Глава 21. Беги, если можешь

Гермиона очнулась от холода. Камень под щекой вытянул всё тепло из тела, оставив только ноющую пустоту. Во рту осталась горечь полыни вперемешку с чем-то приторно-сладким — язык онемел, распух, не помещался между зубами. Память возвращалась неохотно, обрывками. Медовуха. Круг у костра. Талиесин с его пустыми глазами. Круг жителей, сжимающийся вокруг них в едином ритме. А потом... темнота и падение в никуда. Она попыталась поднять голову. Желудок скрутился, к горлу подступила тошнота. — Осторожно. Знакомый голос донёсся откуда-то справа — Драко. Она медленно повернула голову, борясь с головокружением, и мышцы шеи взвыли в протесте. Он сидел на полу, привалившись плечом к металлической решётке. В тусклом свете, пробивавшемся через щели в потолке, его лицо выглядело измождённым — под глазами легли глубокие тени. Вид его заставил что-то сжаться в груди. Он не спал. Все эти часы сидел там, следил за ней. После войны, после всех потерь и предательств, после того, как мир рухнул и собрался заново — он всё ещё был здесь. На расстоянии вытянутой руки, которую невозможно протянуть. — Сколько я... — Четыре часа. Может, пять, — он смотрел на неё не мигая. — Две тысячи триста шестьдесят семь вдохов. Потом сбился. Две тысячи триста шестьдесят семь. Она представила его в темноте, прислушивающимся к едва слышному звуку её дыхания, считающего каждый вдох и цепляющегося за эти числа как за доказательство, что она жива. — Ты считал моё дыхание? — А что ещё оставалось делать? Проверять прочность прутьев я закончил на втором часу. В его сарказме не было привычной едкости. Только выжженная усталость. Гермиона медленно поползла к решётке. Каждое движение отдавалось пульсацией в висках, но она упрямо продолжала. Нужно было сократить расстояние между ними. Глупая, иррациональная потребность, но сейчас она казалась важнее всего остального. Добравшись до него, она села, прислонившись лбом к холодному металлу. Теперь, вблизи, она видела то, что не заметила раньше — его ладони в порезах и ссадинах, ногти сломаны до мяса, на костяшках запёкшаяся кровь. Вина накатила горячей волной. Он предупреждал. Говорил не пить медовуху. А она, в своём упрямом желании видеть в людях хорошее, не послушала. И вот результат — они в камерах, без магии, в ожидании "очищения". — Прости, — слова царапали горло, но она заставила себя произнести их. — Ты был прав насчёт этого места. Я должна была послушать. — Грейнджер признаёт, что была неправа? Должно быть, травы действуют сильнее, чем я думал. Вместо ответа она перевела взгляд на его руки. — Покажи. Он медлил, потом нехотя протянул ладони. От увиденного Гермиона втянула воздух сквозь зубы. Глубокие порезы пересекали кожу в хаотичном узоре. Кровь засохла тёмными полосами, но кое-где раны всё ещё сочились. Ржавчина въелась в плоть рыжими пятнами, окрасила линии на ладонях. Она сорвала полосу ткани от подола рубахи — грубая материя поддалась с треском. — Дай руку, ближе. Гермиона начала обматывать ткань вокруг его пальцев. Работать было неудобно, железо мешало, но она сосредоточилась на движениях — обернуть, протянуть, затянуть. Его кожа была холодной, почти ледяной. И тут его правая рука скользнула между прутьями и сомкнулась на её запястье. Хватка была отчаянной. Большим пальцем он нашёл точку пульса и замер. Гермиона подняла взгляд. Драко надавил сильнее, нащупывая ритм её сердца под кожей. Раз. Два. Три. Его губы беззвучно шевелились, отсчитывая удары. — На третьем часу ты перестала двигаться, — его голос звучал глухо. Он всё ещё не смотрел ей в глаза, сосредоточенный на точке их соприкосновения. — Совсем перестала. Я звал тебя, возможно даже кричал, но ты не отвечала. Никак не реагировала. И тогда я подумал... Он не закончил. Его пальцы скользнули ниже по её запястью, исследуя кожу. Медленно, методично, запоминая текстуру: тонкие шрамы от клинка Беллатрисы, родинку у основания ладони, выступающую косточку. — Я подвела нас, — слова вырвались сами. — Хотела верить, что это место может быть таким, каким кажется. Мирным и добрым. После всего, что было... после войны... Мне так хотелось, чтобы существовало место без предательства и лжи. Глупо. — Это не глупо. Наивно, да. Но наивность и глупость — разные вещи. Ты надеялась. После всего, через что мы прошли, ты всё ещё способна надеяться. Это... Он замолчал и наконец поднял взгляд. В полумраке его глаза казались почти чёрными. — Это что? — спросила она тихо. — Не знаю. Что-то, чего у меня никогда не было. И наверное, не будет. В его голосе звучала усталость того, кто давно перестал ждать от жизни хорошего. Гермиона закончила с повязкой, завязала последний узел. Они сидели так близко, насколько позволяла преграда, и всё равно между ними была пропасть. Железная и непреодолимая. — Если мы не выберемся... — Выберемся, — перебила она. — Если нет, — он упрямо продолжил, — я хочу, чтобы ты знала кое-что. То, что должен был сказать давно. Гермиона посмотрела на него и увидела — он больше не прячется. Никакой маски, никакого сарказма. Только голая решимость человека, у которого закончилось время на молчание. — Помнишь тот день в библиотеке? Письмо из Азкабана о моих родителях? Она кивнула. В памяти отчетливо вспыли картинки: его скомканное в кулаке письмо, горькая усмешка, слова про "новый курорт для Малфоев". — Ты рассказала мне про Обливиэйт. Про своих родителей в Австралии. И я понял... — он сжал её пальцы крепче. — Понял настоящую цену твоей силы. Ты стёрла себя из их памяти, чтобы защитить. Отказалась от семьи ради их безопасности. А я всю жизнь только брал от своих родителей, никогда не отдавая. Гермиона сжала его пальцы. Она помнила ту ночь перед отъездом в Хогвартс на седьмой курс. Мама смотрела на неё, не узнавая, и это было хуже любого Круциатуса. — Драко... — Нет, дай договорить. После того письма я видел не Грейнджер-всезнайку, а человека, который способен на жертвы, о которых я даже помыслить не мог. Поэтому отдал тебе книгу. Первый раз в жизни доверил что-то важное. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Кто бы мог подумать, что согласившись на эту авантюру, тогда у озера, мы окажемся здесь. В камерах, без магии, в ожидании неизвестно чего. Но знаешь что? Я ни о чём не жалею. Потому что где-то между той библиотекой и этой камерой, я перестал бегать от себя. От того, что чувствую. Его голос стал тише, интимнее. — Я долго убеждал себя, что это просто... близость обстоятельств. Что мы вынуждены работать вместе, и ничего больше. Но когда ты перестала дышать сегодня, когда я думал, что потеряю тебя... Он покачал головой. — Я не знаю, что нас ждёт завтра... но хочу, чтобы ты знала, — он замолчал, и Гермиона увидела, как напряглась его челюсть, как он собирается с духом для последних слов. —Чёрт. Я влюбился в тебя, Гермиона. Возможно ещё тогда, в библиотеке Хогвартса, когда ты рассказала про родителей и всё равно нашла силы выслушать мою жалость к себе. Когда не отвернулась, хотя имела полное право. Где-то капала вода. Гермиона смотрела на него и не могла выдавить ни слова. Они прошли через Малфой-мэнор, библиотеку, озеро, эту камеру. Всё вело к этому моменту. Он сказал то, что она сама не могла себе признать до конца. — Ты идиот, Драко Малфой, — прошептала она, и по щеке скатилась слеза. — Полный идиот, если думаешь, что я позволю нам просто сдаться. Она сжала его руку так крепко, что побелели костяшки. — Потому что я тоже... Драко. Ты мне нужен. Он смотрел на неё так, будто она только что подарила ему весь мир. Или вернула его из темноты. Его пальцы переплелись с её ещё крепче, железо решётки впивалось в кожу, но боль только подтверждала реальность момента. — Гермиона... — И мы выберемся. Слышишь? Обязательно выберемся. Она пыталась унять дрожь в голосе. Взгляд Драко скользнул по её лицу — слёзы на щеках, решительно сжатые губы — и опустился ниже. К горлу, где пульс бился слишком быстро. И там, в ложбинке между ключицами, он увидел знакомую цепочку. Его рука метнулась к её шее, пальцы коснулись металла через ткань рубахи. — Монета. Она моргнула, не сразу поняв, что он имел в виду. Потянувшись к шее, Гермиона коснулась его руки. Тепло кожи и холод цепочки слились в одну точку, а вместе с этим пришло самое очевидное решение. Она вспомнила, как она доставала из старой коробки галеоны Армии Дамблдора, осторожно перебирала их и заново накладывала чары. На пятом курсе монеты служили только для одного — передавали время, которое задавал Гарри. В те годы этого хватало: монеты грелись в ладони и показывали нужные цифры, и этого было достаточно. Но сейчас, когда всё изменилось и цена ошибки стала выше, Гермиона уже не могла довольствоваться такой простой магией. Она снова и снова возвращалась к чарам, разбирала их до основы и в итоге изменила: канал стал двусторонним, появилась возможность передавать полноценные сообщения из слов, а цифры теперь показывали не дату, а координаты. И главное: эти координаты создавали временный магический якорь, точку притяжения для аппарации, позволяя материализоваться поблизости, даже не зная местности. Она сама это придумала. Сама превратила монеты в инструмент, который мог спасти их жизни. И теперь — в самый критический момент — она едва не забыла об этом. — Боже… — выдохнула она. — Я ведь сама… Гермиона дрожащими пальцами вытащила монету наружу, и металл показался неожиданно тяжёлым — весом их последней надежды. Драко не отпускал её другую руку, держал крепко, заземляя в реальности. Она сосредоточилась на монете, заставляя мысли оформиться в слова. Долина Хельги. Мы ловушке. Галеон нагрелся, завибрировал. Отклик или просто знак, что сообщение ушло? В обычной ситуации она бы знала наверняка, но травы всё ещё туманили сознание. Снаружи послышались шаги. Гермиона вздрогнула, торопливо спрятав монету под рубаху. Металл всё ещё был тёплым от активации чар. Оуэн остановился в дверях. Его взгляд упал на их переплетённые через решётку пальцы, задержался глазами, потом скользнул в сторону. Он присел, ставя поднос на камень. Посуда звякнула — руки дрожали. — Завтрак. Драко посмотрел на миски, потом на Оуэна. — Отравленный или просто с сюрпризом? — лениво поинтересовался Драко. — Это обычная еда. — Вчера медовуха тоже была "обычной", — Гермиона с трудом сглотнула. Во рту всё ещё стоял привкус полыни. — Ты знал про травы? Оуэн побледнел. — Я не знал, что доза будет такой сильной. Смотритель сказал, это необходимо перед подготовкой к очищению. Таков порядок. — Порядок у вас, — Драко усмехнулся, но без тени веселья, — а вот последствия — у нас. Что дальше? Пытки? Публичная порка? Кровопускание? Оуэн помялся, оглянулся на дверь. — С восходом солнца вас отведут к реке. Омовение — первая часть ритуала. Это... это хорошо. Вода смывает тяжесть внешнего мира. — И всё? Просто искупаемся и станем счастливыми? — в голосе Драко звучал сарказм. — Не совсем, — Оуэн сглотнул.— Потом дают настой корня забвения. Смотритель говорит, он делает разум открытым, готовым принять новое. — Открытым для чего? — Гермиона почувствовала, как холод ползёт по спине. — К публичному отречению. Вы пройдёте через всю деревню... — он замялся, и Гермиона увидела, как краска заливает его шею, поднимается к щекам. Он отвёл взгляд, уставившись в пол, пальцы теребили край рубахи. — Без... без одежды. Чтобы отречься от прошлого полностью. Стыд очищает, освобождает от гордости. Гермиона представила: деревенская улица, она идёт по ней голая, а по сторонам стоят эти люди с пустыми улыбками. Пялятся на неё, и это хуже любых насмешек. Лицо вспыхнуло — не от стыда, нет. От ярости. Или всё-таки стыда? Она не могла разобрать. Драко молчал. Его пальцы больно впились в её запястье, и дыхание сбилось, стало рваным. Она слышала каждый неровный вдох. Он не двигался, но что-то тугое и горячее передавалось через их сомкнутые руки. Гермиона моргнула, заставила себя вернуться в реальность. — И ты считаешь это нормальным? — голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Это работает! — продолжал настаивать Оуэн. Но на его лице боролись эмоции — привычная вера в правильность системы и зарождающееся сомнение. — После этого Талиесин заберёт ваши воспоминания, поместит в общее сознание долины. Вы станете частью нас, а мы — частью вас. Больше никакой боли, никакого одиночества. — Никакой личности, — добавил Драко холодно. — Вы не понимаете! У вас там, снаружи: война, смерть и предательство. А здесь — мир и единство. — Единство без выбора — это тюрьма, — возразила Гермиона. Звук шагов в коридоре оборвал спор. Женщина вошла без стука. Её лицо было таким же серым, как и её балахон, волосы стянуты так туго, что кожа на висках натянулась. В руках она держала свёрток грубой ткани и ножницы. Обычные ножницы для стрижки овец, с тупыми концами и широкими лезвиями. Оуэн побледнел так резко, что веснушки на его лице стали похожи на брызги грязи. — Марта, но ещё рано, — прошептал он. — Солнце не... — Смотритель велел начать подготовку, — женщина говорила ровно, без интонаций. За ней в дверях маячили двое мужчин — Гермиона узнала их лица из вчерашнего круга у костра. Те же пустые улыбки, то же отсутствие в глазах. — Начнём с неё. Драко попытался подняться и пошатнулся. Схватился за решётку окровавленными руками, стиснул зубы. Ноги не держали. — Если вы её тронете... — его голос был низким, опасным. Марта не обернулась. Кивнула мужчинам: — Берите её. Они двинулись синхронно. Гермиона отступила вглубь камеры, но спина уперлась в холодный камень. Деваться было некуда. Первый мужчина схватил её за запястье — хватка не грубая, но неумолимая. Второй обошёл сбоку, отрезая путь к отступлению. — Не трогайте её! — Драко ударил по решётке. Металл зазвенел, эхо прокатилось по камерам. Гермиона попыталась вырваться, но мужчина просто притянул её ближе. Без усилия, без эмоций — механическое движение. — Садитесь, — женщина указала на табурет посреди камеры. — Нет. — Упрямая? Ну что ж, будем стричь стоя — вам же хуже. Марта подняла ножницы. Лезвия раскрылись с тихим скрипом. Оуэн шагнул к двери. — Оуэн, — Гермиона повернула голову, насколько позволяла хватка. — Оуэн, посмотри на меня! Он замер на пороге. Не оборачивался. — Я... мне нужно идти. Он всё-таки обернулся. Их взгляды встретились — стыд в его глазах смешался со страхом. Оуэн дёрнулся и исчез за дверью. — Трус! — крикнула ему вслед Гермиона. — Ты знаешь, что это неправильно, и всё равно уходишь! Марта подошла ближе. Гермиона почувствовала холод металла у виска. — Держите голову, — велела женщина мужчинам. Чужие руки легли на плечи, зафиксировали. Гермиона обратила внимание на Драко: белое лицо, резкие тени на скулах. Он больше не кричал. Стоял, впившись пальцами в прутья, и смотрел, потому что больше ничего не мог сделать. Гермиона видела, как что-то ломается в его глазах. Она знала это выражение — видела его в Малфой-мэноре, когда он стоял в стороне и наблюдал за пытками, не в силах ни остановить, ни отвернуться. Те же стеклянные глаза. То же бессилие. Первый взмах ножниц. Прядь упала на пол, каштановая, вьющаяся, и Гермиона смотрела, как секунда растягивается в вечность. Она помнила, как мама заплетала ей косы перед первым днём в начальной школе, целовала в макушку и говорила, что у неё самые красивые локоны на свете. Как Панси Паркинсон называла её волосы "крысиным гнездом" и "птичьим хаосом" в коридорах Хогвартса, а слизеринцы смеялись. Как в «Лебедином приюте» Драко перебирал эти волосы, когда думал, что она спит, медленно пропуская пряди между пальцами. Драко издал сдавленный звук, вырвавшийся помимо воли. Гермиона подняла взгляд. — Всё в порядке, — её голос удивил её саму своей твёрдостью. — Это просто волосы. Она не знала, кого пыталась убедить — его или себя. Второй взмах. Третий. Четвёртый. Волосы падали к её ногам, образуя круг. Женщина работала методично, без спешки, срезала прядь за прядью, и с каждым движением ножниц Гермиона чувствовала, как что-то уходит. Не просто волосы. Что-то ещё — часть себя, которую она не могла назвать, но остро ощущала утрату. Драко всё ещё стоял у решётки. Кровь с его разбитых рук стекала по прутьям тонкими струйками, но он не шевелился. Его взгляд был прикован к ней, и в нём читалось столько боли, что Гермиона отвела глаза первой.

***

Дверь захлопнулась. Холод стены выбил воздух. Оуэн закрыл глаза, дыхание сбивалось, руки дрожали. Он сжал кулаки, вдавливая ногти в ладони, пытаясь унять дрожь. Трус. Её голос всё ещё звенел в ушах. Не крик — хуже. Тихая, холодная констатация факта. Оуэн разжал пальцы и уставился на ладони. Чистые. Ни царапины, ни следа. Он ведь ничего не сделал — принёс завтрак, постоял у двери, дождался, пока войдёт Марта. Но чем дольше он всматривался, тем яснее проступал цвет. Сначала розоватые пятна у основания пальцев, потом ярче, гуще. Кровь расплывалась по линиям ладоней, въедалась под ногти. Он моргнул — иллюзия исчезла. Из-за двери донёсся металлический лязг, потом глухой, короткий удар. Драко бился о решётку. Оуэн представил его окровавленные пальцы, разбитые костяшки, белое лицо с резкими тенями на скулах. Потом раздался другой звук. Тихий, почти нежный скрип ножниц. Оуэн дёрнулся и пошёл прочь, быстрее с каждым шагом. Коридор был узким, звуки преследовали — металл о металл, скрип, тишина, снова скрип. Он свернул за угол, практически бежал, но в голове всё равно разворачивались картины: каштановые пряди падают на камень, чужие руки держат её голову, она смотрит через решётку на того, кто стоит рядом и не может ничего сделать. На него, Оуэна, который сейчас бежит по коридору, чтобы не слышать. Он остановился у окна, вцепившись в подоконник. Снаружи деревня выглядела обыденно: аккуратные домики с дымом из труб, дети на площади гонялись друг за другом, смеялись. Счастливые лица, спокойные улыбки. Мир, который он знал с рождения. Оуэн вырос здесь. Знал каждый дом, каждое лицо. Это был его мир, безопасный и правильный. Смотритель заботился о всех, защищал от войн и боли внешнего мира. Здесь не было страданий. Но иногда Оуэн всматривался в людей и видел странное. Не у всех, только у некоторых. Томас-кровельщик всегда улыбался, даже когда падал с лестницы и ломал руку. Женщина Элис, пекущая хлеб, улыбка не менялась, когда тесто подгорало или когда умер её муж. Они были счастливы. Смотритель говорил, что это и есть настоящее счастье. Жить без боли, без тревог. Оуэн верил. До того дня, пока не спросил мать, почему у Элис такой отсутствующий взгляд. Ему было пять. Они стояли на рыночной площади, Элис прошла мимо с корзиной хлеба и улыбнулась им — широко, ярко, но взгляд скользнул сквозь, не задержавшись ни на секунду. Оуэн потянул мать за рукав. — Почему она так смотрит? Мать сжала его руку. Сильно, до боли. Повела домой, и всю дорогу Оуэн чувствовал, как дрожат её пальцы. Дома она заперла дверь, задвинула засов. Села напротив него и долго молчала, разглядывая его лицо, запоминала. — Не все счастливы так, как кажутся, — сказала она наконец тихо. — И не всё, что называют благом, им является. Помни это, Оуэн. Он не понял тогда. Кивнул, потому что мать глядела на него так серьёзно, что страшно стало спрашивать ещё что-либо. Через два года её не стало. Смотритель объявил на общем собрании: мать ушла во внешний мир, не выдержала гармонии долины, предпочла хаос. Оуэну было семь. Отец стоял рядом, держал его за плечо, и пальцы впивались так крепко, что потом остались синяки. Но отец не сказал ни слова. Поблагодарил Смотрителя за заботу, низко поклонился. Оуэн поверил. Семилетнему мальчику легче поверить в простое объяснение, чем спрашивать, почему мать не взяла вещи, не попрощалась, не оставила записки. Легче согласиться, что она просто ушла и где-то там, за оградой, живёт своей жизнью. Но последнюю ночь он помнил. Мать пришла, когда он почти спал. Села на край кровати, и от неё пахло травами, теми, что росли у дальней ограды, где детям не разрешали ходить. Оуэн зажмурился крепче, делая вид, что спит, но слышал её прерывистое дыхание. — Оуэн, — прошептала она. — Если однажды почувствуешь, что не так... если увидишь то, что другие не замечают... Беги. Не оставайся. Обещай мне. Он лежал неподвижно. Сердце билось так громко, что мать наверняка слышала. Он хотел открыть глаза, спросить, что она имеет в виду, почему так страшно говорит. Но страх сковал, и он продолжал притворяться спящим. Мать вздохнула. Коснулась его лба губами, долгий, отчаянный поцелуй. Потом ушла. Утром её не было. Или её забрали? Мысль пришла сама, из ниоткуда. Оуэн замер у окна. Он никогда раньше не думал так, не позволял себе. Но сейчас, с эхом ударов и скрипом ножниц, мысль не отпускала. Мать не ушла. Её забрали. Как заберут сейчас Гермиону. Сотрут память, превратят в улыбающуюся куклу. Ещё одно пустое лицо в толпе. Оуэн стиснул пальцы на подоконнике. Она не преступница. Они пришли сюда с миром, искали что-то. А мы... мы отравили их медовухой, посадили их в клетки, а теперь стрижём, как скот перед забоем. — Это очищение, — прошептал он в пустоту коридора. — Это правильно. Они станут счастливыми. Как Элис. Как старик Томас. Как все остальные с застывшими улыбками. Оуэн сполз на пол, спиной к стене. Камень был жёстким, шершавым, впивался в позвоночник через тонкую рубаху. Он обхватил колени руками, закрыл глаза. Гермиона была первой за много лет, кто заставил его почувствовать что-то настоящее. Не покой, не безопасность долины — что-то другое, острое и пугающее. Когда она смотрела на него, он чувствовал себя живым. Впервые с тех пор, как исчезла мать. Здесь, в долине, никто так не смотрел. Все улыбались, соглашались, были спокойны. Никто не спорил, не злился, не боялся по-настоящему. А Гермиона... она была как глоток холодного воздуха после душного дня в закрытой комнате. И сейчас её готовят к ритуалу, после которого она станет такой же, как все остальные — пустой. Оуэн не знал, как назвать то, что чувствовал. В долине не было слов для этого. Здесь никто не говорил о таких вещах. Он только знал, что мысль о Гермионе с застывшей улыбкой была невыносима. Звуки стихли. Тишина оказалась хуже криков. Он не мог помочь ей здесь — один против старейшин, против Марты и охранников, против всей системы долины. Но мать говорила беги. Она говорила это не просто так. Значит, был способ выйти, был путь наружу. Во внешний мир, который Смотритель так боялся. Оуэн встал. Ноги затекли, в коленях кольнуло, но он заставил себя распрямиться. Если мать смогла найти выход, значит, и он сможет. А там, снаружи... там должны быть люди. Те, кто может помочь. Он не знал точно, куда идти, но знал одно: барьер слабел на севере, у древнего дуба. Оуэн слышал, как старейшины обсуждали это на собраниях. Нужно усилить чары, починить границу. Значит, там можно пройти. Или хотя бы подать сигнал. Оуэн двинулся к лестнице. Сердце билось где-то в горле, ладони вспотели. С каждым шагом страх становился сильнее. А вдруг его поймают? Вдруг Смотритель узнает? Вдруг он ошибается, и снаружи никого нет, и он просто обречёт себя на то же очищение? Но ноги продолжали идти. Одна ступенька, вторая, третья. Если почувствуешь, что что-то не так — беги. Мать говорила это тринадцать лет назад. Оуэн не послушался тогда, но на этот раз он не будет притворяться. Оуэн шёл, не оглядываясь, старался не привлекать внимания. Солнце висело низко — времени оставалось меньше, чем он думал. Жители работали в огородах, развешивали бельё, сидели на крыльцах. Все улыбались. Всегда улыбались. Он свернул к северной окраине, где дома стояли реже и начинался лес. Здесь было тише — только шорох листвы да далёкий стук топора. Граница проходила где-то по кромке леса, за деревьями, невидимая, но ощутимая. Оуэн чувствовал его всегда, когда подходил слишком близко: лёгкое давление в висках, тошнота, желание развернуться и уйти. Старый дуб возвышался на краю поляны. Широкий ствол, корявые ветви, кора, изъеденная временем. Оуэн останавливался здесь в детстве, когда играл с другими детьми. Дальше идти не разрешалось. Дальше был купол. Он подошёл ближе. Давление усилилось, голова закружилась. Оуэн сжал зубы и сделал ещё шаг. Воздух перед ним дрожал, как над раскалённым камнем в жаркий день. Барьер. Здесь, у дуба, он был тоньше. Оуэн чувствовал это по тому, как ясно просматривался лес снаружи. Обычно всё за границей размывалось, терялось в мареве. Но пройти он не мог. Оуэн протянул руку, и пальцы уперлись в невидимую стену. Холодная, скользкая, отталкивающая. — Чёрт, — прошептал он. Что дальше? Кричать? Звать? Он даже не знал, есть ли кто-то снаружи. А потом воздух дрогнул. Оуэн отступил, вглядываясь в лес. Между деревьев двигались силуэты. Две фигуры материализовались из ниоткуда, буквально появились, вытканные из солнечных бликов и теней. Аппарация. Оуэн читал об этом в ветхих книгах из библиотеки Смотрителя, но никогда не видел вживую. Оба с палочками наготове, осматривались настороженно. Мужчина невысокий, в очках, с тёмными взлохмаченными волосами. Женщина рыжая, стройная, держалась так, будто готова атаковать в любую секунду. Они не видели его. Купол скрывал долину от внешнего взгляда. Оуэн сделал вдох и закричал: — Эй! Сюда! Я здесь! Голос сорвался на последнем слове, но они услышали. Обернулись синхронно, палочки взметнулись в его направлении. Начали приближаться осторожно, вглядываясь в воздух перед собой. — Здесь барьер! — Оуэн стукнул кулаком по невидимой стене, и та отозвалась глухим звоном. — Видите? Мужчина в очках подошёл ближе. Шрам на лбу, заметный даже в рассеянном свете под кронами. Оуэн не знал его, но в том, как он двигался, как держал палочку, читалась привычка к опасности. — Кто ты? — голос жёсткий, настороженный. — Оуэн. Я из деревни, Долины Хельги. — Слова сыпались быстро, сбивчиво. — У нас там... двое чужаков. Женщина и мужчина. Их заперли, собираются стереть память. Мне нужна помощь, пожалуйста. Мужчина и рыжая переглянулись. Что-то мелькнуло в их лицах — мужчина чуть выдохнул, рыжая напряглась сильнее. — Кудрявая женщина? — спросил он быстро. — С ней светловолосый, бледный? — Да, — Оуэн кивнул. — Их держат в подвале старого дома, в клетках. Очищение начнётся на закате. Мужчина шагнул к барьеру вплотную. — Сколько времени? Оуэн глянул на солнце сквозь кроны. — Пару часов. Может, меньше. Рыжая коснулась преграды кончиком палочки. Воздух вспыхнул синим, но устоял. — Не пробьём, — сказала она. — Слишком сильный. Гарри нахмурился, обошёл вдоль границы, изучая. — Бомбарда максима сработает. Пробьём брешь и... — Нет! — Оуэн шагнул ближе. — Вы привлечёте внимание. Смотритель почувствует. Тогда они ускорят ритуал, и мы не успеем. Гарри остановился. — Тогда как? Оуэн смотрел на невидимую стену между ними. Он не знал, сработает ли то, что пришло в голову, но другого способа не было. Он прижал ладонь к барьеру изнутри. — Попробуйте коснуться моей руки. С той стороны. Гарри протянул руку и медленно провёл по воздуху, пока пальцы не наткнулись на что-то твёрдое. Он сжал ладонь Оуэна через барьер, и тот почувствовал холод — острый, пронзающий, поднимающийся от запястья к плечу. Давление сдавило виски, желудок скрутило. Граница сопротивлялась, отталкивала, но Оуэн стиснул зубы и потянул. — Попробуйте пройти. Гарри шагнул вперёд, не отпуская его руку. Воздух задрожал между ними, сдавил грудь Оуэна так, что стало трудно дышать. Он потянул сильнее, и преграда нехотя начала поддаваться. Пальцы Гарри прошли сквозь, потом рука, плечо. Ещё усилие, и Гарри оказался внутри, чуть бледнее, чем минуту назад. — Сработало. Рыжая уже протягивала руку. Оуэн снова приложил ладонь к барьеру, нашёл её пальцы с другой стороны. Холод вернулся, сильнее, резче. Голова закружилась, но он держал и тянул, пока она не продралась сквозь невидимую стену и не ступила на траву рядом. Оуэн отпустил её руку и пошатнулся. Ноги подкашивались, перед глазами поплыли тёмные пятна. — Ты в порядке? — рыжая подхватила его за локоть. — Да. Ничего, сейчас пройдёт. Она не отпускала, пока он не отдышался. Потом кивнула. — Джинни, — сказала она. — А это Гарри. Оуэн посмотрел на мужчину в очках. Гарри протянул руку, и Оуэн пожал её. Ладонь тёплая, с мозолями. — Спасибо, что помог, — сказал Гарри. — Без тебя мы бы не прошли. Оуэн кивнул, не зная, что ответить. Они благодарили его, а он предавал деревню. Или спасал двух невинных людей. Он больше не знал, где граница. Гарри осмотрелся. Деревня была видна отсюда, аккуратные домики, дым из труб, люди на улицах. — Сколько здесь народу? — Около ста пятидесяти. — Где держат их? — В подвале старого дома, в центре. Джинни потянулась к палочке, но Оуэн поднял руку. — Магия не работает. Барьер блокирует всё внутри. Гарри и Джинни переглянулись, и что-то изменилось в их лицах. — Совсем? — уточнил Гарри. — Совсем. Джинни негромко выругалась. — Тогда как пройдём незаметно? Нас вычислят сразу. Оуэн глянул на деревню. Солнце клонилось к горизонту, люди собирались на площади. Должно быть, готовились к вечернему собранию перед ритуалом. — Есть путь через огороды и задворки, — сказал он. — Там сейчас никого не будет. Все на площади или дома готовятся. Подвал в центре, но к нему ведёт вход с задней стороны. Через него носят припасы. Если повезёт, останемся незамеченными. — А если не повезёт? — Гарри нахмурился. — Тогда импровизируем, — Джинни пожала плечами. — Лучшего плана нет. Оуэн двинулся к деревне, держась ближе к деревьям. Гарри и Джинни шли следом, тихо, бесшумно. Он повёл их в обход, мимо крайних домов, вдоль изгородей. Голоса доносились с площади, смех детей, лай собаки где-то вдали. Обычные звуки деревни перед вечером. Оуэн свернул между двух сараев, прошёл через чей-то огород. Джинни чуть не наступила на грядку, но Гарри удержал её за плечо. Они двигались быстро, пригнувшись. Старый дом показался впереди — серый камень, узкие окна. Оуэн остановился за углом соседнего строения и выглянул. Главный вход был виден отсюда, там стоял один охранник, жевал что-то, смотрел на площадь. — Задний вход там, — Оуэн кивнул в сторону. — За домом. Ведёт прямо к лестнице в подвал. — Охрана? — прошептала Джинни. — Не знаю. Обычно там никого. Гарри и Джинни переглянулись. — Идём, — сказал Гарри. Они обогнули дом. Задний вход оказался обычной деревянной дверью, потемневшей от времени. Оуэн толкнул. Дверь поддалась легко, не заперта. За ней начиналась темнота коридора и лестница вниз. Оуэн остановился на пороге. — Идите вниз. Не ждите меня. Встретимся там. — Куда ты? — Гарри нахмурился. — Скоро приду. Оуэн развернулся и пошёл прочь. Гарри проводил его взглядом, пока фигура не скрылась за углом. Джинни коснулась его плеча. — Странно. Гарри посмотрел на тёмный проём двери, потом туда, где исчез Оуэн. — Не знаю, но стоять здесь опаснее. Джинни кивнула и шагнула в темноту. Гарри последовал за ней, но напряжение не отпускало. Каждый шаг вниз мог быть ловушкой. Лестница была узкой, ступени скрипели. Гарри шёл следом за Джинни, всматриваясь вперёд. Каждый звук казался слишком громким: их дыхание, шорох одежды, скрип дерева. Он потянулся к палочке по привычке, но вспомнил — бесполезно. Только руки и надежда, что Оуэн не предал их. Внизу было светлее. Тонкие полосы света пробивались через щели в потолке, пересекали каменный пол. Две камеры напротив друг друга, железные решётки. И фигуры за ними. Гарри узнал Гермиону мгновенно, даже с короткими неровно остриженными волосами. Она сидела у стены, обхватив колени. Подняла голову, и на лице отразилось потрясение. — Гарри? Голос хриплый, недоверчивый, но такой знакомый, что у Гарри перехватило горло. Он рванулся к решётке, сунул руки между прутьями. — Мы здесь. Мы тебя вытащим. Гермиона вскочила, схватилась за его руки. Пальцы холодные, дрожащие. — Как вы... откуда... — Твоё сообщение, — подошла Джинни. — Галеон. В соседней камере Малфой поднялся, держась окровавленными забинтованными руками за прутья. Гарри перевёл взгляд на проржавевшие, но массивные замки. Он потянул решётку на себя, но та не поддалась. Осмотрел петли, искал слабое место. Ничего. Без палочек, без инструментов — как их вытащить отсюда? — Гарри, — Гермиона потянула его за руку. — Почему вы ждёте? Нужно уходить, пока охрана не спустилась. — Мы не одни. Есть ещё один, он должен прийти. Гарри обернулся к лестнице. Пусто. Оуэн не пришёл. Минута тянулась. Другая. Джинни тоже смотрела на лестницу, напряжённо. — Кто? — В голосе Малфоя прозвучала настороженность. — Кого вы привели? — Оуэн, местный парень. Он помог. — Оуэн? — Гермиона резко отпустила его руки. — Темноволосый? — Да. — Гарри, нет, — она отступила к стене камеры. — Он один из них. — Он привёл нас сюда, — Джинни не оборачивалась, глядя на лестницу. — Это ловушка, — Малфой шагнул ближе к решётке. — Поттер, если вы сейчас не уберётесь отсюда, мы все окажемся в этих клетках. Гарри стиснул кулаки. Может, они правы. Может, он совершает ошибку. Но как он уйдёт, оставив их здесь? Шаги эхом прокатились по лестнице. Несколько шагов или показалось? Джинни отступила к стене, Гарри напрягся, вглядываясь в темноту. Секунда тянулась вечность. Если Оуэн привёл охрану... если он... В проёме появилась фигура. Это был Оуэн, со связкой ключей в руке. Гарри медленно разжал кулаки. Малфой выдохнул сквозь зубы. Джинни оттолкнулась от стены, но напряжение не ушло. — Где ты был? — У охраны, — Оуэн протянул ключи, не глядя на Гермиону и Малфоя. — Сказал, что начинаем подготовку раньше. Отдали без вопросов. Гарри взял связку и посмотрел на Гермиону. Та глядела на Оуэна, не веря своим глазам. — Спасибо, — сказал Гарри. Джинни перебирала ключи. Первый не подошёл. Второй застрял в замке, она выругалась, выдернула. Третий провернулся с треском — замок поддался. Гермиона шагнула наружу, и Гарри крепко обнял её. — Я думал, не успеем. — Успели, вы успели. Джинни открыла камеру Малфоя, и тот вышел медленно, но не к ним. Прошёл мимо Гарри, мимо Джинни, прямо к Гермионе. Та обернулась, и Малфой взял её лицо в ладони, всматриваясь в глаза. — Ты цела? — голос низкий, сорванный. — Они не... — Цела. Я цела. Он прижался лбом к её лбу и зажмурился. Дышал неровно, судорожно, и Гермиона тоже. Потом она подняла руки и провела пальцами по его коротким неровным волосам. Драко тоже коснулся её остриженной головы, медленно, осторожно, запоминая новую текстуру. Он притянул её к себе и обнял так крепко, что она ахнула. Зарылся лицом в изгиб её шеи, плечи затряслись. Гермиона обхватила его, прижалась. Они стояли сплетённые, держась друг за друга, проверяя. Настоящие, живые, здесь. Гарри смотрел на них и не узнавал свою подругу. Не ту девочку из библиотеки, что поправляла его эссе и ругала за опоздания. Эта Гермиона знала цену потерям. Пережила войну, поместье Малфоев, стирание родителей. Научилась держаться за тех, кто рядом, пока они ещё здесь. И Малфой. Гарри помнил его надменным задирой, трусом. Но сейчас Малфой держал Гермиону так, будто она единственное, что у него осталось в этом мире. Джинни коснулась руки Гарри. Он посмотрел на неё, и она кивнула в сторону Драко и Гермионы без удивления, с пониманием. Война меняла людей. Стирала границы между теми, кто выжил вместе. У лестницы Оуэн стоял отвернувшись. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Он пялился на каменную стену, на что угодно, только не на этих двоих. — Нам нужно идти, — голос прозвучал глухо. — Охрана может спуститься в любой момент. Гермиона отстранилась от Драко, вытерла лицо рукавом. Глаза красные, но взгляд уже твёрже. Драко держал её за руку, не отпуская. — Куда? — спросил Гарри. — Знаю одно место. Там можно решить, что делать дальше. Оуэн двинулся к лестнице первым, остальные за ним. Гарри шёл последним, оглядываясь. В подвале было тихо, только их шаги по камню да собственное дыхание. Наверху Оуэн остановился у двери, прислушался, потом выглянул наружу. — Чисто. Идём. Они вышли на улицу. На площади собирались люди — десятки фигур в серых и коричневых одеждах, все двигались в одном направлении. Гарри услышал пение, монотонное, без мелодии. — Вечернее собрание, — пробормотал Оуэн. — Все будут там. Нам повезло. Он повёл их в обход, вдоль изгородей, за огородами. Гермиона шла, держась за Драко, тот поддерживал её под локоть. Джинни рядом с Гарри оглядывалась, напряжённая, готовая бежать или драться. Оуэн остановился у покосившегося сарая на краю деревни. Дверь висела на одной петле, крыша провалилась с одной стороны. Внутри пахло сеном и гнилью. — Здесь никто не ходит, — Оуэн протиснулся внутрь. — Быстро. Гарри вошёл последним, прикрыл дверь. Внутри было темнее, но через щели пробивался свет. Сено на полу, пара сломанных ящиков, паутина в углах. Гермиона опустилась на ящик, Драко сел рядом. Джинни прислонилась к стене. — Что дальше? — Гарри посмотрел на Оуэна. — Мы не можем просто уйти. Их сотни, а магия не работает. — Барьер блокирует всё, — добавила Джинни. — Пока он стоит, мы в ловушке. — Оуэн, — Гермиона наклонилась вперёд, и тот невольно выпрямился, встретив её взгляд. Она обращалась к нему напрямую, не через других, и он ловил себя на том, что это важно — пусть и по необходимости, пусть потому что выбора не было, но она говорила с ним. — Он всегда был вокруг деревни? — Да. Сколько я себя помню. Ещё до моего рождения, старая магия. Гермиона замолчала, глядя куда-то мимо. Пальцы сжались на коленях. Гарри видел, как она складывает что-то в уме, перебирает факты. Драко тоже смотрел на неё, ожидая. — Клянусь бородой Мерлина, — сказала она наконец, поднимая взгляд, — я уверена, что барьер держится на Ключе Веридитас. На том самом, который мы ищем. Гарри выпрямился. — Ты уверена, что он здесь? — Поттер, — Драко приподнял бровь. — Когда Грейнджер клянётся бородой Мерлина и говорит, что уверена — можешь не сомневаться. Она ошибается раз в десятилетие. Гермиона кивнула. — Барьер создаёт убежище — это ключевое свойство её артефакта. Всё сходится. Оуэн шагнул от двери, неуверенно. — У Талиесина... Смотритель всегда носит при себе какой-то ключ. На цепи, под одеждой. Никому не показывает. Я видел его только раз, когда был ребёнком. — Вот и подтверждение, — Драко хмыкнул. — Тогда нужно забрать Ключ, — Гарри сжал кулаки. — Открыть и освободить деревню. Джинни оттолкнулась от стены. — А жители? Они не дадут нам просто подойти к Талиесину. Все повернулись к Оуэну. Гарри видел, как тот сжался под их взглядами, растерянно переводил глаза с одного на другого. Он открыл рот, закрыл снова. Не знал, что сказать. Гермиона наклонила голову, изучая его. — Оуэн, медовуха, которую мне дали... от неё всегда так? Теряешь сознание сразу? Он нахмурился, не понимая, к чему она клонит. — Перед очищением добавляют особые травы. Для подготовки. Обычная медовуха так не действует. Гермиона молча смотрела на него несколько секунд. Потом резко встала и начала ходить по сараю. — Обычная, — голос тихий, но напряжённый. — Как часто вы её пьёте? Оуэн не сразу понял, почему она спрашивает о таких простых вещах. — Каждый вечер на собраниях. Такова традиция. Смотритель говорит, это объединяет общину. Гермиона остановилась. Обернулась к нему, и в её взгляде было что-то, от чего Оуэн похолодел. — Боже, — прошептала она. — Они держат вас всех. — Что? — Оуэн шагнул к ней. — О чём ты... — Постоянная малая доза, — Гермиона говорила быстро, больше себе, чем ему. — Достаточно, чтобы притупить волю, подавить сомнения, но не вырубить. Поэтому все такие... послушные. Счастливые. — Погоди, — Оуэн почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Нет. Это просто традиция, Смотритель говорил... — А Смотритель пьёт? — резко спросила Джинни. Оуэн попытался вспомнить хоть раз, когда видел Талиесина с кубком на собрании — не мог. Драко усмехнулся без веселья. — Конечно не пьёт. Зачем пастуху травить себя вместе со стадом? Оуэн резко обернулся к нему. Всю жизнь. Каждый вечер. Каждое собрание. Он пил, мать пила, все пили, и никто не задавал вопросов, потому что не мог. Слова Драко разрывали что-то внутри — злость, стыд, отчаяние, всё сразу. Оуэн шагнул к нему и ткнул пальцем в грудь. — Легко тебе судить, — голос сорвался, но он не остановился. — Ты вообще понимаешь, каково это? Узнать, что вся твоя жизнь — ложь? Что каждый, кого ты знал... — Понимаю, — Драко перебил его ровно, холодно, и взгляд был таким, что Оуэн осёкся. — Я отлично это понимаю. Никакой насмешки, никакой жалости. Только пустота — такая глубокая, что Оуэн вдруг понял: этот человек уже прошёл через то, что сейчас происходило с ним. Он отступил к стене, ноги подкашивались. Пальцы разжались сами. Злость ушла, не оставив ничего. Гарри повернулся к Оуэну, разрывая напряжение. — Где хранится медовуха? — Старый амбар у северной стены. Запасов на годы. — Значит, сжигаем, — Гарри сказал без колебаний. — Уничтожаем запасы, отрезаем источник контроля. Джинни усмехнулась. — Симус Финниган нам бы позавидовал. — Подожди, — Гермиона нахмурилась, — обычная медовуха только притупляет волю. Но если поджечь все запасы разом... концентрация будет в десятки раз выше. Может усыпить. Драко выпрямился. — Тогда это ещё лучше. Взрыв привлечёт старейшин. Они прибегут, вдохнут дым, отключатся. Нам бы только не надышаться раньше них. — Безоар, — перебил Гарри. — Нейтрализует яды. Если съесть перед поджогом, защитит от дыма. — Умница, — в голосе Джинни прозвучала гордость. — Гарри Поттер вспомнил урок зельеварения. Я впечатлена. Гермиона фыркнула, пряча улыбку. — И где нам его взять? — Старик Гриффин держит коз на окраине, — сказал Оуэн. — Иногда находит камни в их желудках, хранит в сарае. — Тогда план простой, — Гермиона посмотрела на всех по очереди. — Забираем безоар, глотаем. Поджигаем амбар. Дым усыпит старейшин. Снимаем Ключ с Талиесина, открываем барьер. — И вызываем Министерство, — добавил Гарри. Драко поднялся. — Времени мало. Собрание уже началось, жители на площади. Нужно действовать сейчас. Они разделились. Гермиона с Оуэном пошли за камнями, остальные двинулись к амбару у северной стены. Загон с козами оказался за покосившимся домом пастуха. Животные дремали, сбившись в кучу под навесом. Оуэн нашёл ключ под камнем у порога, отпер сарай. Внутри пахло сеном и козьим молоком. На полке у стены стояла жестяная банка. Оуэн открыл её, достал пять серовато-коричневых камней, неровных, размером с перепелиное яйцо. Протянул Гермионе, она сунула их в карман. Оуэн запер сарай, вернул ключ под камень. Обратный путь прошли молча, только изредка оглядывались на деревню. Амбар у северной стены оказался ветхим и покосившимся, дверь держалась на простом засове. Гарри и остальные уже ждали внутри. Десятки бочек громоздились вдоль стен, тяжёлые, перевязанные железными обручами. Гарри проверял кремень и огниво у входа. Джинни стояла на страже, напряжённая, готовая предупредить о любом движении снаружи. Драко обходил бочки, постукивал по дереву костяшками пальцев. Полные. Запасов действительно хватило бы на годы. Гермиона достала безоары, раздала по одному каждому. — Глотать целиком, перед поджогом, — объяснила она. — Эффект быстрый, но длится недолго. Действовать нужно без промедлений. Все взяли камни. Оуэн проглотил первым, поморщился — безоар был крупным, царапал горло, но прошёл. Гарри последовал, почувствовал, как камень тяжело опустился в желудок, разлилось странное горьковатое тепло. Джинни, Драко и Гермиона проглотили свои. — Готовы? — Гарри достал кремень и огниво. Все кивнули. Гарри высек искру над тряпкой на ближайшей бочке. Пламя вспыхнуло, начало ползти по сухому дереву. Дым пошёл почти сразу, густой, белёсый, с тем же сладковатым запахом, что и от медовухи. Они выбежали наружу и захлопнули дверь за собой. Не прошло и минуты. Крик обрубил пение на площади. Поднялась суета, загрохотали шаги. Часть жителей побежала к амбару, другие замерли на месте или бросились к своим домам, прячась от дыма и огня. Но старейшины двигались все разом, без колебаний. Впереди Талиесин, высокий, с белыми волосами, развевающимися на ветру. — Чужаки! — голос его прорезал суматоху. — Они вносят раздор! Остановите их! Несколько мужчин схватили вёдра, побежали к колодцу. Кто-то попытался распахнуть дверь амбара, но дым хлынул наружу густой волной, и человек отшатнулся, закашлявшись. Дым клубился, расползался. Талиесин шагнул ближе, всё ещё выкрикивая приказы, но голос начал слабеть. Он вдохнул. Пошатнулся. На мгновение застыл, потом осел на колени и рухнул на бок. Следом за ним начали падать остальные старейшины, один за другим. Те жители, что пытались тушить огонь, тоже оседали на землю. Вёдра выпадали из рук, разливалась вода. Они закрывали глаза и засыпали там, где стояли. Через две минуты площадь перед амбаром была усыпана спящими телами. Старейшины лежали в первых рядах, ближе всего к дыму. Они подошли к Талиесину. Тот лежал на спине, одна рука вытянута, пальцы сжаты. Дышал ровно, глубоко. Гермиона опустилась на колени рядом, расстегнула его рубаху. Там, на груди, на тонкой серебряной цепи висел ключ. Небольшой, покрытый рунами, которые переплетались в сложный узор. Она сняла цепь через голову, подняла ключ на свет. Металл был тёплым от чужого тела. — Ключ Веридитас, — прошептала она. Драко уже смотрел на амбар. Дым клубился гуще, пламя лизало стены изнутри. — Нужно тушить. Сейчас, иначе они сгорят. Гермиона спрятала ключ за пазуху и опустилась на колени рядом с ближайшим спящим. Женщина средних лет, лицо спокойное, дышит ровно. Гермиона схватила её под мышки и потащила прочь от амбара. Тяжело. Руки дрожали после камеры, после всего, но она усердно продолжала. Оттащила на безопасное расстояние, вернулась за следующим. Гарри схватил ведро, которое выпало из чьих-то рук, побежал к колодцу. Вода была ледяной. Он зачерпнул, побежал обратно, плеснул в открытую дверь амбара. Пламя зашипело, но не погасло. Поднял следующее ведро, шагнул ближе. Дверной проём вспыхнул, огонь хлестнул наружу и накрыл правую руку от запястья до локтя. Гарри отшатнулся, выронил ведро. Вода разлилась по камням. Рукав дымился. Он стянул ткань. Кожа под ней была красной, уже начинала пузыриться. Джинни бросила своё ведро и обернулась. Гарри поднял взгляд. — Всё нормально. — Да, вижу, как нормально. Оуэн появился с ведром холодной воды, поставил у ног. — Опусти. Гарри сунул обожжённую руку в воду. Холод обжёг сильнее огня, потом боль стала тупой, ноющей. Он досчитал до тридцати, вытащил руку. Кожа блестела, натянутая, местами уже вздувалась волдырями. — Держи там дольше, — Оуэн не двигался с места. — Потом. Гарри поднял следующую ношу левой рукой, правую прижал к боку. Пальцы не разгибались, но это подождёт. Джинни бросила на него короткий взгляд и развернулась к колодцу. Драко уже тащил следующее — зачерпнуть, добежать, плеснуть. Оуэн подхватил полное и присоединился. Руки наливались свинцом, в лёгких жгло от дыма, но останавливаться было нельзя. Огонь начал отступать минут через десять. Ещё пять, и остались только тлеющие угли да дым, медленно растворяющийся в ночном воздухе. Гарри опустил последнюю ношу, вытер лицо рукавом. Плечи гудели, спина ныла, правая рука пульсировала глухой болью. Джинни прислонилась к колодцу, переводила дух. Драко стоял, опершись ладонями о колени, и смотрел на спящих жителей. — Живы, — сказал он хрипло. Один из спящих шевельнулся, застонал. Гермиона сжала ключ сильнее. — Теперь нужно открыть барьер, пока никто не очнулся. Оуэн поднял голову. — Врата. На окраине деревни, там старая арка. Смотритель проводил там ритуалы, когда открывал или закрывал проход. Гермиона кивнула. — Веди. Они пошли через деревню. Мимо пустых домов, мимо площади, где ещё недавно пели жители. Сумерки сгустились в полную темноту, только луна освещала дорогу. Оуэн шёл впереди, не колеблясь. Врата оказались на самом краю, там, где заканчивались дома и начинался лес. Каменная арка, старая, покрытая мхом. Руны вырезаны прямо в камне, такие же, как на ключе. По центру арки углубление, похожее на замочную скважину. Гермиона подошла ближе. Приложила ключ к углублению. Металл скользнул внутрь, встал на место с тихим щелчком. Руны вспыхнули. Сначала на ключе, потом на арке, одна за другой, разбегаясь по камню золотым светом. Воздух дрогнул, давление отпустило — Гермиона вдохнула полной грудью впервые за сутки. Магия вернулась как тепло после долгого холода. Она потянулась к карману по привычке, но там не было палочки. Её забрали перед очищением, так же как и у Драко. Гарри достал свою, взмахнул. Серебряный олень вырвался из кончика, помчался прочь сквозь арку в ночь. Патронус нёс послание Министерству. — Теперь ждём, — сказала Джинни и опустилась на камень у арки. Гермиона вынула ключ из замка, сжала в ладони. Металл был тёплым. Драко прислонился к стене арки рядом, устало. Гарри сел, обнял Джинни за плечи. Оуэн стоял чуть поодаль, смотрел на деревню. На спящих жителей, на дымящийся амбар, на всё, что было его домом. Лицо бледное, руки всё ещё дрожали после работы с вёдрами. Гермиона опустилась на землю спиной к холодному камню арки. Усталость навалилась разом. Руки болели, одежда пропахла дымом, во рту горечь. Она закрыла глаза на секунду и почувствовала, как Драко сел рядом. Не сказал ничего, просто был рядом. Гарри смотрел на деревню, на спящих людей, и Гермиона видела на его лице то же, что чувствовала сама. Облегчение, смешанное с истощением. Они справились. Никто не погиб. Но цена была высокой для тех, кто проснётся и обнаружит, что весь их мир был ложью. Он медленно опустился у противоположной стены арки, обнял Джинни левой рукой. Правую держал неподвижно, прижатую к груди. Джинни молча сняла платок с шеи, обмотала вокруг ожога. Гарри не дёрнулся, только челюсть напряглась. — Они будут в порядке? — тихо спросила Джинни, глядя на спящих жителей. — Не знаю, — Гермиона провела рукой по лицу. — Проснутся впервые за годы без медовухи в крови. Без контроля. Это будет... тяжело. Они сидели молча, ожидая. Усталые, измотанные, но живые. В небе медленно плыли облака, закрывая луну. Деревня погружалась в темноту, только дым всё ещё поднимался над амбаром тонкой струйкой. Гермиона прижала ключ к груди и закрыла глаза. Завтра начнутся вопросы, объяснения, поиски остальных артефактов. Но сейчас был только этот момент. Тишина после бури. И они все ещё были вместе.