнувшись.       — Вы... — начала было гремлинка, но не договорила.       — Хватит, — голос Уилла прозвучал неожиданно твёрдо. Он выпрямился, и его силуэт, освещённый тусклым светом одинокой лампочки, отбрасывал длинную тень. — Я сказал: хватит. Вцепились друг другу в глотки, словно у нас нет проблем важнее, чем искать крайнего. Я вас всех собрал... И за смерти наших друзей ответственность несу тоже я. Но сейчас мы должны что-то решить, пока у нас есть время.       Кулаки Лауры разжались. Она отступила на пару шагов, прислонилась к стене и медленно сползла вниз.       — Что-то решить... — она хмыкнула. — Уходите. В шкатулке — два амулета телепортации. Мой и запасной. Они перенесут вас в Брион.       — А ты? — Роза, собравшись с силами, осторожно подошла ближе.       — Я? — гремлинка натянула на лицо улыбку. — А у меня, как ты могла заметить, нет третьего. Да и сил бегать — тоже. Возвращаться мне некуда, меня никто не ждет. Я вытащила для вас туз из рукава, теперь черед за вами.       Уилл шагнул к ней.       — Мы не можем тебя бросить, Лаура... И не можем бросить Макса с Греттой, если есть хоть малейший шанс их спасти.       — Тогда мы тут все помрём, — тихо ответила Лаура. — Вырвать кого-то из лап Инквизиции — невозможно. Берите амулеты, а я... А я поиграю с ними в кошки-мышки. Выбью пару зубов этим чёрным гончим. Может, даже оставлю им шрам-другой на память, если повезет.       — Лаур...       — Уилл, — перебила она. — Мы оба знаем, что этот город меня не отпустит. Но вас — ещё может. Так что хватайте эту чертову шкатулку и уходите. И не оборачивайтесь.       — Нет, — решительно ответил архитектор. — Поджать хвост и сбежать? Кем ты меня считаешь, Лаура? Каким-то сопляком, который не знал, во что ввязывается, а как только запахло жареным — решил убежать в безопасность? Нет. Я остаюсь. И сделаю все, что бы спасти тех, кто в меня поверил.       — Ты понимаешь, какая сила нам противостоит? — понуро продолжала гремлинка, сидя на полу. — Инквизиция, гарнизонники... Герои. Проклятые легенды в чёрной броне. Они не устают и не отступают. Как ты намереваешься с ними бороться?       Роза, тем временем, потупила взгляд и ссутулилась, обняв себя за плечи. Он никогда не видел вечно жизнерадостную суккубу настолько потрясенной.       — Мы чудом ушли... — тихо сказала она. — В следующий раз — не получится. Ни у меня, ни у тебя... И уж тем более у Макса с Греттой. Никто не выберется.       Он перевёл взгляд с Розы на Лауру. Обе были измотаны. Побег выжал из них все силы. И теперь, среди хлама, сырости и полумрака, они выглядели почти сломленными — не физически, но внутри.       Отчаяние запустило в их души свои цепкие лапы.       Уилл набрал в легкие воздуха и заговорил — стараясь звучать уверенно, хоть и сам не до конца верил в произнесённое:       — Ты ведь пережила войну, Лаура. Тогда погиб твой муж, не так ли? От их рук. Значит, ты понимаешь: побег — не решение. Мы можем сбежать в Брион или хоть на край света, но они всё равно придут. Найдут. Уничтожат. Потому что это то, что они делают — убивают. И остановить их можем только мы.       Архитектор сделал паузу, переводя дыхание.       — Пять лет ты здесь. Прячешься. Но скажи — ты ради этого пришла в Вюрстбург? Чтобы скрываться в тени, пока не умрешь от старости? Или что бы наконец-то дать им бой?       — Не говори о том, в чём ни черта не смыслишь! — вспыхнула Лаура, подняв голову. — Я...       — Я знаю, Лаура. Поверь, знаю, — спокойно перебил её Уилл. — Ты хочешь отомстить. За всё, что они у тебя отняли.       — Ошибаешься, — процедила она сквозь зубы. — Мне не месть нужна. Мне нужна справедливость. От мести толку как с козла молока — с ней не уснёшь спокойнее, детей от неё не родишь. Убитого не воскресишь, прошлое не вернёшь. Но если хоть раз в этом дерьмовом мире восторжествует справедливость... Тогда я смогу, наконец, перевернуть страницу. Жить дальше.       — Тогда нам по пути, Лаура. Пойдём — наши друзья жаждут справедливости не меньше, чем ты, — Уилл протянул ей руку. Гремлинка поколебалась, удивленно уставившись на руку архитектора, но всё же взяла её и поднялась на ноги. Вздохнула, покачав головой.       — И всё же ты дурак, Штайнер. Ну да ладно. Попробуем вытащить этих двоих... если ещё есть кого вытаскивать.       Он обернулся к Розе. Суккуба всё ещё стояла в той же позе человека, в один миг вдруг придавленного весом мира.       Уилл подошёл и обнял её, прижимая голову жены к своему плечу. Та всхлипнула, чуть слышно шмыгнув носом.       — Прости... — прошептала она глухо. — Прости меня. Я... Я всё испортила.       — Роз...       — Простипростипростипрости... — прошептала она захлебом, будто мантру, будто это могло хоть что-то исправить.       — Роз, — мягко, но настойчиво, повторил он. Отступил на шаг, провёл ладонями вдоль её рук, осторожно взял её за руки. Пальцы дрожали.       Он сжал их крепко, словно пытаясь вернуть ей устойчивость, уверенность — пытался вернуть на место перевернувшийся мир.       — Роз. Я не держу на тебя зла. Это моя вина, что я это допустил. Поможешь мне всё исправить?       Суккуба закивала резко, почти судорожно. Горло перехватило, но она выдавила из себя:       — С тобой... хоть на край света.       Уилл наконец позволил себе выдохнуть. Разлад в отряде удалось пресечь. Теперь оставалось всего-ничего — найти способ проникнуть в логово Инквизиции.       Туда, откуда люди живыми не выходят.       — Так, слушайте все сюда, — сказал лидер ячейки, собирая оставшихся соратников в круг, — план следующий...