Глава 13. Пузырьки и откровения

Рон резко переступил порог палаты, сердце тут же сжалось в тугом спазме. Лицо его налилось жаром, дыхание сбилось, а взгляд застыл на фигуре Драко Малфоя, стоящего у кровати Гермионы с той самой надменной расслабленностью, которая в школьные годы вызывала у него приступы неконтролируемого гнева. — Малфой? — Рон выплюнул его имя, как яд. — Что ты здесь забыл? Драко медленно обернулся, позволяя пергаменту небрежно выскользнуть из пальцев и мягко лечь на одеяло. В его глазах сквозило знакомое безразличие, полное пренебрежения и тихой издёвки. — Спасаю мир, Уизли, — без всякого интереса произнёс он, — но, если хочешь, можешь продолжить без меня. Гермиона уловила, как воздух в палате начал густеть. Она видела, как напрягся Рон, как прищурился Драко, и понимала, что одно неосторожное слово и всё полетит к Моргане в чёрный гримуар. Её пальцы сжались на одеяле, голос прозвучал негромко, но твердо, в нём слышался не зов, а предупреждение. — Малфой... Этого было достаточно. Он коротко кивнул ей в ответ и двинулся к выходу, проходя мимо, намеренно задевая плечом Рона. В этот миг всё существо Рона напряглось в желании ответить, но что-то глубоко внутри остановило его. Он застыл на месте, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя жгучие следы. Дверь за Малфоем закрылась, и комната погрузилась в тяжёлое, звенящее молчание. Рон стоял неподвижно, глядя перед собой и чувствуя, как внутри нарастает всепоглощающая ревность. В голове промелькнул вчерашний разговор с Джорджем, после которого Рон, казалось, окончательно понял, чего хочет. Но сейчас уверенность рассыпалась в прах. Гермиона не сводила с него глаз, в них смешивались тревога и затаённая надежда. Она ждала, сделает ли он наконец шаг ей навстречу или вновь выберет отступление. — Что это за цирк?! — вырвалось у Рона громче и резче, чем он планировал, и он тут же ощутил горечь от собственной несдержанности. Гермиона устало вздохнула, опустив глаза. — Цирк устраиваешь только ты, Рон. Он шагнул ближе, ощутив, как сердце бешено бьётся в груди, а эмоции захлёстывают с новой силой. — Тебя чуть не убили, Гермиона! — голос его дрожал, срываясь в обвинительные ноты. — Я пришёл поддержать тебя, а рядом с тобой почему-то он! Гермиона подняла голову, выражение её лица было тяжёлым. В груди снова начала пульсировать старая, тупая боль от осознания, что даже в такие моменты он снова думает лишь о своих чувствах. — И это всё, что тебя волнует? Малфой и твоя ревность? Ни слова о том, как я, ни вопроса, что произошло… только твои собственные страхи. Рон ощутил, как внутри него что-то судорожно дёрнулось, заставляя выпалить то, что он давно скрывал от самого себя: — Потому что я боюсь, Гермиона! Она вздрогнула от неожиданной искренности, взглянув на него удивлённо и встревоженно одновременно. — Я боюсь снова проиграть, — продолжил он тише, лицо залилось краской стыда. — Боюсь, что ты снова выберешь кого-то другого. Малфой, Гарри… неважно кто. Я всегда был на втором месте. Гермиона долго молчала, внимательно изучая его лицо, пытаясь понять, есть ли в его словах хоть капля осознания собственных ошибок. Внутри вновь поднималось то же глухое ощущение, давно ставшее привычным. Она знала его страхи, но невыносимо хорошо помнила своё собственное одиночество. — Рон, я никогда никого не выбирала, — наконец произнесла она мягко. — Я всё это время просто ждала, что однажды ты останешься. Но ты всегда уходишь. Каждый раз, когда становится трудно. Рон поднял на неё взгляд, полный отчаяния и немой мольбы о понимании. Гермиона продолжила, и голос её теперь звучал глубоко и ясно, словно она впервые за долгое время нашла точные слова: — Помнишь палатку? Я слишком хорошо её помню. Помню, как это: проснуться и понять, что тебя больше нет рядом. С тех пор я живу со страхом снова оказаться одной. Рон замотал головой, пытаясь хоть что-то объяснить, спасти хрупкую нить, связывавшую их: — Я изменился, правда! Вчера я говорил с Джорджем, я понял, чего хочу. Я хочу вернуться в квиддич, хочу начать заново... Гермиона смотрела на него, и в её глазах читалось печальное осознание. — Ты говоришь о новой жизни, но ты не сказал, что хочешь начать её со мной. Он замер, правда её слов проникла глубоко внутрь, заставляя признать то, чего он так долго избегал. Он уходил, потому что не знал, как остаться, не становясь обузой. Потому что слишком часто чувствовал себя лишним и редко — нужным. И только теперь до него дошло, насколько всё было иначе с её стороны. Что тогда, в палатке, он просто спасался бегством, а для неё это стало предательством, от которого не оправиться до конца. — Гермиона, я… — слова застряли в горле, и он понял, что любые оправдания сейчас будут звучать жалко и бессмысленно. Гермиона не проронила ни слова. В молчании её лица читалась давняя печаль. — Я устала, Рон, — повторила она спокойно, объясняя это, скорее, себе, чем ему. — Устала ждать того, кто уходит, чтобы потом вернуться и снова уйти. Я не могу больше так жить. В груди Рона что-то оборвалось, неуловимая нить, связывавшая их все эти годы, разорвалась окончательно и бесповоротно. Он смотрел на неё, догадываясь, что любые слова сейчас будут лишними, но понимал, что должен сказать хотя бы это: — Прости, Гермиона, — тихо произнёс он, и в голосе его звучало неподдельное, глубокое сожаление. — Прости за всё. Гермиона кивнула, принимая слова и отпуская его одновременно. — Иди, Рон, — произнесла она решительно. — Так будет лучше для нас обоих. Рон замер, грудь сдавило так, что стало больно дышать. В голове вихрем пронеслись все годы, что они провели вместе: первый день в Хогвартсе, страх перед троллем в девчачьей уборной, тайные ночные вылазки под мантией-невидимкой, их бесконечные споры в гостиной Гриффиндора. Вспомнил холод и тревогу во время войны, бескрайние ночи в палатке, её слёзы и собственное бессилие. Вспомнил смех и улыбки у камина в Норе, где казалось, что мир снова может стать прежним. Он чрезмерно хорошо знал её, чтобы питать иллюзии: если Гермиона приняла решение, переубедить её уже невозможно. Никогда прежде она не отступала от принятого решения, и теперь не отступит тем более. Горло сжалось, дыхание сбилось, а воздух палаты показался тяжёлым, пропитанным не только запахом зелий, но и его собственной виной, горькой и бесконечной. Он медленно направился к двери, ноги налились свинцом, шаги казались невыносимо тяжёлыми. У выхода его рука дрогнула на дверной ручке, и на мгновение он почти оглянулся, но заставил себя этого не делать, понимая, что уже поздно. Дверь закрылась за ним тихо, но звук этот отозвался в нём, как запоздалое, но окончательное прощание с прошлым, которого больше не вернуть. Как только дверь за Роном закрылась, Гермиона почувствовала, что воздух в палате стал легче, напряжение ушло, сковывавшее её так долго. Она медленно перевела взгляд на окно, за которым мягкий свет фонаря играл в ветвях деревьев, и впервые за долгое время ощутила, что может свободно дышать. В груди по-прежнему пульсировала тихая боль расставания, но одновременно с ней пришло спокойствие, которого Гермиона уже не надеялась дождаться. Она знала, что поступила правильно, хотя это решение далось ей нелегко. Излишне долго она жила в ожидании, боясь снова ощутить одиночество, уже однажды поселившееся в её душе в тот день, когда она, стирая память своим родителям, лишилась дома и семьи ради безопасности других. Теперь, отпуская Рона, она вновь отпускала часть своей жизни, но на этот раз добровольно и осознанно. Гермиона вздохнула, ощущая, как внутри неё разрастается не страшная пустота, а пространство для чего-то нового, пусть пока неизвестного, но уже не пугающего её. Она смотрела в темноту за окном и понимала, что наконец-то обрела право двигаться дальше.

***

Дверь в старый класс висела на ржавой петле и скрипела от сквозняка, жалуясь на забытость и время. Внутри пахло сливочным пивом и чем-то прогорклым. Бутылки стояли на потёртом столе, стекло ловило отблески, а тени лениво шевелились по углам. Пэнси сидела на парте, закинув ногу на ногу; каблук лениво царапал дерево. В пальцах крутилась пробка, а на губах играла ухмылка. Одним движением она пнула пустую бутылку, та со звоном укатилась под стул. — Кто вообще это пиво придумал? — она отхлебнула и поморщилась. — На вкус как патока, которую эльфы забыли вылить. Блейз развалился на стуле, закинув ноги на подоконник, мантия сползла, обнажив потёртые брюки. — Ты не умеешь ценить простые радости, Паркинсон, — протянул он с ленцой, рассматривая бутылку на просвет. — Это куда лучше той настойки слизняков, которую Тео варил на втором курсе. — Эй, она была лечебной, — буркнул Тео, затягиваясь и стряхивая пепел на пол. — Почти никто не ослеп. Пэнси прыснула в кулак, едва удержавшись на парте. — После твоей дряни я любую настойку проверяю антизаклятием и даю попробовать жабе. Последняя сбежала в Запретный лес. Негромкий, но искренний смех тихой волной коснулся стен, встряхнув воздух и разбавив густоту атмосферы. Драко ощутил этот смех вибрацией в груди. Он сидел в тени угла, держа бутылку у губ, но не отпивая. Свет преломлялся в стекле медленно и неохотно, как его мысли, которые скользили не к чему-то конкретному, а куда-то в сторону, к задержавшемуся взгляду, тихому шелесту простыни, пальцам, чуть дольше обычного замершим на краю пергамента. Чушь. Бессмыслица. Он отвернулся и сделал глоток, пиво обожгло язык, вернув его к реальности. В комнате кто-то вновь упомянул Финнигана. Тео лениво потянулся за сигаретой, Пэнси раздражённо пощёлкивала пальцами, а Блейз заводил старую пластинку о том, как всё относительно. Реплики звучали на своих местах, словно разыгрывали давно знакомый спектакль. Но Драко в нём уже не участвовал. Он наблюдал со стороны, как актёр, забывший слова своей роли. И чем громче звучали чужие голоса, тем яснее он слышал тишину палаты, наполненной страхами, виной и бессилием. Всё это не вызывало боли, только тоскливое осознание, что он сбился с пути и вернуться уже невозможно. — Эй, Малфой, ты вообще с нами? — Пэнси метнула пробку, она щёлкнула по столу и отлетела к стене. Он моргнул, фокусируясь, и мир снова стал реальным. Пэнси усмехнулась мягче, чем обычно. — Представляю, как бы Снейп скривился, если бы попробовал это, — она кивнула на бутылку, и в голосе мелькнула непривычная теплота. — Его дух наверняка до сих пор бродит по подвалам и ворчит над каждым котлом. Все замолчали, даже огонь в лампе приглушился, не желая нарушать память. — Он бы заставил нас сварить пиво получше, — произнёс Тео с почти уважительным вздохом. — И был бы прав. — Всё равно вычел бы баллы, — уголки губ Драко дёрнулись, а в голосе зазвенела ирония. — Для… дисциплины. Тео выдохнул дым, глядя на Пэнси. — И вспомнил бы, как Лонгботтом сварил чай, превратившийся в слизня. После этого я избегаю зелёных чашек. Пэнси вздрогнула от смеха: — Я тогда визжала громче чайника. Помнишь, слизень полез из носика? — Помню, — Тео сдвинул бутылку ближе к краю. — Я как раз спрятался за шкафом. — Спрятался? — Пэнси подалась вперёд, локтем сбросив пачку. — Я думала, ты сдался. — Я наблюдал, — Тео скрестил руки с видом, свойственным философам. — Кто-то же должен был выжить и рассказать потомкам. Хохот, чистый и настоящий, разбавил густоту прошлого. Время растворялось в полутьме, в запахе пива и старого дерева. Осталась только комната, хмель в крови и непривычное ощущение, что можно не скрывать взгляд и не держать спину прямой. Бутылки пустели, а вечер не торопился заканчиваться. Тео прищурился, заметив две фигуры за окном. — Кто там шляется? — Лавгуд и Долгопупс, — Блейз перегнулся через подоконник. — Сбежали от дел. — Ищут свой здравый смысл, — усмехнулся Драко. Блейз махнул рукой в окно: — Эй, вы! Сюда! Пиво само себя не допьёт! Тео подавился сигаретой: — Давай всех подряд звать, Забини. Может, потом хор соберём. Пэнси слегка сдвинулась, освобождая место не столько из вежливости, сколько из любопытства: ей самой было интересно, чем закончится вечер. Драко откинулся назад, позволяя цинизму проскользнуть в привычном выражении лица. Блейз, напротив, сиял. Театр его устраивал. За окном раздался стук, Невилл карабкался первым, оступился, ударился ботинком о подоконник и тут же покраснел. Луна подтянулась следом легко и без суеты. Она спрыгнула с подоконника и подошла ближе, наклонившись над столом, разглядывая бутылки с вниманием исследователя: — Сливочное пиво? Оно же как мёд с пузырьками, если грусть растворить в чём-то тёплом. Пэнси качнула ногой, отстукивая ритм каблуком, иронично приподняв бровь: — Отлично, теперь у нас не только философ, но и алхимик появился. — Мы, эм… просто проходили мимо, — пробормотал Невилл, почесав шею в надежде придать себе непринуждённости, хотя со стороны это выглядело комично. Луна меж тем уверенно потянулась за бутылкой и сделала глоток, даже не моргнув от резкой сладости напитка. Блейз удивлённо присвистнул, прищурившись: — Вот это настрой, Лавгуд. Невилл замялся, но всё же присел на край парты. Пэнси молча, но с едва заметным любопытством, передала ему бутылку. — Ну, за что пьём? — спросила Пэнси, изучающе оглядывая всех по очереди. — За то, что Филч нас ещё не поймал? — За то, что мы до сих пор вместе, — лениво протянул Блейз, откинувшись назад. — Хоть в чём-то стабильность. Тео кивнул подбородком в сторону Луны: — А теперь ещё и с вами возимся. Луна сделала ещё глоток и подняла бутылку к глазам, делая вид, что искала в ней что-то, невидимое другим: — В Хогсмиде его делают с корицей, — заметила она тихо. — А у нас оно тёплое и с ноткой грусти. Тео задумчиво повертел бутылку в руках, проверяя, не осела ли на дне обещанная грусть. — Лучше такое, чем ничего, — чуть смелее, чем обычно, вставил Невилл. Пэнси фыркнула с едва прикрытым удивлением: — Долгопупс, тебе стоит лекции читать, а не лопатой махать. Тео криво усмехнулся, затягиваясь сигаретой и щурясь от дыма: — Если бы мне год назад сказали, что я буду пить с грифами, я бы записался в Мунго добровольно. — А теперь ты ещё и разговариваешь с ними. Пиши завещание, — бросила Пэнси, откидывая голову назад и ловя губами вкус очередного глотка. Луна неожиданно склонила голову набок, внимательно рассматривая Тео. Казалось, что она рассматривала живопись, а не человека — складка на плече, запылённый край рукава и, наконец, пуговица, пришитая через стежок. — У тебя пуговица пришита неправильно, — произнесла она задумчиво, будто речь шла вовсе не о его одежде. — Так делают те, кто не уверен, где окажется завтра. Тео непроизвольно опустил глаза на манжету. Пэнси чуть не поперхнулась пивом: — Лавгуд, ты теперь и портнихой заделалась? Может, заодно Нотту мантию заштопаешь? Блейз усмехнулся, потягивая напиток с притворным спокойствием: — Если она права, Тео завтра в Азкабане окажется, с его-то везением. Тео, демонстративно не реагируя, медленно затянулся сигаретой и, повернувшись к окну, небрежно откинул пепел через раму: — Азкабан — не так страшно. С вами — хуже. Пэнси с притворной обидой толкнула Блейза локтем в бок: — Слышал? Он нас на Азкабан променял. Разговор потёк дальше, теряя прежнюю напряжённость и заполняя комнату воспоминаниями, которые теперь казались забавнее, чем в момент, когда случались. Вспоминали мелочи, нелепости прошлого: как Блейз опрокинул зелье на мантию Снейпа, отчего тот всю неделю был ещё мрачнее обычного; как Пэнси случайно подпалила волосы Финнигану, после чего половина школы пахла палёной шерстью. Драко, лениво растягивая слова и глядя куда-то поверх их голов, рассказывал, как Филч однажды преследовал их по коридору с метлой наперевес и угрозами вечной отработки. Невилл негромко фыркал, опуская глаза, вспоминая себя совсем другим, неуверенным и неуклюжим, с болью осознавая, что некоторые вещи он предпочёл бы забыть навсегда. Луна молчала, внимательно наблюдая за Тео из-под чуть опущенных ресниц. В её лице была пытливость исследователя, старающегося понять незнакомое существо, которое кажется одновременно близким и бесконечно далёким. Она подперла подбородок ладонью, медленно проводя пальцем по краю стола, что-то обдумывая, затем снова взглянула на него. Тео уловил это и ощутил неприятный укол раздражения. Внутренне он напрягся, ощущая себя уязвимым, казалось, что Луна добралась до той части его души, которую он тщательно скрывал даже от себя самого. Он глубоко затянулся сигаретой, задержал дым в лёгких дольше, чем нужно, и резко затушил окурок о раму, оборвав разговор внезапным хлопком. — Всё, хватит, — произнёс он холодно, не глядя ни на кого в комнате. — Продолжайте без меня. Я пас. Он направился к двери, шаги его раздались в звенящей тишине особенно гулко, подчёркивая уход не просто человека, а части общей атмосферы. Пэнси, скрывая внутреннюю тревогу и раздражение, закатила глаза и махнула рукой вслед, стараясь убедить остальных, что ничего значимого не произошло. — Не обращайте внимания. Он всегда такой. Любит тишину больше, чем нас. — Некоторые уходят потому, что не знают, как остаться. Даже если хотят, — тихо сказала Луна, продолжая смотреть на закрывшуюся дверь с непонятной тоской во взгляде. Блейз, делая вид, что равнодушен к драматическим сценам, пожал плечами, расслабленно потягивая напиток: — Пусть валит. Нам больше достанется. Драко задумчиво постукивал пальцами по столешнице. Уход Тео зацепил его тем, что тот не стал притворяться, не поддержал общей игры в «всё нормально». Не стал делать вид, что стало легче. Просто встал и вышел. Он поймал себя на мысли, что не смог бы так: позволить себе слабость значило бы признать то, с чем он не справился. Невилл, пытаясь занять более удобное положение, вытянул ноги и тут же зацепил ножкой стола край парты, едва не потеряв равновесие. Пэнси насмешливо толкнула его в плечо, стараясь сгладить странность момента лёгкой издёвкой: — Осторожнее, Долгопупс, не сломай нам мебель, а то МакГонагалл заставит тебя её чинить. Или ты только мечом махать умеешь? — Я бы починил, — неожиданно уверенно произнёс Невилл, ощущая себя немного смелее благодаря пиву и непривычной лёгкости вечера. — У меня с деревом лучше, чем с мечами. Блейз, усмехаясь, откинул голову на спинку кресла и бросил со своей привычной ленцой: — Это ты Нагайне скажи. Она бы посмеялась, если б могла. Пэнси, услышав эти слова, взглянула на Невилла с неожиданной для себя симпатией, отмечая, что он перестал быть тем неудачником, которого она помнила все школьные годы. Невилл перехватил её внимание, улыбнулся с неловкостью, в которой уже не было страха, и поднял бутылку, признавая перемирие. Пэнси ответила лёгким кивком. После этого короткого обмена жестами разговор стал мягче. Ночь наконец растворила в себе остатки былых разногласий, оставив после себя тихое чувство приятного примирения. Луна внезапно посмотрела куда-то поверх всех, в пустоту, её голос прозвучал спокойно и тихо, без тени иронии: — Война странная штука, правда? Сначала всё горит, а потом ты сидишь вот здесь. Словно ничего не случилось. Все на секунду замерли, слова Луны задели те струны в их душах, о которых не хотелось думать. Невилл первым нарушил возникшую тишину: — Я думал, мы вообще не сможем вот так сидеть вместе. — А я был уверен, что мы все сгинем, — негромко добавил Блейз, глядя на Драко. — Но нет. Живы. Тишина накрыла комнату, тяжёлая и ощутимая, и даже звук пальца Пэнси по краю бутылки прозвучал громко и не к месту. — Живы, да, — повторил Драко с горькой усмешкой, поднимая взгляд на Невилла. — Вот она, ирония, Долгопупс. Как тебе? Он замолчал на несколько секунд, пытаясь справиться с тем странным чувством, что охватило его. Затем тихо, почти незаметно для себя самого, спросил: — Когда ты её ударил, знал, что это конец? Невилл сначала растерялся от неожиданного вопроса, но затем ответил честно и спокойно, признавая что-то важное не только перед Драко, но и перед самим собой: — Я не думал в тот момент. Просто бил. Меч сам лёг в руку, будто всю жизнь ждал этого удара. Драко замер, его пальцы непроизвольно сжали пустую бутылку, и он уловил тупую, давно знакомую боль в метке на руке, отозвавшуюся на слова Невилла как на сигнал о чём-то важном и окончательном. Пэнси, заметив, как напряжение в комнате стало невыносимым, резко щёлкнула пальцами перед лицом Луны, пытаясь вернуть всё к прежней лёгкости: — Эй, Лавгуд, хватит погружаться в трагедию. Кто-то срочно должен чокнуться и сказать очередной глупый тост, — она подняла бутылку. — За… не знаю. За то, что у нас ещё остались мозги. Звон бутылок оказался неровным, но этого оказалось достаточно, чтобы все поняли: вечер продолжается. Драко медленно поставил бутылку на стол и встал, взглянув в окно, где отражался неверный свет лампы. Блейз незаметно подтолкнул его локтем, пытаясь остановить от ухода. — Опять шляться? — Нет, — коротко ответил Драко, отвернувшись от друга. — Вспомнил кое-что важное. Он вышел из комнаты, не оглядываясь, и прохладный сквозняк коснулся лица, напоминая о том, как хрупко равновесие между прошлым и настоящим. Дверь за его спиной захлопнулась негромко, но решительно, отрезая его от тёплого, хмельного шума друзей. За ней продолжали смеяться, спорить и наливать напитки, а для него эти голоса звучали всё тише и глуше, постепенно растворяясь в тишине коридора. Внутри него снова возник тот самый странный звон, нечто древнее, скрытое глубоко в замке, настойчиво звало его к себе. Это ощущение тянуло вниз, в те тёмные коридоры и скрытые залы, где время застыло в ожидании того, кто сможет отыскать ответы. Он шагнул вперёд, и звук собственных шагов отдался в ушах тревожным эхом. Лунный свет, проскальзывая через разбитые витражи, окрашивал холодный камень в тёмно-красные пятна, вызывая в памяти картины, которые он старался не вспоминать. Подол мантии цеплялся за неровности пола, мешая двигаться быстро и бесшумно. Каждый шаг казался чрезмерно громким и рискованным. Драко остановился, замер на месте и внимательно прислушался, отмечая, как сердце забилось чаще. В замке царила глубокая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом ветра в башнях и его собственным учащённым дыханием. Внутренний голос сухо напомнил: поймают сейчас, это уже не школьная шалость. После войны его имя и так едва держалось на волоске доверия. Он осторожно двинулся дальше, прижимаясь к холодной стене. Впереди тень факела нервно дрогнула, предупреждая о приближении кого-то нежеланного. Дыхание прервалось, сердце ухнуло вниз, когда он узнал шаркающие шаги и сердитое бормотание Филча. Холодный пот выступил на спине. Где-то совсем близко негромко мяукнула миссис Норрис. Он быстро отступил в ближайшую нишу за старинную статую рыцаря с отломанным мечом, но мантия зацепилась за край каменного плаща. Едва удержавшись от резкого движения, Драко замер, вжимаясь в стену и стараясь остановить даже своё дыхание. — Кто тут шляется? — прорычал раздражённо смотритель, и свет фонаря угрожающе метнулся по коридору, едва не задевая его плечо. Миссис Норрис плавно прошла мимо, медленно повернув голову в его сторону и пристально всматриваясь янтарными глазами в полумрак. Драко напрягся, мысленно готовясь к худшему, пальцы сжали палочку до боли, однако кошка неожиданно потеряла интерес и снова направилась к своему хозяину. — Идём, милая, тут никого нет, — пробормотал Филч разочарованно. — Опять показалось. Когда их шаги растворились вдали, Драко позволил себе сделать глубокий вдох. Выбравшись из ниши, он поспешил дальше, не оглядываясь, хотя ощущал, что тени точно следят за каждым его движением. Ступени лестницы жалобно скрипели, поворачиваясь под ногами, нарочно усложняя путь. Однажды он едва не упал, успев ухватиться за холодные перила в последнюю секунду. Коридор, ведущий к кабинету директора, казался неестественно длинным и молчаливым. Драко остановился перед каменной гаргульей, испытывая странную смесь тревоги и решимости. Он должен был знать пароль. МакГонагалл сменила все коды после войны, но слухи всегда достигали Слизерина быстрее, чем официальные объявления. Он сглотнул и прошептал: — Виртус. Скрипнув, гаргулья медленно отодвинулась, пропуская его к винтовой лестнице, уходящей вверх. Драко усмехнулся про себя, оценив иронию выбора пароля. Конечно, МакГонагалл могла выбрать только нечто подобное: её представление о добродетели казалось таким же непоколебимым, как стены замка, который она теперь возглавляла. Он шагнул на лестницу и в груди сдавило от осознания того, насколько далеко он зашёл. Ступени неспешно понесли его вверх, и кабинет директора открылся перед ним в серебристом сиянии лунного света, тихий и полный молчаливого ожидания. Высокие окна впускали в комнату неясные тени, ложившиеся на стеклянные шкафы и сонно мерцающие приборы. Старые портреты директоров дремали, но Драко казалось, что их нарочито ровное дыхание слишком преувеличено. Он медленно прошёл вглубь кабинета, чувствуя, как сердце начинает биться ещё сильнее, а метка на руке снова просыпается, напоминая о себе давящим покалыванием. Его взгляд скользнул по массивному столу МакГонагалл, заваленному пергаментами и книгами, и остановился на пустом стеклянном футляре в углу. — Ищешь что-то, Драко? — тихо спросил чей-то голос, проникнутый спокойствием и безмятежной добротой. От неожиданности Драко вздрогнул, чуть не выронив палочку, и резко повернулся к стене, где висел портрет Дамблдора. Старик смотрел на него поверх очков-полумесяцев, в голубых глазах отражалась неуловимая печаль вперемешку с интересом. — Вы… — начал он, стараясь совладать с голосом. — Я думал, вы спите. — Сон — привилегия тех, кто уже сказал всё, что должен был, — Дамблдор мягко улыбнулся, слегка наклонив голову. — А я, кажется, ещё не всё успел сказать. Мы уже встречались ночью в подобных обстоятельствах, не так ли? Слова старика немедленно вернули Драко на Астрономическую башню, в ту ночь, когда он дрожал перед человеком, которого должен был убить. Он вспомнил ветер, отчаяние, холодные, спокойные глаза Дамблдора и собственную слабость, так и не позволившую ему сделать шаг за грань. — Это не то же самое, — произнёс он тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровнее и холоднее, чем был на самом деле. — Совсем не то. — О, я уверен, что нет, — согласился Дамблдор, не отводя пристального прищура от его лица. — Тогда ты стоял на краю бездны и боялся сделать шаг вперёд. А сейчас, Драко, зачем ты здесь? Что привело тебя в этот кабинет? Драко замолчал, отвечать казалось трудно, каждое слово давалось с огромным усилием. — Мне нужен меч Гриффиндора, — произнёс он наконец. Дамблдор едва заметно приподнял брови, губы тронула лёгкая улыбка. — Меч Гриффиндора? — повторил он задумчиво с лёгким удивлением. — Интересно. Позволь узнать, Драко: что ты надеешься в нём найти? Силу, чтобы защититься? Искупление за ошибки прошлого? Или ответы на вопросы, которые не дают тебе покоя по ночам? Последние слова задели особенно сильно. Искупление. Драко не любил это слово, он даже не верил, что оно возможно. Он — Малфой. Его прошлое въелось достаточно глубоко, чтобы от него можно было избавиться простым раскаянием или волшебным мечом. Челюсти непроизвольно сжались, но он заставил себя ответить ровно и сдержанно: — Его нет здесь, — произнёс он, коротко кивая на пустой футляр. — Где он? Дамблдор мягко сцепил пальцы перед собой, его глаза снова вспыхнули странной искрой: — Вещи, подобные мечу Гриффиндора, никогда не лежат на виду, ожидая, пока их заберут. Они появляются там, где в них нуждаются, или там, где их зовут. Подумай, Драко: что в этом замке лучше всех знает, кому и когда служить? Что видело столько судеб, сколько не видел даже сам я? Драко застыл, переваривая слова старика, пока его взгляд медленно не скользнул к полке в углу кабинета. Там, слегка припылённая и потрёпанная, лежала Распределяющая шляпа. Он сделал несколько шагов к ней, слабо качнув головой и незаметно усмехнулся через плечо: — Ваши загадки всё ещё невыносимы. — А ты бы предпочёл прямые ответы? — ласково улыбнулся Дамблдор. — Иногда путь, на который ты решаешься, намного важнее той подсказки, которую я мог бы тебе дать. Драко остановился у шляпы и на мгновение замер, ощущая, как сердце снова учащённо стучит в груди. Он осторожно взял её, ожидая подвоха, но ткань была тёплой и шевелилась в его пальцах, точно живое существо. Неуверенно сунув руку внутрь, он ощутил прикосновение холодного металла и потянул на себя. Меч плавно выскользнул наружу, мерцая в лунном свете, а рубины на рукояти вспыхнули ярче, приветствуя его. — Хм, — раздался тихий скрипучий голос шляпы, пропитанный насмешливой иронией. — Совсем не тот Малфой, которого я ожидала увидеть. Но полагаю, ты вполне подойдёшь. Драко едва не выронил меч, но быстро собрался с мыслями: — Что это значит? — произнёс он тихо, пытаясь сохранить самообладание. — О, не бойся, — продолжила шляпа, явно развлекаясь его замешательством. — Меч выбирает не по фамилии, а по тому, что у тебя внутри. Скажи мне, Малфой, ты готов услышать его зов? Или позволишь ему услышать твой? Драко поднял голову, чувствуя себя пойманным в ловушку между взглядом Дамблдора и отражением собственного лица в сияющем лезвии меча. — Ты нашёл его, Драко, — произнёс Дамблдор тихо и проникновенно, как бывало, когда его слова касались не только ушей, а самого нутра. — Но более важно понять другое: нашёл ли ты теперь самого себя? Вопрос ударил неожиданно больно, обнажая те сомнения и страхи, которые Драко избегал и прятал от всех, включая самого себя. Он молча опустил глаза, рассматривая меч, отражающий его лицо, изломанное в гранях полированной стали. Этот вопрос он и боялся, и ждал одновременно. Потому что знал: искать меч было проще, чем искать себя. Теперь он держал в руках не просто оружие, а зеркало, в котором было уже невозможно скрыть правду о том, кем он стал. И хуже всего было то, что у него не было ответа. Пока не было.