Глава 15. Звёзды над мостом

Драко Малфой стоял посреди пустого коридора, спиной прижимаясь к холодной стене, точно только её холод и твёрдость не давали ему окончательно сорваться в пропасть собственных мыслей. Сквозь узкое окно пробивались косые полосы лунного света, дробясь на каменных плитах пола, но Драко не смотрел на них. Он видел лишь вчерашний вечер, запутавшийся в её словах и взгляде, от которых не удавалось избавиться даже сейчас. Бессонная ночь превратилась в пытку — ловушку без выхода и возможности побега. Он до боли сжал кулаки, ощущая, как ногти пронзают ладони, но эта боль была мелкой, несерьёзной. Настоящая была глубже, внутри, там, куда Гермиона сумела добраться чрезмерно легко. В голове не умолкали вопросы, раз за разом приводя его к одной точке, к той ошибке, что стала началом конца его спокойствия. Когда это всё началось? С той старой книги, которую он сам же протянул ей, случайно и необдуманно начав цепочку необратимых событий? Или позже, когда согласился на эту абсурдную авантюру с ритуалами, призраками Основателей и их проклятыми артефактами? А может быть, именно вчера — с разговора, когда он нарушил все внутренние правила и доверился ей больше, чем когда-либо позволял себе с кем-то ещё? Ответов не было. Он чувствовал себя пешкой, случайно оказавшейся на чужой стороне доски, и от этого нарастало мучительное отторжение. Слова, которые он произнёс в той комнате, оставались в горле колючими осколками. Гермиона слушала, не перебивая, не осуждая, не жалея. В её глазах была вера, которой он не заслуживал, которая одновременно отталкивала и гипнотизировала, лишая привычной защиты. Он привык быть тем, кого боятся, презирают или ненавидят, с этим было легко. Но в её глазах была другая правда, другая версия его самого. А потом этот нелепый шкаф. Тёмная ловушка, куда она втащила его, спасаясь от шагов Филча. Он не боялся разоблачения, не боялся наказания. Настоящей угрозой была близость Гермионы: её плечо, прижавшееся к его груди, её дыхание, сбивающее его собственное, и запах трав и чернил, проникающий глубоко в сознание. Драко чувствовал себя на грани; ещё одно мгновение, и он мог бы позволить себе слабость, которую нельзя прощать, которую невозможно будет потом оправдать. Он неловко выбрался наружу вслед за ней, старательно изображал вид, что ничего особенного и не произошло, убеждая себя в том, что он свободен. Но это оказалось ложью: присутствие Гермионы осело глубоко под кожей, и сейчас оно снова удерживало его на месте, как призрачные цепи. Зачем ей вообще понадобилась его правда? Почему она упорно продолжала копаться в нём, когда все остальные обходили его стороной, предпочитая видеть лишь привычный образ бывшего Пожирателя смерти? Возможно, дело было в том, что она сама прошла через ад, через крики, боль и страх, так знакомые ему. Или, быть может, в ней просто не угасла упрямая надежда, свойственная гриффиндорцам. Драко не знал, но ему хотелось, чтобы она остановилась, прекратила смотреть на него так пристально, будто он мог стать тем, кем никогда не был. Но его по-настоящему тревожило даже не это. Ещё одной неразрешимой загадкой был меч, который лежал между ними прошлой ночью. Почему именно он достал его из Шляпы? Меч Гриффиндора всегда принадлежал лишь достойным, отважным, до безрассудства отважным. Героям, способным броситься вперёд без раздумий о последствиях с благородным видом, но с нулевым инстинктом самосохранения, таким как Поттер, Уизли, Лонгботтом… но никак не ему. Драко Малфой всегда был другим — расчётливым, осторожным, действующим только тогда, когда не оставалось другого выбора. Как он мог оказаться достойным такого оружия? Чем руководствовался этот проклятый клинок, выбрав именно его руку? Эти вопросы терзали его не меньше, чем слова Гермионы. Воспоминание о слабом свечении меча, о магии, пробудившейся в его руках, не укладывалось ни в какие рамки привычной логики. Значило ли это, что он изменился настолько, что сам больше не мог узнать себя? Или, быть может, меч просто ошибся, допустил неудачную, нелепую случайность? Но Гермиона утверждала, что меч Гриффиндора никогда не ошибается, он воспринимает сердцевину того, кто его держит. От одной мысли об этом становилось неуютно, хотелось отмахнуться, списать всё на очередную безумную выходку магии, но сделать это он уже не мог. Он оказался втянут в историю, которая была чуждой и пугающей, не похожей на всё, к чему он привык. Историю, в которой Гермиона, меч и он сам, все эти части никак не складывались в единое целое. С самого утра он избегал её, стараясь не думать, не подпускать близко. В Большом зале, услышав её быстрые шаги, он инстинктивно скрылся за гобеленом, бросив невнятное оправдание о встрече с Флитвиком. В библиотеке, едва уловив краем глаза её тень, нарочито спокойно свернул между полками, притворяясь увлечённым поисками какого-то несуществующего свитка. Позже, на лестнице, он снова уловил её голос, резкий и тревожный, обращённый к Панси, и бегом спрятался в пустой класс. Целый день он пытался убедить себя, что просто не хочет её видеть. Но в глубине души прекрасно понимал, что причина была иной: её взгляд слишком многое мог вскрыть, слишком глубоко заглянуть. Драко Малфой никогда не был героем, никогда не стремился стать лучше ради кого-то другого, и теперь сама возможность того, что он изменился, вызывала в нём почти физический дискомфорт. Согласиться с её верой, признать, что меч выбрал его неслучайно, означало бы принять себя другого, не такого, каким он был всегда. А он не знал, готов ли к этому. Где-то рядом снова послышались её шаги. Сердце сжалось в груди от волнения, дыхание оборвалось. Драко поднял голову, отмечая, как напряжение сдавливает горло, мешая вдохнуть. — Малфой! Он застыл. На мгновение, только на одно, он позволил себе поверить, что если не ответит, голос исчезнет в шуме коридора, оставив его в покое. Но шаги приближались, становясь настойчивее, требовательнее. — Драко Малфой! Его имя прозвучало резко, приказным тоном, отрезая пути к бегству. Драко медленно повернулся, с трудом преодолевая сопротивление собственного тела, и, встретившись с ней глазами, не выдержал. Не успев подумать, он шагнул назад, нырнул в тень и скрылся за ближайшим углом, торопясь раствориться в сумраке. Гермиона остановилась посреди коридора, хмурясь вслед исчезающей фигуре. Папка в её руках сжалась, листы с глухим шорохом смялись под напряжёнными пальцами. В груди медленно разливалось глухая досада, граничащая даже с обидой. Она снова опоздала. Опять позволила ему ускользнуть. Замок явно играл на стороне Малфоя, все коридоры внезапно становились пустыми, все проходы оказывались тупиками. Гермиона сделала шаг вперёд, звук её каблуков эхом отозвался от каменных стен. Она замерла, вслушиваясь в пустоту. Но коридор был нем и равнодушен, напоминая ей, как легко Драко удавалось прятаться в лабиринтах собственного молчания. Она отлично понимала, почему он снова избегает её: всё дело было не только во вчерашнем разговоре, но и в непредвиденной близости в шкафу. Но сейчас не было ни сил, ни желания разбираться в мотивах Драко, и уж тем более бегать за ним по всему замку, вытаскивая его из очередного укрытия. Если он решил прятаться, пусть так и будет. Сегодня ей не до этого. На минуту Гермиона прикрыла глаза и глубоко вздохнула, стараясь унять нервную дрожь в пальцах. Сегодня был день рождения матери. И хотя она заранее готовила себя к этому дню, мысленно репетировала, как пережить его без чувства вины, но память всё равно была неумолима. Стоило закрыть глаза и перед ней уже возникал образ матери в белом халате, запах мятной зубной пасты, тихий звон стоматологических инструментов и её мягкий голос, говорящий что-то успокаивающее перед приёмом очередного пациента. «С днём рождения, мам», — мысленно произнесла она, вновь открывая глаза и отбрасывая любые мысли, кроме тех, что сейчас имели реальное значение. Хватит. Она не могла позволить себе сегодня ни слабости, ни сожалений. В её руках была папка, полная записей и догадок, а в сумке покоился меч Гриффиндора, тяжёлый и холодный, как прямое напоминание о том, что её долг ещё не выполнен, а ответы всё ещё ждут своего часа. Гермиона выпрямила плечи и решительно двинулась вперёд по коридору, отгоняя прочь мысли о Малфое и обо всём, что сегодня могло ей помешать. Девушка ускорила шаг. Если в этом замке кто-то и знал ответы, то только библиотека. Гермиона привычно направилась туда, бегом преодолевая последние несколько метров коридора. Дверь жалобно скрипнула, впуская её внутрь. Она бросила папку на ближайший стол, тяжело выдохнула и, не медля, извлекла из сумки меч. Гермиона сжала пальцами виски, вглядываясь в причудливые знаки, выжженные на клинке. Она знала наперечёт все канонические рунные алфавиты, однако эти знаки были другими: старше, глубже и чужероднее любого символа, виденного ею прежде. Стандартные учебники были бесполезны. Руны на мече не принадлежали ни старшему Футарку, ни кельтскому огаму, ни даже ряду таинственных магических алфавитов, описанных в самых редких фолиантах. Она ощутила укол раздражения, но заставила себя успокоиться. Ответ должен быть где-то глубже, не в формальных пособиях, а в самой истории меча. Её взгляд невольно скользнул к закрытой секции библиотеки, за стеклом которой скрывались личные дневники профессоров Хогвартса. Именно там, под слоем пыли и тайн, возможно, покоилось объяснение, если оно вообще существовало, записанное рукой кого-то, кто так же отчаянно, как и она, искал правду. За последний час Гермиона успела пролистать с десяток старых инвентарных книг и архивов преподавательского состава, пытаясь найти хоть какую-нибудь зацепку. Большинство страниц были занудным хронологическим каталогом школьных событий или, что хуже, личными размышлениями о преподавательских методах. Она уже почти собиралась сдаться, когда в конце одного из списков, незаметно вклеенного между двумя исписанными фолиантами, обнаружила имя, которое раньше не встречала: «Эмерик Барроу. Профессор древних артефактов и легенд». Гермиона осторожно переворачивала хрупкие страницы, пока не зацепилась за знакомые очертания меча Гриффиндора, схематично изображённого на полях. Барроу, судя по записям, был одержим загадкой происхождения клинка. «...меч Гриффиндора — создание, таящее в себе больше, чем металл и магию. Годрик доверил его выковать гоблину Рагнуку Первому, лучшему из кузнецов своего народа. Но Рагнук, сотворив столь великолепное оружие, пожалел о расставании с ним. В глазах гоблинов меч остался украденной драгоценностью, предметом вечной вражды. Возможно, именно это чувство утраты и стало частью его магии, сделав меч способным не просто принадлежать, но выбирать владельца…» Гермиона провела пальцами по строкам дневника, улавливая, как сердце стало биться быстрее. Барроу продолжал дальше: «Однако подлинная тайна меча — в особом языке символов, созданном самим Годриком. Никогда ранее я не встречал этих знаков: Aeterna, Vincula, Nexus. Каждая руна, не просто символ, а звено сложной цепи магических уз, наложенных Гриффиндором лично. Вместе они создают особый узел, способный призвать его дух или пробудить память, хранящуюся в мече…» Перо в пальцах Гермионы слегка дрогнуло. Она вновь посмотрела на клинок. Теперь знаки перестали казаться абстрактными узорами, она читала их глазами профессора Барроу, следуя его логике, погружаясь глубже в смысл, скрытый под слоями магии и истории. Она записала на пергаменте: «Aeterna — вечность, память Хогвартса и наследие Гриффиндора. Возможно, сама сущность школы, та магия, которую Годрик вложил в её основание. Vincula — нерушимые узы между мечом и достойным его владельцем, связь, созданная не правом собственности, а силой чести и мужества. Суть конфликта с гоблинами, чьи убеждения противоречат человеческим. Nexus — магический узел выбора, точка пересечения судеб. Меч избирает, откликается лишь на того, кто достоин стать его владельцем». Каждая руна ложилась в общую картину, смысл становился яснее. Только теперь она поняла, почему они появились именно после их с Драко откровенного разговора: меч выбрал их, отреагировав на правду и доверие. Но дневник Барроу обрывался резко, словно профессор так и не решил идти дальше. На последних страницах стояло лишь одно слово, многократно подчеркнутое: «опасно». Гермиона захлопнула дневник, и знакомая тревога медленно поднималась изнутри. Руны, казалось, тихо звенели в воздухе, готовые откликнуться на правильный зов. Но это был зов, на который она не могла ответить одна. Ей был нужен Малфой. А он сейчас избегал её. Она откинулась в кресле, и усталость тут же легла на плечи. Сегодня был день её матери, о чём она до сих пор старалась не вспоминать. Гермиона понимала: сколько бы ответов ни было в этой библиотеке, ни один из них не вернёт ей то, что она так боялась потерять навсегдa. Поднявшись, она аккуратно сложила записи и вновь посмотрела на меч. Он спокойно лежал на столе, древний и безмолвный. Три руны, три ключа к загадке, которую они скоро должны будут разгадать вместе. Но не сейчас. Сегодня ей нужно было уйти отсюда, хотя бы ненадолго. Гермиона спрятала меч в сумку с заклинанием незримого расширения и стремительно пересекла библиотеку. Свечи за её спиной гасли одна за другой, погружая помещение в мягкий полумрак. Она легко сбежала по лестнице вниз, миновала пустынные коридоры замка и шагнула за порог, вдыхая ночной воздух полной грудью. Ветер хлестал по лицу, сбивая дыхание. Тропа уводила прочь от ворот замка, вниз, туда, где кончалась защитная магия Хогвартса. Гермиона почти не смотрела под ноги, погружённая в мысли, пока не заметила тонкую фигуру на краю дороги. У самой кромки Запретного леса стояла Полумна Лавгуд, её светлые волосы развевались на ветру, а в руках был потрёпанный «Придира». Девушка что-то тихо напевала, глядя в серое небо, туда, где звёзды прятались за пеленой облаков. Гермиона замедлилась. Брови её невольно сдвинулись: — Полумна? Что ты тут делаешь? Полумна неторопливо обернулась, её серебристые глаза мягко отразили свет луны. Она посмотрела на Гермиону с лёгкой, удивлённой улыбкой: — Жду первых фестралов. Летом они летают ниже, ближе к лесу. Хотела их поприветствовать, — просто ответила она и замолчала на мгновение, глядя на Гермиону чуть пристальнее обычного. — Ты ведь уходишь ненадолго, правда? Гермиона вздохнула. Иногда Лавгуд казалась слишком проницательной, хотя никогда не навязывала свою правоту. — Да, мне нужно кое-что… решить. — Я знаю, — мягко кивнула Полумна. — Ты часто думаешь о них. Я замечала. Гермиона невольно вздрогнула, вглядываясь в её лицо. Ей хотелось спросить, откуда она знает, почему сейчас говорит об этом, но в последний момент задала совсем другой вопрос. — Это так заметно? — Только тем, кто смотрит, — ответила Полумна, чуть пожимая плечами. — Не бойся. Ты справишься, Гермиона. Фраза прозвучала мягко, без притворного оптимизма, просто и убедительно, как очевидная истина. В груди Гермионы на секунду стало легче. Она кивнула, слабо улыбнувшись уголком губ. — Береги себя, Полумна. — И ты, — легко отозвалась та, возвращаясь к своему тихому напеву. Гермиона шагнула дальше. Ветер подтолкнул её в спину, спеша помочь покинуть Хогвартс. Стоило пересечь невидимую границу чар, как воздух стал легче. Она остановилась, крепко сжимая палочку в ладони, и закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание. Чтобы трансгрессировать, нужен был чёткий образ, ясный и конкретный, свободный от эмоций. Но сейчас перед глазами всё плыло, а мысли путались в воспоминаниях: ромашки в саду, мамины руки, раскладывающие тарелки на старом столе, запах бумаги и цветов. Всё это принадлежало прошлому и больше не могло быть её опорой. В груди кольнуло, но она заставила себя сосредоточиться ещё раз. Австралия. Белая веранда, сухой треск эвкалиптов, горячий воздух, пыль на дороге. Дом, который она выбрала за них. Дом, который больше никогда не станет её собственным. Она крепче сжала палочку, стараясь нащупать направление, мысленно ухватиться за точку назначения. На секунду пришла паника, что ничего не получится, что она застрянет здесь навсегда, на границе прошлого и будущего, но Гермиона усилием воли отбросила сомнения и чётко представила перед собой дом. Хлопок аппарации и мир резко сменился. Воздух стал горячим, тяжёлым. Гермиона стояла под высоким эвкалиптом, его листья тихо перешёптывались, роняя сухой терпкий аромат на её плечи. Впереди белел небольшой дом, окружённый облупленным забором. Из раскрытого окна долетал негромкий, уютный смех и тёплый запах выпечки. Сердце болезненно ухнуло вниз. Гермиона крепче сжала палочку, впиваясь пальцами в дерево, и шагнула ближе, ощутив, как ноги начинают предательски подкашиваться. Здесь не было места для неё, и она знала это лучше всех. Это был их дом. Их праздник. Без неё. Гермиона остановилась у забора, глядя на мягкий свет, струившийся из окна. Он осторожно коснулся её лица, точно приглашая зайти, но приглашения не было и не могло быть. Она стиснула зубы, пытаясь загнать боль обратно. Сквозь мутное стекло она отмечала каждое движение внутри дома. Мама — волосы стали короче, лицо чуть усталое, но улыбка та же, родная и светлая. Она бережно ставила торт на стол. Тёплый свет от свечей мягко скользил по её щекам, подсвечивая её глаза: такие знакомые, такие родные. Отец был в старом вязаном свитере, который пах камином, книгами и зимними вечерами. Он неспешно открывал вино. Его негромкий смех прокатился по комнате, наполняя её теплом и уютом. Они говорили о соседском псе, о цветнике, об обычных мелочах, из которых складывалась их новая жизнь. Мама наклонилась к свечам и легко погасила их дыханием, отец тут же приобнял её за плечи. Праздник шёл без неё. Без её имени, без её присутствия, без её места за столом. Их жизнь спокойно текла вперёд, ровно и уверенно, как река, в которой для неё больше не было берега. Гермиона невольно впилась пальцами в край забора так сильно, что ногти содрали щепки с дерева. Они были счастливы, целы, живы. А она стояла здесь, по другую сторону окна, вычеркнутая собственным решением из их памяти навсегда. «Обливиэйт» — жёсткое, неумолимое слово раздалось в её мыслях. Это она сама возвела между ними эту невидимую стену. Её заклинание. Её руки. Её выбор. Стена, через которую она больше никогда не сможет шагнуть. Сумка с мечом тянула плечо, напоминая, как далеко она сейчас от Хогвартса, от магии, от силы. Здесь, под этим небом, всё это было бессмысленно. Ни рун, ни пророчеств, ни ответов. Только безжалостное, нерушимое «Обливиэйт». «Я просто хотела, чтобы вы были в безопасности», — она хотела это сказать, но голос отказался произнести их вслух, застрял где-то глубоко внутри. Внезапно Джин Грейнджер подняла глаза и посмотрела в окно. Гермиона резко шагнула назад, прячась в густой тени эвкалипта. Сердце в груди треснуло, сухо и больно, как потрескавшаяся земля под её ногами. Свет в доме мигнул и снова зажёгся ярче. Смех вернулся, праздник продолжился, не затронутый её болью, её присутствием. Гермиона зажмурилась, позволяя этой тихой радости родителей ранить себя в последний раз. Она знала, что ей здесь больше нечего делать, что ей не место среди этого света и тепла. Палочка вновь легла в ладонь, теперь уже холодная и чужая. Гермиона выдохнула заклинание, почти не разжимая губ. Мир вокруг неё сжался в точку, размывая свет, дом, смех, Австралию. Она исчезла, но пустота последовала за ней.

***

Тишина медленно вернулась на тропу, стирая отголоски чужих шагов. Ветер шевелил траву, принося запах лета и едва уловимый привкус чего-то далёкого и ускользающего. Полумна какое-то время смотрела вслед Гермионе, а затем её взгляд скользнул к линии деревьев, где тень Запретного леса сгущалась до непроглядной темноты. Оттуда доносился лёгкий шорох листвы и тонкий, незаметный запах дыма. Она медленно двинулась вперёд, гравий мягко потрескивал под её шагами. Вскоре между стволами деревьев показалось отражение звёзд на поверхности озера. У самой воды неподвижной тенью стоял Теодор Нотт. Плечи его были опущены, он молча смотрел в темноту перед собой. Пальцы бездумно вертели потемневшую от времени щепку, а сигарета в другой руке медленно догорала, растворяя дым в прохладном воздухе. Его мысли уходили далеко, за пределы отражений звёзд и башен Хогвартса. Теперь всё было иначе: люди, правила, имена. Осталась лишь пустота, которую он не знал, чем заполнить. Тихий звук шагов заставил его напрячься. Тео не сразу обернулся, лишь выдохнул дым чуть резче обычного. Полумна остановилась рядом, на расстоянии шага. Волосы её слегка колыхались на ветру, глаза мягко отражали лунный свет. В руках она по-прежнему держала потрёпанный выпуск «Придиры». — Иногда озеро говорит громче людей, — негромко произнесла Полумна, не сводя глаз с тёмной воды. — Оно помнит всё. Особенно то, что мы сами стараемся забыть. Теодор покосился на неё с лёгким недоумением, равнодушно разглядывая сигарету в пальцах. Ещё одна любительница глубоких мыслей. Озеро, голоса… Если бы всё было так просто. — Не знаю, о каких голосах ты говоришь, — сказал он сухо, бросая сигарету на землю и придавливая её носком ботинка. — Да и память лично мне ни разу не помогла. Не всегда она друг. — Она не друг и не враг, — задумчиво сказала Полумна. Немного помедлив продолжила: — Просто отражение того, кем мы были тогда. Прошлое не требует, чтобы ты с ним спорил или прятал куда подальше. Ему не нужно твоё одобрение. Ведь оно уже случилось, и ты не сможешь переписать ни одно слово. Единственное, что с ним можно сделать — это принять его как есть. И, может быть, понять, чему оно всё-таки пыталось научить. Тео невольно усмехнулся, вышло иронично и устало. Принять прошлое? Полумна ошиблась. Он молчал, не зная, как объяснить ей, что дело было далеко не в нём. Прошлое давно отпало, как старая кожа, не оставив ни следа, ни боли. Всё, что не давало покоя, жило не в том, что было, а в нём самом, в странном ощущении, что внутри пусто, и пустота эта не пройдёт. — Иногда прошлое — это всего лишь прошлое, — сказал он холодно, делая вид, что беседа его не касалась. Она уставилась на него с лёгким удивлением. В её голове не рождалось обвинений, только вопрос. Если не прошлое, тогда что? Он говорил так, как говорят те, кто давно привык прятаться в тени собственных слов, словно выученные формулировки способны заслонить то, что действительно тревожит. Она не считала, что знала его. Но она хорошо умела замечать тех, кто прячется. И сейчас перед ней стоял человек, который хотел, чтобы его не трогали, но и в то же время не уходил. Оставался, как остаются те, кто сам того не осознавая, всё же надеется быть замеченным. — А что тогда ты так отчаянно прячешь за этим равнодушием? — спокойно спросила Полумна. Не из любопытства, а потому что хотела понять, не лжёт ли он себе так же, как всем остальным. Тео замер, вопрос застал его врасплох. Сам факт, что она спросила, заметив то, чего он не хотел показывать, задел сильнее, чем любая чужая уверенность. Он вдруг ощутил себя слишком открытым, незащищённым, и это ему совсем не нравилось. — Почему ты решила, что я вообще что-то прячу? — отозвался он наконец тихо и жёстче, чем собирался. — Если бы там хоть что-то было... может, я бы и прятал. Но внутри просто пусто. Совсем пусто. — Что-то есть всегда, — сказала она спокойно. — Просто ты не хочешь, чтобы это кто-то нашёл. Он замолчал, впервые за весь разговор ощутив себя откровенно неуютно. Внутри шевельнулось беспокойство, от того, что он почти поверил в её слова. А что, если она права? Что, если пустота, всего лишь обычная привычка? Удобное оправдание для того, чтобы держать других на расстоянии. — А почему я должен этого хотеть? — спросил он резко, хотя голос вышел тихим и напряжённым. — Почему тебя вообще это волнует? Полумна не спешила с ответом, давая себе время на размышления. В этой недолгой паузе было не сомнение, а попытка услышать саму себя. — Ты не должен, — просто сказала она. — Но иногда лучше позволить кому-то остаться рядом. Потому что, когда слишком долго живёшь один, можно перестать чувствовать, что ты вообще есть. Она рассеянно улыбнулась: — Мы исчезаем не сразу, а по чуть-чуть: из чужих глаз, из чужих слов, а потом и из самих себя. Но если рядом есть кто-то, кто продолжает тебя видеть… тогда, может быть, ты сам не забудешь, что живой. Эта искренность на мгновение выбила Тео из равновесия, заставила его замолчать. Он смотрел на неё, не зная, что сказать и как реагировать, но отмечая, как её слова попадают в какую-то точку внутри, о которой он давно перестал думать. — Ты странная, Лавгуд, — сказал он наконец. Усталость приглушила привычную иронию. Она улыбнулась ему, светло и спокойно, как всегда. — Знаю, зато странные часто остаются, когда остальные уходят. Она повернулась и неторопливо направилась к тропе. Шаги шуршали по гравию тихо и мягко, и Теодор смотрел ей вслед, пока Полумна вдруг не остановилась на полпути и не добавила чуть слышно: — Спокойной ночи, Тео. Он промолчал, наблюдая, как её фигура постепенно растворяется в темноте. И только когда шаги стихли, наклонился и поднял с земли щепку, ту самую, что вертел весь вечер. Она была шероховатой, тёплой и отчётливо живой. Небольшой, но важный кусочек чего-то, что он ещё мог удержать. Теодор долго смотрел на неё, ощущая, как тепло от ладони переходит к пальцам. Теперь он понимал чуть лучше: дело было вовсе не в пустоте, а в том, что он слишком долго боялся позволить себе почувствовать хоть что-то ещё. Ночь вокруг была тихой, и он остался у озера ещё ненадолго. Просто потому, что в этот раз было зачем.

***

«Кабанья голова» пахла влажной древесиной, прокисшим сидром и чьими-то несбывшимися надеждами. Воздух был густым, прокуренным и тягучим, как вечерняя мгла. Где-то в углу трое юнцов спорили о новом составе «Гарпий», перекрикивая хриплый голос старика, тянувшего у камина заунывную песню про ведьму и её котёл. Драко сидел в тени, в глубине зала, под тусклой лампой, чьё дрожащее, тускнущее свечение с трудом пробивалось сквозь клубы дыма. Стакан в его руке тяжело тянул вниз, эль в нём остывал, горчил, напоминая о том, что он пытался забыть. Все вокруг двигались, дышали, смеялись, спорили. Он же сидел, как выброшенный на берег: неподходящий ни к этой жизни, ни к прежней. Он пришёл сюда не за выпивкой. Хотел заглушить настойчивый голос, звучавший в голове. Её голос: «Ты не трус». Но даже здесь, среди чужих лиц и тяжёлого воздуха, эти слова не желали отпускать его. Он сжал стакан, ощущая, как стекло греется в ладонях. Слишком много в ней было веры, такой, которой он не заслуживал. Слишком много в нём всего того, что противоречило ей. Каждое движение, каждый выбор, всё, чем он был в прошлом, кричало против. Она ошибалась. Меч ошибся. Но мысль упорно не исчезала. Если всё это не было случайностью, если меч действительно отозвался на что-то внутри него, то на что? Он не просил прощения, не стремился к очищению. Он просто… не знал, кем стал. Быть Малфоем — это было удобно, понятно. Семейная гордость, отточенная холодность, осторожная жестокость. Он вырос в этих координатах, как в карцере, где каждый шаг выверен, каждое слово отрепетировано. Но теперь всё пошатнулось. И самое страшное, он сам начал себя видеть по-другому. В редкие мгновения. В зеркальных пятнах на поверхности эля. В голосе Гермионы. В том проклятом мече. Он не знал, как жить, если всё это правда. Не знал, как признать, что стал кем-то другим. Или всегда был, просто раньше не смел смотреть в эту сторону. Зачем он пришёл сюда, в этот паб, где стены пахнут сыростью и вином, где тени копятся под потолком, а разговоры гаснут под гнётом старых песен? Может, чтобы снова стать прежним. Или хотя бы убедиться, что он не слишком далеко ушёл. — Эй, приятель, полегче! — чей-то невнятный, заторможенный алкоголем голос, вернул его в реальность. Один из подвыпивших посетителей задел стол, и из стакана на отполированное дерево пролилась полоса эля. Драко вздрогнул, мышцы плеч машинально напряглись, тело всё ещё помнило, как реагировать на угрозу. Привычная вспышка гнева подступила, но не успела вырваться. Вместо этого он медленно провёл ладонью по столешнице, стирая липкость, оставшуюся от чужой небрежности. Парень пробормотал извинение и поспешно ретировался. Драко продолжал смотреть на мокрое пятно. В его неровных контурах отражались не только огни, но и нечто более глубокое, неохотно поднимающееся на поверхность. Там не было пены и досок. Там была та самая трещина, по которой он, не осознавая, продолжал раскалываться изнутри. У стойки, уронив подбородок на край кружки, сидел пожилой маг с потрёпанным видом: рваный плащ, грязная борода, полуприкрытые глаза. Аберфорт Дамблдор протирал стакан влажной тряпкой, пахнущей кислятиной. Его голос прозвучал хрипло, пробиваясь через гул зала: — Прятаться — хуже, чем проиграть. Война кончилась, парень. Живи, пока можешь. Пьяница у стойки что-то невнятно буркнул, не поднимая головы. Аберфорт фыркнул, цепкими глазами, как у лесной птицы, он скользнул по помещению, задевая лица, не задерживаясь ни на одном. На Драко тоже. И всё же казалось, что он говорил именно ему. — Назад не смотри. Там ничего нет. Только то, что тебя сожрёт, если дашь ему время. Это не было ни обвинением, ни наставлением. Но в Драко что-то дрогнуло, дыхание остановилось на полпути. Он сжал стакан, стекло ответило тонким треском. Он не был среди тех, кто сражался, бок о бок с Поттером. Его война была другой: грязной, изломанной, прогнившей изнутри. В ней не было героизма, только страх, приказы и клеймо на руке, от которого не избавляют победы. И всё же он тоже был там. Внутри этой тьмы, внутри магии, которая пачкала руки хуже крови. Он не мог сказать, что остался прежним, но не понимал, кем стал теперь. Его мысли прервал кашель у стойки. Пьяница, склонившийся над кружкой, хрипло отфыркнулся, пролив остатки эля себе на плащ. — Живу, как могу. И не тебе меня учить, старый пёс. Аберфорт отозвался не сразу. Сначала закончил протирать стойку, бросил тряпку в ведро, только потом взглянул на него из-под бровей, криво усмехнувшись, с усталой ясностью человека, который видел всё, что только можно увидеть. — Все мы живём, как можем. Вопрос в том — живёшь ли ты на самом деле, или уже начал гнить. Тут разница тонкая, но решающая. Выбирай. Драко медленно выдохнул, ощущая, как напряжение сжимает грудную клетку. Последнее слово Аберфорта, простое и короткое, вошло в него тугим витком, как кольцо, которое внезапно стало слишком тесным. Выбирай. Он не мог не признать: выбор всегда был. Он просто не смотрел на него прямо. Привычнее было прятаться за молчанием, отступать туда, где безопаснее, где ничего не нужно решать. Он привык выживать, отводить глаза, отказываться от последнего шага. А теперь перед ним стояло нечто другое, совсем не похожее на инстинкт, почти как шанс. Он ещё не знал, готов ли к нему. Аберфорт подошёл, поставил перед ним стакан. Напиток пах горечью, полынью и чем-то таким, что нельзя было уловить: запах простого, грубого спасения. — Пей. Выглядишь так, будто хоронишь себя заживо. Драко молча поднёс стакан к губам. Горечь обожгла горло, тепло растеклось по телу, напоминая, что он ещё жив. — Не животворящая жидкость, конечно, — пробурчал Аберфорт, протирая стойку. — Но порой спасает не хуже. — Всё равно не работает. — Это снадобье для тех, кто ещё не сдался, — отозвался тот, не меняя интонации. — Остальным бесполезно. Драко криво усмехнулся. — Отличная мотивационная речь. — Я тут не за тем, чтобы спасать. Таких, как ты, тут хватает, — хмыкнул Аберфорт. — Моё дело наливать. А ты… — он махнул рукой, не договоривая, — Сиди, пей. Можешь и дальше гнить, если так проще. Аберфорт отвернулся. Больше ему нечего было сказать. Теперь дело за ним. Драко поднялся. Стул скрипнул, встал неровно, но он оставил всё как есть. В теле отозвалось слабое покачивание с замедленным эхом в конечностях. Хмель не ударил в голову, но разложился внутри, как медленно действующее заклинание: двигаться можно, думать сложнее. Он толкнул дверь плечом. Та поддалась с глухим щелчком и тут же захлопнулась, отрезав шум и сигаретный дым. Снаружи пахло сыростью и золой. Хогсмид дышал неровно, но упрямо: в одном окне свет, в другом доски, под ногами свежая глина, вперемешку с гравием и следами от лопат. Над дверью «Трёх метел» висела вывеска: чистая, аккуратная, ещё пахнущая сушёным деревом. Напротив, окна лавки Зонко были заколочены, но под досками угадывались следы свежей шпаклёвки, как если бы кто-то спешил всё привести в порядок. «Медовый герцог» пустовал: решётки на витринах, в раме книга, зажавшая уголок занавески, чтобы та не болталась на сквозняке. В этой мелочи было что-то даже трогательное, привычка к домашнему укладу, сохранившаяся среди щебня. Где-то впереди мерно бил молоток. Стук шёл вразнобой, но не затихал. Там, за поворотом, кто-то чинил дверь. Или стену. Или просто настаивал на том, что всё ещё можно исправить. Драко остановился на секунду. Мир пах работой и упрямством. Не надеждой, нет. Скорее, выживанием, в котором каждый делал своё: строил, прибивал, заваривал чай, смеялся, даже если не хотелось. Он шёл бесцельно, не разбирая дороги, позволяя ветру немного прояснить спутанные мысли, пока ноги сами не привели его к старому мосту. Именно там, на самом краю, среди сырой травы и колючих кустов стояла она — Гермиона. Драко резко остановился, будто налетел на невидимую стену. Пьяный туман рассеялся мгновенно. Одинокая, почти нереальная, словно отброшенная временем и забытая миром. Ветер путал её волосы, цепляясь за пряди, а лицо, бледное, заострившееся от усталости и боли, напоминало тонкую статуэтку из фарфора. По её щеке мелькнул блик, сорвался вниз и потерялся в темноте: может, это была капля дождя, а может, слеза, от которой внутри стало ещё холоднее. Гермиона смотрела перед собой сквозь пелену, и в глубине её глаз отражалась пустота. Мысли её были далеко отсюда, в другом месте и времени. Перед глазами снова возник тот дом в Австралии — яркий свет, льющийся из окна, счастливый смех родителей и невозможность переступить черту, которую она сама возвела. Драко сделал шаг, и хруст веток под его ногами заставил её вздрогнуть и медленно повернуться к нему лицом. Он не мог уйти теперь, когда встретил её взгляд, такой же мучительный, как и его собственный, но наполненный болью совсем другой природы. Не горечью сожалений, а чем-то гораздо глубже и безнадёжней: чувством утраты, от которого невозможно спрятаться даже во сне. Она не знала, сколько времени он смотрел на неё, не знала даже, рада ли тому, что он оказался здесь, стал свидетелем её слабости. — Грейнджер, — его голос был тихим, хриплым. — Ты… здесь? Она смотрела на него, молчала, пытаясь осознать, как он оказался рядом именно сейчас, когда ей больше всего не хватало сил притворяться. Но в его глазах было нечто такое, что делало невозможным ложь или равнодушие. Лишь правда, какой бы болезненной она ни была. — Здесь, — шёпот её едва достиг его слуха, теряясь в ветре. — Но, знаешь… на самом деле меня нет. Драко снова замер, вглядываясь в её лицо, пытаясь уловить ту правду, которую она так отчаянно держала внутри. Гермиона уловила его внимание и в груди что-то болезненно сжалось, словно само его присутствие вынуждало её продолжить говорить. — Я была там, в Австралии. Видела их счастливыми, настолько счастливыми без меня, что это стало невыносимо. Я сама сделала это. Сама вычеркнула своё имя из их памяти. И теперь… теперь они живут дальше, а я нет. Гермиона сделала неровный вдох, глаза её блеснули, но слёз больше не было, они давно высохли, оставив после себя пустоту и острую боль. Она упрямо поджала губы, пытаясь остановить слова, которые всё равно сорвались с языка: — Они даже не знают, что я стояла там, всего в нескольких шагах, и хотела просто войти, обнять их, остаться… Но это уже не мой дом. Не моя жизнь. Она замолчала, крепко сцепив пальцы, пытаясь удержаться, не сорваться, не потерять себя окончательно. Воздух становится удушливым и тяжёлым, но тут, совершенно неожиданно, осторожно и почти робко Драко коснулся её затылка и прижал к своей груди, пытаясь вернуть её обратно, сюда, на край этого моста. — Ты здесь, — произнёс он с тихой, уверенной настойчивостью, как бы утверждая за неё её же собственное существование, — и ты не одна. Напряжение, державшее её все эти дни, понемногу начало отступать, растворяться, уходя в тень моста, в холодную глубину ночи. Её пальцы, едва касаясь, скользнули по ткани мантии Драко, убеждаясь в его реальности. Она не знала, почему именно его присутствие сейчас казалось таким нужным и важным. Но это был Драко Малфой — не друг, не союзник, просто человек, сумевший увидеть её боль и не отвернуться. — Дыши, — тихо сказал он, касаясь губами её волос. — Просто дыши. И она сделала глубокий вдох, позволяя холодному ночному воздуху заполнить лёгкие, и по-настоящему ощутить, что она всё ещё здесь, живая, несмотря на пустоту, несмотря на утраты. Ветер продолжал трепать её волосы, а Драко стоял неподвижно, глядя куда-то вдаль, оставляя ей право быть самой собой и молчать, сколько потребуется. Гермиона не стала больше ничего говорить, просто позволила этой, не до конца понятной, тишине остаться между ними. Они не были друзьями, и уж точно не были парой, и между ними всё ещё было слишком много нерешённых вопросов и преград. Но именно сейчас, в этой тёмной ночи, в присутствии друг друга они позволили себе немного слабости, и, возможно, это и было важнее всего. Завтра будет другой день, с другими проблемами и решениями. Но сегодня, сейчас, Гермиона могла просто стоять здесь, чувствуя, что она не одна, и впервые за долгое время позволила себе поверить, что боль можно разделить, даже если это всего лишь краткий миг, который закончится с первым светом утра.