Глава 12. Между правдой и ложью

Гермиона лежала неподвижно, погружённая в глубокую дрёму, из которой её выдернула холодная ладонь мадам Помфри, коснувшаяся лба. От резкого прикосновения девушка вздрогнула, с усилием разлепив тяжёлые веки. — Лежите смирно, мисс Грейнджер, иначе я и вправду вас к кровати привяжу. И благодарите Мерлина, что кости целы, — проворчала колдомедик, пристально разглядывая её измождённое лицо. Гермиона моргнула, с трудом возвращаясь к действительности, которая постепенно и болезненно вторгалась в её сознание. Сперва запахи: горькие травы, полынь и мята, затем едва ощутимый металлический привкус во рту. Следом пришла боль, тупая и настойчивая, сдавливающая грудь тяжестью, от которой трудно было дышать. Она попыталась повернуться и тут же пожалела об этом: жёсткий матрас неприятно впился в спину, вызвав новую волну покалывания. Она попыталась приподняться, но мадам Помфри решительно придержала её за плечо. — Не стоит сейчас геройствовать, мисс Грейнджер, — строго сказала она и протянула Гермионе склянку с тёмно-зелёным отваром. — Пейте до дна, иначе будете лежать тут ещё неделю. Стекло неприятно звякнуло, касаясь её дрожащих пальцев. Зелье обожгло горло, потекло вниз, оставляя за собой горький след, постепенно притупляя пульсирующую боль. Гермиона вновь откинулась на подушку, дыхание выровнялось, но в голове продолжали мелькать смутные, тревожные образы. Замок... книги... багровое пламя символа. И глаза Малфоя, горящие страхом и неподдельной паникой, такой неожиданной и живой, что воспоминание заставило её непроизвольно сжать край простыни. — Сколько я здесь? — тихо спросила она, избегая взгляда мадам Помфри, чтобы та не увидела охватившего её беспокойства. — С прошлой ночи, — коротко ответила колдомедик, убирая пустую склянку на прикроватный столик. — Вас принесли без сознания, всю в пыли и крови. Даже спрашивать не стану, что вы делали в библиотеке посреди ночи, явно ничего хорошего. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает тревога: перед глазами всплывали лица профессоров, их суровые взгляды и испытывающие вопросы, на которые нельзя было давать прямые ответы. Она с трудом подавила дрожь в голосе, снова глядя на колдомедика: — А Малфой? Он как? Она не хотела спрашивать, но вопрос сорвался прежде чем Гермиона успела себя одёрнуть. Помфри лишь хмыкнула, меняя пустую склянку на столике. — Жить будет, — буркнула она. — Ожоги я залечила, рёбра срастила — это дело одной минуты, —хотя для выписки однозначно рано. Но, разумеется, моё мнение его не интересовало — сбежал, стоило мне отвернуться. Новость принесла облегчение, но оно тут же сменилось страхом. Его поспешный побег выглядел подозрительно. Успел ли он поговорить с МакГонагалл, пока Гермиона валялась в беспамятстве? И если да, то чью версию событий он озвучил? Она прикусила губу, пытаясь изобразить спокойствие, но мадам Помфри, похоже, этот дешёвый спектакль не убедил. — Вы слишком беспокоитесь о нём, мисс Грейнджер. Поверьте моему опыту, — она поправила край простыни, поджав губы, — мистер Малфой отлично умеет заботиться о себе сам. Гермиона промолчала, глядя в потолок и пытаясь игнорировать нарастающее раздражение. Она не могла объяснить ей истинную причину своего беспокойства. Слова застряли в горле тяжёлым комом, и вместо правды она едва слышно произнесла: — Я не беспокоюсь. Просто хотела убедиться… — Разумеется, — фыркнула мадам Помфри, собирая остатки зелий с прикроватной тумбы и одарив Гермиону проницательным взглядом, который говорил лучше всяких слов: «Я знаю, что вы что-то скрываете, но сейчас это не моё дело». За годы войны ей приходилось видеть достаточно ран, достаточно секретов, которые ученики уносили с собой в палату. — Лежите спокойно, — наконец сказала она сухо и строго, направляясь к двери. — У вас скоро появятся посетители, так что постарайтесь отдохнуть, пока это возможно. Гермиона молча кивнула, но глаза её уже снова блуждали по трещинам на потолке, следуя за обрывками мыслей, которые не хотели складываться в целостную картину. Слова мадам Помфри остались висеть в воздухе, как немое обвинение. Гермиона понимала: колдомедик слишком хорошо чувствует её ложь и недосказанность, но сейчас не было ни сил, ни желания говорить правду — ни ей, ни друзьям, ни даже самой себе. Секрет, связывавший её и Драко, не должен был покинуть пределы библиотеки. Даже сейчас, лежа в палате и ощущая мучительную слабость, Гермиона осознавала, что будет защищать эту тайну до последнего. Возможно, ради Малфоя. Возможно, ради себя. А возможно, просто из упрямства, которое не позволяло ей признать поражение перед древней магией, неожиданно изменившей их жизни. Теперь ей оставалось лишь одно, молчать и надеяться, что тайна ещё не стала достоянием всего замка. Где-то за дверью уже раздавались торопливые шаги её друзей, и Гермиона поспешила мысленно подготовиться к встрече, собирая остатки сил, чтобы выдержать новый поток вопросов, на которые ей придётся ответить неправдой. Дверь протяжно скрипнула, неохотно впуская гостей. Гермиона медленно повернула голову; боль резанула грудь, но она упрямо стиснула зубы, проглатывая готовый сорваться стон. В проёме показались четверо, и тревога, ярко отпечатанная на их лицах, тотчас отозвалась неприятным чувством вины в груди Гермионы. Первым вошёл Гарри, встрёпанный и бледный, с очками, съехавшими к самому кончику носа. Он смотрел прямо на неё, и в его зелёных глазах мелькнуло такое облегчение, что Гермионе стало неловко от собственной скрытности. Следом появилась Джинни, рыжие волосы которой выбились из косы, а руки были сложены на груди. Казалось, что она сдерживала желание кинуться к кровати и проверить каждую её рану лично. За ней медленно вплыла Полумна, прозрачные глаза задумчиво блуждали по палате, пальцы машинально перебирали серебряную цепочку с кулоном в виде неизвестного Гермионе создания. Невилл замыкал шествие, слегка сутулясь под тяжестью мантии, но взгляд его был твёрдым, война научила его держаться прямо даже тогда, когда тревога сжимала сердце. Гермиона старалась скрыть дрожь, вызванную не столько физической болью, сколько нежеланием объяснять друзьям, что произошло прошлой ночью. С огромным усилием она приподнялась на локте, заставив себя улыбнуться. — Гермиона… — голос Гарри прозвучал тихо, немного виновато. — Ты нас здорово напугала. Как ты? Она вздохнула, ощущая, как лёгкие протестуют против глубокого вдоха, и попыталась сохранить ровный голос: — Я в порядке, Гарри. Не стоило вам бежать сюда сломя голову. Гарри помедлил с ответом, внимательно изучал её лицо, выискивая за словами скрытые оттенки. Гермиона сразу узнала это выражение лица: слишком проницательное, слишком сосредоточенное, чтобы позволить себе увильнуть от вопросов. — В порядке? — резко бросила Джинни, опускаясь на стул и закидывая ногу на ногу. Съехавшая мантия, обнажила ботинки, потёртые от бесконечных квиддичных тренировок. — Да выглядишь ты так, словно тебя жевал и выплюнул венгерский хвосторог! Вся библиотека вверх дном, и вы с Малфоем чуть живые. Что за хрень там случилась? Джинни никогда не умела сглаживать углы, и сейчас Гермиона ощутила, как прямота её слов больно резанула. Она отвернулась, скрывая смятение, и молчала, пытаясь найти оправдание, звучащее хоть сколько-то правдоподобно. Любые детали, даже те, что могли показаться незначительными, приходилось отмерять с осторожностью аптекаря, дозируя правду по крупицам. Слишком многое было на кону. — Ничего такого, о чём стоило бы волноваться, — выдавила она наконец, сознательно приглушая голос до спокойствия, которого сама не ощущала. — Мы пытались разобрать старые книги. Одна из них... вышла из под контроля. — Вышла из под контроля? — переспросил Гарри с явным недоверием, делая шаг ближе. Задев тумбочку, он едва успел поймать пустую склянку, неуклюже качнувшуюся под его рукой. — Гермиона, ты же знаешь, как это звучит? Что именно было в книге: заклятие, проклятие или тёмная магия? — Я не уверена, — Гермиона опустила глаза, разглаживая простынь в бессмысленном движении. Сердце билось тяжелее от необходимости лгать друзьям. Да, возможно, не грубо, не прямо, но всё же лгала. — Там был символ. Старый, непонятный… и когда я его коснулась, что-то пошло не так. — Символ… — протянула Полумна, склонив голову набок и задумчиво рассматривая Гермиону. — Возможно, замок решил, что пора рассказать вам о себе что-то важное. Он так долго молчал… Слова Лавгуд осели в воздухе тяжёлым туманом, снова напоминая Гермионе о призрачной фигуре Ровены. Она подавила дрожь, отгоняя воспоминание, и заставила себя ответить лишь сдержанным взглядом, не давая ничему лишнему вырваться наружу. — Я видел Малфоя утром, — тихо заговорил Невилл, ощутимо помедлив, прежде чем продолжить: — Он был сам не свой, прямо как пару лет назад. Помните, в шестом году, перед тем, как он впустил Пожирателей в замок? Такой же взгляд: дикий, загнанный… — он сделал неловкую паузу, сомневаясь, стоит ли продолжать. — Когда он такой, всегда случается что-то плохое. Гермиона уловила, как напряжение в палате возросло. Вопрос Невилла затронул самую уязвимую точку. Ответ до невозможности очевиден, чтобы легко отвергнуть его. Малфой не просто был там, он был причиной, следствием, частью этой непонятной магии. Но об этом Гермиона сказать не могла. — На этот раз Малфой ни в чём не виноват, — тихо, но уверенно отрезала она. — Он просто оказался не в том месте не в то время. Мы оба не ожидали, что всё так обернётся. — Ты уверена в этом? — Гарри нахмурился, приблизившись ещё на шаг и наклоняясь ближе к ней. — Ты слишком часто его защищаешь в последнее время. Что бы там ни случилось, у Малфоя всегда есть выбор, и он обычно не в нашу пользу. — Гарри, — её голос слегка дрогнул, но Гермиона заставила себя удержать взгляд. — Он не виноват, правда. Ты же знаешь, я бы не стала рисковать, если бы не была уверена. Гарри молчал, и это молчание давило на неё больше, чем открытые упрёки. Он не хотел давить, не хотел спорить, но его взгляд, упрямый и выжидающий, говорил яснее слов: он не поверит, пока не услышит правду, или хотя бы её часть. Но Джинни всё-таки не удержалась, прямота привычная для всех Уизли, взяла вверх. — Что на самом деле произошло, Гермиона? Ты говоришь, это просто книга, но мы знаем, что ты недоговариваешь. Почему именно Малфой? Почему он оказался рядом? Гермиона ощутила, как грудь сдавило чувство вины. Она хотела рассказать им больше, но знала, что не может этого сделать. В этот момент Гарри, заметив, что разговор заходит в тупик и понимая, что в таком состоянии Гермиону нельзя допрашивать дальше, решительно вмешался: — Ладно, — наконец сказал он, чуть смягчая голос. — Мы тебе верим. Правда. Но прошу, в следующий раз хотя бы не лезь туда одна. Позволь нам тебе помочь. Больше никаких обвалов и ночных библиотек, договорились? Гермиону охватило облегчение и благодарность, хотя осознавала, что заслуживает гораздо более строгого упрёка. Она медленно кивнула: — Хорошо. Обещаю. Джинни взглянула на Гарри с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить обстановку: — И на этот раз попробуй выполнить обещание. А то Гарри уже начал ревновать, всё-таки у нас один эксперт по неприятностям. Гарри криво усмехнулся. Подобные подколки в его адрес давно стали привычными, но каждый раз внутри невольно что-то отзывалось, когда кто-то напоминал, сколько бед действительно прошло через него. — Ну да, спасибо, что напомнили. А я-то надеялся, что за мной уже никто не следит. Гермиона тихо прыснула, позволяя себе наконец немного расслабиться. В этот момент напряжение окончательно ослабло. Усталость и боль на мгновение отступили под напором знакомой, тёплой атмосферы. Воспользовавшись моментом, Невилл вдруг неловко зашуршал мантией, вытаскивая из кармана смятый пергамент: — Кстати, раз уж мы говорим о твоём освобождении, Гермиона… вот. Я тут кое-что подготовил. — Что это? — Гермиона слегка прищурилась, осторожно принимая листок. — План побега, — неуверенно пробормотал он, чувствуя, как краска заливает лицо. — Джинни сказала, тебя нужно отсюда срочно спасать. Я решил подготовиться. Джинни внимательно посмотрела на рисунок и звонко рассмеялась, хлопнув себя по лбу: — О Мерлин великий! Невилл, это же схема ремонта квиддичного склада! Ты что, решил Гермиону на метле отсюда вывозить? Невилл покраснел, неловко засунув руки в карманы и едва не спрятав в них голову от смущения: — Я думал, что лучше иметь хоть какой-то план, чем никакого… — Вообще-то, метла, неплохой план, — внезапно вмешалась Полумна. Её голос прозвучал тихо и мечтательно, взгляд был устремлён куда-то в окно. — Но я бы добавила крылья. Для мягкой посадки. Гарри хмыкнул, взглянув на Гермиону с видом преувеличенной серьёзности: — Гермиона на метле с крыльями? Филч будет в восторге. Точно забудет о кошке и начнёт писать фанатские письма. Гермиона не сдержала смеха, и он вырвался хриплым, осторожным, но удивительно живым, казалось, что за последние сутки она успела забыть, как звучит её собственный голос. Она покачала головой, вытирая выступившие на глазах слёзы и борясь с возвращающейся болью: — Вы хоть до конца дня меня не угробьте. Дверь распахнулась резко и оглушительно громко, мгновенно прервав общий смех. Мадам Помфри ворвалась в палату, напоминая рассерженного гиппогрифа, готового в любую секунду броситься в атаку: — Всё, довольно! — рявкнула она, сердито взмахнув руками, словно разгоняя назойливых птиц. — Ей нужен покой, а не шумный базар посреди больничного крыла! Вон, все четверо! Джинни легко вскочила со стула, неохотно поправляя мантию и театрально вздыхая: — Пошли, гений побегов на метле, — она дружески толкнула Невилла плечом и уже из дверей подмигнула Гермионе: — Ты тут не скучай, мы ещё вернёмся. Гарри перед выходом задержался, будто хотел что-то сказать, но в последний момент передумал. Его молчание оказалось красноречивее любых слов. Последней из палаты выплыла Полумна. Она задержалась на секунду у двери, провела пальцем по косяку, очерчивая воображаемый знак, и тихо произнесла: — Если крылья всё-таки понадобятся, скажи мне. Я знаю, где их можно достать. Она исчезла так же тихо и незаметно, как и появилась, оставив Гермиону в успокаивающей тишине больничной палаты. Девушка, откинувшись на подушку, долго смотрела в трещины потолка. Смех друзей ещё долго звучал в её ушах, вытесняя неприятные мысли , и Гермиона позволила себе на мгновение расслабиться, зная, что ей ещё предстоит долгий путь — разобраться в произошедшем, понять свою роль в этой истории, и, возможно, самое трудное — понять, какое место во всём этом отведено Драко Малфою.

***

Драко сидел в пустой аудитории на четвёртом этаже, где пыль осела тяжёлым слоем на давно забытых партах, а доски пола изогнулись от сырости. Сквозь разбитое окно врывался холодный воздух, но он не замечал этого, сосредоточенно склоняясь над пергаментом. Перо нервно царапало поверхность, оставляя бессвязные записи: «Символ. Ровена. Осквернитель». Чернильная клякса расползалась по краю листа; он потёр висок, сдерживая навязчивую пульсацию, поднимавшуюся густой волной. В голове не стихал голос, звонкий и пронзительный: «Осквернитель здесь». Ровена сказала это прямо ему в лицо, и он знал, что это не ошибка. Его левая рука невольно дёрнулась, и зуд под меткой напомнил о том, что он отчаянно пытался забыть. Перед глазами снова отчётливо возник образ Гермионы, распростёртой на каменном полу библиотеки. Кровь, тёмно-красная, почти чёрная в тусклом свете свечей, медленно растекающаяся по камню, заставила его замереть в ужасе, точно так же, как много месяцев назад, в том самом проклятом зале Малфой-мэнора. Тогда перед ним лежала Чарити Бёрбидж — преподавательница магловедения, которую он едва знал, чьё имя он даже не сразу вспомнил, но чьё лицо с тех пор навсегда осталось в его памяти. Он снова пережил ту же мучительную беспомощность, то же ощущение парализующего страха, когда не мог ничего сделать, чтобы помочь ей. Тогда он просто стоял в стороне, наблюдая за тем, как жизнь покидает тело Чарити, и ничего не предпринял, слишком напуганный и слабый, чтобы хоть как-то вмешаться. Теперь же перед ним лежала Гермиона, совсем не чужая, а знакомая почти всю жизнь. Ненавистная соперница, раздражающая своим бесконечным упорством, занудством и стремлением постоянно быть правой. Но в этот момент все старые раздражения исчезли. Теперь он видел не заучку, не врага, не грязнокровку. Он видел человека, живого и уязвимого, и ощущал практически болезненную необходимость что-то сделать, чтобы ей помочь. Война навсегда стёрла чёткие границы, разделявшие правильное и неправильное, своих и чужих, и теперь боль Гермионы внезапно оказалась для него такой же настоящей, как собственная. Он снова оказался втянутым в ситуацию, которую не контролировал и не понимал до конца, события вновь насмехались над ним, напоминая, что он — всего лишь пешка в чужой игре. Мысли беспорядочно заметались в голове, цепляясь за случайные воспоминания и слова, пытаясь хоть как-то найти опору, логическое объяснение произошедшему. Словно в ответ на эту попытку в его памяти начали всплывать стихи из книги. Сперва отдельными обрывками, несвязными строчками, а затем всё чётче, образуя закономерность, скрытую ранее за хаосом эмоций и усталости. «Мой дар сокрыт, достойных ждёт…» — Годрик. Перо застыло в пальцах. Драко нахмурился, взгляд устремился куда-то вдаль, мимо строк на бумаге. Дар? Что мог оставить в дар Гриффиндор? Сразу вспомнилась старая история, та что разносилась по школе в начале их второго курса, вызывая восхищённые вздохи и слащавое преклонение. Поттер с мечом: окровавленным, чудесно извлечённым из старой замусоленной Шляпы в самый, разумеется, решающий момент. Меч Гриффиндора — что ещё мог выбрать Хогвартс для своего любимца? Мысль, будто запущенная в движение магией, потянула за собой новые воспоминания. Остальные строки вынырнули следом, так чётко, точно он сам писал их когда-то своей рукой. «Нить тепла в основу вплела...» — Хельга. Это могла быть только чаша, знаменитая чаша Пуффендуй, которая по нелепой случайности оказалась в хранилище Лестрейнджей, в их фамильном трезоре, рядом с проклятыми сокровищами. Почти что у них дома. «Светлый разум в дар сокрыт...» — Ровена. Диадема Равенкло. Легендарная реликвия, пропавшая много веков назад. Она всегда была предметом сплетен и ученических байек, кто-то клялся, что видел её в запретной секции библиотеки, кто-то шептал о тайной нише на чердаке западной башни. В любом случае, обнаружена она так и не была. По крайней мере, официально. «Путь для сильных, цепи тьмы...» — Салазар. Медальон, о котором старые хроники упоминали лишь мимоходом, как о реликвии, чья история терялась где-то в начале девятнадцатого века. На уроках о нём почти не говорили: Бинс, казалось, избегал всего, что не имело точной даты и документа. Зато среди студентов Слизерина медальон нередко становился темой разговоров: кто-то гордо намекал на родственные связи, а кто-то пересказывал сплетни, переходящие из поколения в поколение. На листе чётко выстроились в ряд четыре слова, подводящие черту: меч, чаша, диадема, медальон. Его взгляд упал на строку чуть ниже, на коряво выведенные слова «Осквернитель. Метка» и жирный, кричащий вопросительный знак. Сомнения снова взяли вверх, но логика подсказывала, что всё уж очень взаимосвязано, чтобы быть простым совпадением. Эти предметы были известны всем в волшебном мире, но упоминания о дарах были редки. Почему именно сейчас он вспомнил стихи Основателей? Возможно, что-то внутри замка подтолкнуло его память? Или дело было в том, что произнесла Ровена, назвав его «Осквернителем»? Он скомкал лист и сунул в карман. Ожоги на руках неприятно заныли, напоминая о случившемся: о том, как он вытаскивал Грейнджер из-под рухнувших полок. Ему следовало явиться к мадам Помфри ещё днём, она велела принимать микстуры без пропусков. Он знал это, но всё равно откладывал. Не из упрямства, не из гордости. Просто не был готов увидеть её: неподвижную, молчаливую, отделённую от мира тонкой пеленой бессознательного. Но поражало не это. Не сама раненая Гермиона, а то, как она действовала, не задумываясь, не защищаясь, жертвуя собой с пугающей решимостью. В её поступке не ощущалось ни страха, ни осторожности; он не мог понять, что заставило её шагнуть навстречу опасности с такой готовностью. Ради чего она пошла на это? Ради кого? Не находя ответа, он резко поднялся, сдвинув стул, и направился к выходу. Коридор третьего этажа казался бесконечным,тени от факелов играли по стенам, отражая беспокойство его мыслей. Каблуки стучали о каменный пол, эхо глухо отдавалось в голове. Даже голос портрета, задававшего очередной вопрос, он не услышал, отмахнувшись на автомате. Чрезмерно много вопросов звучало сейчас в его голове. Белая дверь больничного крыла оказалась впереди неожиданно быстро, точно время спешило подтолкнуть его к ответу. Толкнув её плечом, он вошёл внутрь, встретив на себе строгий взгляд Помфри и её привычную ворчливость, которая сейчас звучала скорее заботой, чем упрёком. — Мистер Малфой, где вас носит? Днём велела явиться, а вы шляетесь! Ожоги ждать не будут. Он неопределённо пожал плечами, избегая её испытующего взгляда. — Пока держусь, мадам Помфри. Или без меня микстура пропадает? Она недовольно цокнула языком и всучила ему в руки пузырёк, обжигающе холодный и пахнущий мхом и горечью. — Ещё одно самовольное исчезновение и привяжу к койке, как первокурсника. Мисс Грейнджер в углу, — её взгляд стал строже, — и без глупостей. Мне хлопот и без вас хватает. Драко ответил коротким кивком, сжимая флакон, и нехотя направился в угол палаты. Он плюхнулся на стул возле кровати Гермионы, отчего мантия неловко смялась на коленях. Грейнджер не шелохнулась. Лицо её было болезненно бледным, спутанные кудри рассыпались по подушке, но взгляд оставался цепким, внимательным, казалось она могла видеть его насквозь. Это нервировало, но он старался держаться привычного тона, крутя пузырёк в пальцах. — Ну и вид у тебя, Грейнджер. Решила сдохнуть героем? Поздравляю, почти удалось. Она дёрнулась, пытаясь сесть, горло содрогнулось от резкого кашля. На губах мелькнула кровь, но Гермиона поспешно стёрла её ладонью. — Если это твой способ выразить заботу, Малфой, советую пересмотреть тактику. Он тихо фыркнул, откидываясь на спинку стула. — За микстурой зашёл. Помфри грозит приковывать к койке, но, судя по твоему тону, ты почти здорова. Гермиона не отреагировала на очередную колкость. Взгляд её сделался серьёзнее, дыхание замедлилось, кажется она взвешивала, стоит ли задавать вопрос. Наконец решилась: — МакГонагалл… допрашивала? Драко напрягся, непроизвольно сжав край подлокотника. Перед глазами снова мелькнуло лицо директрисы с пронизывающим взглядом и градом неудобных вопросов, от которых он с трудом отбивался. — Допрашивала, — резко бросил он. — Сказал, что ничего не знаю. Вряд ли поверила. Гермиона молчала, задумчиво кусая нижнюю губу, потом спросила осторожнее: — Книгу… нашли? — Книга пока у Флитвика, — вопросы начинали действовать ему на нервы. Сначала МакКошка, теперь Грейнджер. Его спрашивали, проверяли, подталкивали, точно он что-то должен, обязан объяснять, доказывать. — Руководство школы решили не светить ею перед Министерством, по понятным причинам. Хотя чему тут удивляться. Эта школа всегда кишела реликвиями, тайными комнатами и непонятными тварями. Тоже мне, безопасное учебное заведение. Гермиона не ответила. Его слова, несмотря на колкую манеру, звучали отчасти правдиво и именно в этом заключалась причина её молчания. Драко отвернулся, стараясь скрыть раздражение. Внутри всё по-прежнему зудело, и не только от боли, но и от бессилия. Он молча запустил руку в карман мантии, коснувшись пальцами скомканного листка пергамента, испещрённого торопливыми записями. Гневно выдохнув, он резко извлёк его, протягивая Гермионе: — Вот. Ты же любишь загадки, Грейнджер. Разгадай эту. Гермиона с осторожностью приняла смятый пергамент, поднеся его ближе к свету лампы. В её глазах мелькнуло удивление, а затем растерянность. «Меч. Чаша. Диадема. Медальон.» Под ними — «Осквернитель», «Метка». Гермиона почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Как она не догадалась сама? Стихи были у неё перед глазами, но она почему-то пропустила эту связь. Драко Малфой заметил то, что упустила она, Гермиона Грейнджер. Мысль задела самолюбие, но теперь не это было главным. Гораздо важнее было то, что означало слово «Осквернитель». Она медленно подняла взгляд на Драко: — Ты связал стихи с реликвиями? — Я не идиот, Грейнджер, — сухо сказал он, качнул головой. — Стихи буквально говорят о дарах Основателей. Какие ещё могут быть варианты? Она замялась, снова глядя на надпись, тщательно обдумывая каждое слово, прежде чем спросить: — А «Осквернитель»? Почему ты решил, что это ты? Драко вскочил с такой силой, что стул за его спиной жалобно скрипнул. Метка больно отозвалась, пульсируя жаром, напоминая ему обо всём, что он так хотел забыть. Он резко шагнул к ней: — Ты серьёзно, Грейнджер? Книга загорелась именно из-за этой проклятой отметины! Что, по-твоему, я должен был подумать? Она молчала. Гермиона уже всё поняла, пазл сложился с обжигающей ясностью. Она знала, кто настоящий Осквернитель. Но была ли у неё возможность это сказать? Это были не её тайны, не её секреты. Она отчаянно боролась с собой, пытаясь решить, насколько может довериться Малфою, человеку, с которым долгие годы у неё не было ничего общего, кроме общей войны. — Осквернитель — это не ты, Малфой, — сказала она тихо, но твёрдо. Он резко дёрнулся, сбитый с толку. — Тогда о ком же, по-твоему? Вместо ответа её накрыло глухое желание исчезнуть, сжаться до точки, раствориться в воздухе, стать невидимой, неощутимой. Она не справлялась с собственными мыслями: они жгли, лезли в голову без спроса, спотыкаясь одна об другую. Пергамент в её руках смялся, и в следующий миг Гермиона уже смотрела в сторону, избегая его взгляда, опасаясь, что он был способен считать с неё всё. Её попытка сбежать, пусть даже только взглядом, окончательно вывела его из равновесия. Он шагнул ближе, навис, и заговорил, глядя прямо ей в глаза: — Грейнджер, вчера мы оба чуть не сдохли! Довольно загадок. Мы по уши в этой дряни, и если ты что-то знаешь, выкладывай. Она глубоко вздохнула, окончательно принимая решение. Теперь пути назад не было. — Осквернитель — это Волдеморт. Имя прозвучало без запинки, без снижения голоса и в этом была самая страшная дерзость. Драко не отшатнулся, но весь съёжился изнутри. Казалось, даже воздух стал тише, настороженнее. Так не говорят. Не вслух. Не вот так, просто и прямо. С детства всех учили: «Он-Кого-Нельзя-Называть». Даже те, кто служил, боялись его имени. Оно несло за собой не звук, а память. А она — тяжелее любого проклятья. Он всмотрелся в Гермиону, и сквозь внутреннюю дрожь в нём зашевелилось упрямое сомнение. Всё это звучало слишком надуманно. Как может быть связан он, один из многих, кто выжил, кто просто тащил своё прошлое за собой, с тем, чьё имя уже давно должно было лежать под слоем земли? — Он мёртв, Грейнджер, — имя повторять он не стал. Даже сейчас, даже после победы, страх перед ним никуда не ушёл. — Да. Но твоя метка — часть его магии, — голос Гермионы звучал спокойно и убеждённо. Он пристально смотрел на неё, требуя объяснений. — Чаша, диадема, медальон… это хоркруксы, — только и смогла из себя выдавить Гермиона. Драко резко поднял голову, на лице его отразилось полное недоумение. — Хоркруксы? Ты сейчас сама выдумала это слово или надышалась микстурами? Гермиона крепче сжала пальцами простыню, собираясь с силами. Говорить об этом снова было тяжело, каждый раз воспоминания отзывались острой, пронзающей болью. В её голове всплывали образы из прошлого года: палатка, поиски по лесам, холодная сырость ночей и мучительное горечь от бесконечных неудач. Она медленно вдохнула, заставляя голос звучать спокойно и уверенно: — Хоркрукс — одно из самых тёмных заклятий, которое только может существовать. Оно разрывает душу человека, позволяя спрятать её часть в отдельном предмете. Это даёт возможность обрести бессмертие, пока остаётся хотя бы один хоркрукс. — Звучит как очередная сказка для первокурсников, — скривился он, но внимательность в его взгляде показывала, что он начал всерьёз задумываться над услышанным. — Чтобы расколоть собственную душу, — Гермиона чуть понизила голос, — нужно совершить убийство. Именно это делал Волдеморт. Не один раз. Он убивал людей, разрывая душу и пряча её части в различных предметах, в том числе и в реликвиях Основателей. Он осквернил каждую из них своей тёмной магией: чашу Пуффендуй, диадему Равенкло, медальон Слизерина… Эти предметы стали не просто легендарными артефактами. Они превратились в сосуды, наполненные злом и тьмой. Она сделала паузу, тяжело вздохнув. Горло пересохло от длинного монолога, но она продолжила, понимая, что должна сказать ему всё до конца: — Когда Гарри искал способ победить Волдеморта, он выяснил, что тот создал несколько таких сосудов. Чтобы Тёмный Лорд стал уязвим, нужно было уничтожить абсолютно каждый из них. Если бы Гарри этого не сделал, Волдеморт остался бы бессмертным, и никакая битва не положила бы этому конец. — Просто прекрасно, Грейнджер. Теперь ты утверждаешь, что Волдеморт спрятал куски своей души в предметах Основателей, а Поттер их просто взял и уничтожил? И это у тебя называется «логичным объяснением»? Гермиона почувствовала возмущение, но подавила его, напоминая себе, что Малфой имеет полное право сомневаться в её словах. Она сама когда-то сомневалась, но правда очевидна и горька, чтобы её отрицать. — Я не прошу тебя верить мне на слово, Малфой. Да, звучит безумно. Я сама не сразу поверила. Но я была там. Я сама уничтожала один из этих сосудов. Я видела, что происходит, когда хоркрукс гибнет. Это был единственный путь. Если бы мы этого не сделали, тебя, меня, Хогвартса — никого и ничего уже бы не существовало. Драко молчал. Слова Гермионы звучали в голове безумием, но чем больше он думал, тем логичнее они складывались. Внезапно всплыло воспоминание о том, как Тёмный Лорд странно себя вёл, как он всегда говорил о бессмертии и власти над смертью. И тут же метка снова заныла на его руке, как бы подтверждая, что в этом безумии была доля истины. Наконец он заговорил, уже не столь резко: — Значит, ты хочешь сказать, что я навсегда связан с Волдемортом? Что замок считает меня частью его наследия? Гермиона на секунду растерялась. Вопрос застал её врасплох, но не показался нелепым. Такая мысль и ей самой показалась пугающе возможной, но она ещё не успела взглянуть на неё в лоб, не то что найти ответ. — Нет, — быстро ответила Гермиона, ощущая, как подавленность в его голосе задевает её саму. — Я этого не говорила. Но ты стал отправной точкой. Пока не ясно, как это остановить… но если просто ждать, кто знает, к чему всё приведёт. Драко горько усмехнулся, отвернувшись к окну. Его взгляд скользил по тёмному стеклу, за которым царила бездна ночи, похожая на то, что творилось у него внутри. — И что ты предлагаешь? Как стереть метку? Можно ли вообще избавиться от магии, которая осталась после смерти её создателя? Гермиона снова задумалась, перебирая в памяти все возможные варианты. Один за другим они отметались, пока не остался единственный, тот, что пришёл в голову ещё несколько минут назад. — Возможно, ответ в том, чего Волдеморт не коснулся, — сказала она медленно, проверяя, как мысль звучит вслух. Драко чуть повернул голову, посмотрев на неё выжидающе. Он не перебивал, но поза выдавала в нём нетерпение. — Есть кое-что чистое, нетронутое его тёмной магией; что-то, что сможет противостоять ей. Есть одна единственная реликвия Основателей, которая не стала хоркруксом, — голос стал твёрже, мысль окончательно обрела форму. — Меч Гриффиндора. Он обладает уникальной магией: он впитывает то, что делает его сильнее, но отвергает всё тёмное и нечистое. Это единственный предмет, который остался нетронутым. — Меч Гриффиндора? Гермиона кивнула: — Да. Если хоть где-то осталась истина, если есть шанс найти ответы, то только там. Он тихо выдохнул, и плечи его опустились. Внутри нарастало ощущение неизбежности, он понимал, что другого пути у них просто нет. Голос его прозвучал с горечью: — Ты хоть представляешь, где он сейчас, твой драгоценный меч? — У МакГонагалл. Она хранит его в кабинете Дамблдора. Драко невольно скривился от абсурдности ситуации и мрачно усмехнулся: — Кабинет МакГонагалл. Просто замечательно. Остаётся надеяться, что она не решит отправить меня в Азкабан, если поймает у себя в кабинете ночью. Гермиона впервые за вечер слегка улыбнулась: — Тогда постарайся не попасться. Её слова прозвучали мягко, с почти незаметной теплотой и доверием, которого он никак не ожидал. На миг между ними возникло странное молчание, полное понимания и неловкости одновременно. Он ощутил себя растерянным и вдруг понял, что готов довериться ей в этом вопросе, даже если это казалось безумием. Драко подошёл ближе и медленно наклонился, чтобы поднять упавший лист. Смятый пергамент хрустнул в его пальцах, напоминая о том, как много уже было сказано и как много осталось нерешённым. Он протянул лист Гермионе, и она, слегка дрогнув, потянулась навстречу. Их пальцы на миг соприкоснулись, тепло её кожи казалось странно обжигающим, неожиданно живым и реальным. Гермиона не отводила взгляда, внимательно и мягко глядя на него снизу вверх. В её глазах мелькнула благодарность, смешанная с растерянностью и неловкостью, которую она не ожидала ощутить рядом с Малфоем. Они никогда не были близки, едва терпели друг друга, но сейчас, в этот странный, замерший миг, казалось, что прежняя вражда перестала иметь значение. — Спасибо, что не бросил меня, — слова прозвучали едва слышно, растворяясь в тишине палаты. Дыхание Драко немного сбилось, сердце резко дёрнулось в груди, и он не сразу осознал, что не знает, что ответить. Он видел её усталость, следы перенесённой боли на бледном лице, но также видел в её взгляде то, чего никогда не ожидал увидеть: доверие. Оно пугало его и одновременно заставляло чувствовать себя живым, впервые за очень долгое время. В голове его роились мысли, слова путались, не желая складываться в осмысленную фразу. Он не был уверен, действительно ли она это сказала, или это был очередной обман его воображения. Время застыло, пространство вокруг сжалось до размера одного листка пергамента, который они оба всё ещё держали между собой, как тонкую грань, разделяющую прошлое и настоящее. Но прежде чем он успел найти подходящие слова, дверь палаты резко распахнулась, нарушая мгновение, казавшееся почти нереальным. В проёме возникла строгая фигура мадам Помфри, чей голос звучал сухо и отстранённо: — Мисс Грейнджер, у вас посетитель. Эти слова грубо выдернули обоих из застывшей неловкости. Гермиона вздрогнула, пальцы сжались, прижимая пергамент к себе. Драко непроизвольно отступил на шаг назад, натягивая на лицо привычную маску равнодушия. В проёме возник силуэт, от которого у Малфоя моментально испортилось настроение. — Малфой? — Рон выплюнул его имя с той особенной интонацией, в которой слились ярость, растерянность и зарождающееся подозрение.