Глава 1

Духота не щадила в эти дни и тенистых просторов Чащи. Зной пробирался даже в самые витиеватые закоулки, незваным гостем заходил в дома народа Яаа́р.  Жара была непривычным и действительно редким явлением. Никогда ещё Ада́м не просыпался от нехватки свежего воздуха.  Это тоже было в новинку. Пот со лба изрядно пропитал  подушку, казалось бы, не оставив сухого места. Белоснежные волосы тоже взмокли. Совсем короткие прилипли к коже. Не самое доброе утро. Солнце уже пробивалось сквозь листву достаточно, чтобы сказать — скоро Адаму надлежало быть в святилище.  Он, настолько быстро, насколько смог бы с утра, поднялся с низкой кровати, сразу надел зелёный жилет и накинул такой же матерчатый плащ из листьев. Кое-как натянув и штаны с сандалиями, он приоткрыл завесу импровизированной двери, уверено вошёл в ещё один день с ароматом хвои и древесной смолы. Огромные зубцы многолетних древ теснили небо, упирались в него, заслоняя почти весь свет. Только совсем маленькие солнечные лучи пробивались сквозь кроны и потоком золотого сияния ударялись о землю, где непрерывно сновали люди. Адам, спустившись по подвесной лестнице с небольшой площадки, присоединился к их числу.  Много же рабочих в столь ранний час проходило по этим местам. Район Меере́в с первыми трелями птиц оживал, начиная работу. Все спешили занять своё место в этом многоруком, многоногом существе под названием Старая Чаща и двинуться в новый день с распростёртой душой. Каждый человек  походил на небольшую каплю краски на холсте. Вместе группы людей составляли пятна, а те в свою очередь — весь пейзаж целиком. В основном он был голубовато-серым, по цвету льняных рубах работящих. То и дело у кого-нибудь встретится плотная, матерчатая сумка с инструментами: то ли плотническими, то ли подходящими для возделывания земли. Местами Адам мог заметить в толпе какого-нибудь крупного мужчину в одежде весьма устрашающей — с элементами кожи. Такое себе мог позволить только богатый исполнитель ритуалов или, что более обыденно для Меере́ва — мясник. Их, безусловно, боялись. И среди всего этого сброда шёл он — тонкий, как сухой сук Адам в одежде из листвы. На него часто оборачивались прохожие, уважительно глядя в след. В Старой Чаще, словно в стаде зверей, очень многое решал внешний вид и почти такой же животный рефлекс — бежать при любой опасности, которую как раз, выходец народа Яаар за доли секунды считывал с лица другого человека. Адаму, как к служителю, относились весьма почтенно и доверчиво. Глаза уходящего вдаль смотрели с такой надеждой на фигуру в зелёном одеянии, будто он прямо сейчас, в мгновение ока разрешит все проблемы лишь взмахом белоснежной руки. Не мудрено… Ведь одежду из листьев достойны носить лишь избранные сыны и дщери Старой Чащи. А она может всё и, разумеется, наделяет своим чудесным даром всякого, кто усердно служит ей. Поэтому надежда во всё отдаляющихся глазах не гасла. Они тонули в море других таких же глаз, в море шагов… почему-то бесшумных? Лес будто поглощает звуки чёрной дырой, как свет, затягивает колебания волн. В Чаще тонут голоса ее детей, растворяясь в переплетении веток. Улица должна быть шумна, но из многообразия голосов слышно лишь далёкое завывание ветра и пение птиц. На обычного человека, наверное, давила бы эта вездесущая тишь, но народ Яаар был взращён в ней и ею вскормлен. Адам шёл и так же растворялся в странной безмятежности Чащи. Он шел по той же дороге, что и вчера, что и позавчера, что и много дней назад. Но сейчас сквозь тёмно-зелёную вязь кустарников и древ пробиралась звенящая, ещё не такая громкая, но назойливая тревожность, от непривычки давящая на душу. Благодаря выработанной, почти зазубренной проникновенности Адам сразу подметил неладное. В прочем, будучи ещё несмышлённым юнцом, он также усвоил один из главных принципов служителя: оставаться спокойным, несмотря ни на что. Так что сейчас ненужные переживания могли подождать. Хотя бы до святилища. Толпа тем временем суетилась, не чувствуя и толики опасности. Прошло уже достаточно времени в с того момента, как Адам вышел из хижины, и пейзаж улицы поменялся — стал более разнообразен и непредсказуем. Теперь, помимо простых работяг, встречались самые разные люди, и с каждой минутой их становилось всё больше. Как будто весь народ Яаар взаправду став одним большим организмом, потягивается утром, встав с постели, наполняя лёгкие кислородом, принося жизнь в каждый уголок тела. Так жители Леса спешили на службу. Ибо… Когда древо Эц-Ати́к нахлынет тенью на главное святилище, следует принести жертву на паперть каждого и вознести свои прошения, единым потоком оживляя Старую Чащу. Кажется, так было написано в старинных текстах, что когда-то Адам заучивал наизусть. А теперь он страшно опаздывал на ту самую «жертву на паперть каждого», жадно пытаясь наверстать упущенное время шагом, почти переходящим на бег. Вскоре послышалось журчание воды. Оживляющее, то бешено несущееся, то плавно перекатывающееся течение реки Хаим. Гам от небольшого скопления людей и стойкий запах смолы также свидетельствовали о том, что Адам приближался к порогу святилища — его обветшалой Альма-матер. Люди расступились перед ним и он легко прошёл к лиственному занавесу небольшого домишки в форме пирамиды. Сучья на его стенах переплетались, образуя замысловатые буквы языка Цэль. На перекрестье брёвен вверху возвышался вертикально установленный прут, который наискось пересекали два других, поменьше. Адам кинул взгляд на отметину на полу перед входом в святилище. Тень от верхнего конца прута вот-вот перекрывала её, но не дошла до конца. Успел. Он поспешно зашёл в святилище. Адаму показалось, что оно было единственным прохладным местом на земле в эту пору, когда солнце и духота свирепствовали с необычайной силой. В прохладе этих стен юноша был не один. — Имма, прости. Я проспал из-за этой жары, — Адам как будто немного сгорбил плечи в попытке выказать смущение. Пожилая женщина в углу медлила с ответом. Её стан, несмотря на почтенный возраст, был словно очерчен по линейке. Седые волосы аккуратно убраны в пучок, руки, также, на удивление, не растерявшие в своих движениях грации, пытались найти что-то в небольшом деревянном шкафчике. Она не развернулась. Сколько Адам себя помнит, Би́на всегда была строга и немного отстранённа, какой, пожалуй, и полагается быть настоящей наставнице и матери. Именно поэтому в речи Адама  особенно уважительно и даже проникновенно окрашивалось лишь одно слово «имма» — мать (хоть Бина ею для юноши и не являлась).  Тем временем сухие руки всё же нащупали что-то в тени шкафчика. Женщина наконец повернулась к Адаму лицом, держа в руках два камня размером с ладонь, по одному в каждой. — Адам, впервые слышу, чтобы тебе помешала обыкновенная жара. Теряешь хватку, мальчик мой. Или просто забываешь уроки. Юноша хотел было что-то возразить, но бессилие победило. Повисла неловкая пауза. Хотя для него таковые становились чем-то привычным, не вызывающим никаких эмоций, будто естественное окончание диалога. Ведь всем и так, кажется, всё равно. По крайней мере хотелось создавать видимость этого. — Час пробил, — Бина подала сигнал к действию и вышла из святилища. Адам, поспешно схватив с небольшого столика заготовленные благовония, проследовал за ней. Тень от прута на крыше ровно перекрывала метку на земле. Собравшиеся перед святилищем люди замолчали и замерли, в ожидании слов настоятельницы. — Дети Чащи, да будет вечный покой на вашем просторе, — её тон переменился. Голос стал звучным и переливался, словно журчание течения реки Хаим за спиной. Слышался и невнятный говор пришедших, вторящих «да будет вечный покой», — Сегодня, как и всегда, мы собрались, чтобы восхвалить нашу матерь за пищу, одежду и кров. Всё это она дарует нам ежедневно и ежечасно вот уже много столетий, а это значит, что мы, несмотря ни на что, остаёмся её возлюбленными сынами и дщерями. И пусть завтрашний день начнётся также, и все дни после не разочаруют нас, ведь мы продолжим своё усердие. И вечный покой дарован будет нам. После этих слов Бина опустилась к небольшой куче хвороста, лежащей на земле и ограждённой тёмной породой. Она ударила камень о камень, что лежали у неё в руках и сразу же высекла искру. Годы практики научили её этому. При махах плотным листом через некоторое время загорелся костёр. Женщина отошла в сторону, а пришедшие вместе с Адамом наоборот приблизились, по очереди поджигая благовония в руках. Вскоре эта группа людей направилась внутрь святилища. Многие по пути к главному алтарю задували маленький огонёк на конце душистой палочки и она начинала тлеть, испуская кольца ароматного дыма. Стена напротив входа была испещрена парой десятков небольших углублений — как раз таких в которых можно было бы закрепить благовония. Внизу стоял длинный деревянный лоток для осыпающегося пепла, а вверху, на крыше, было проделано отверстие для выхода дыма. Все по два-три человека по очереди подходили к алтарю, водружая благовония на стену. Кто-то предпочитал молчать и лишь задумчиво глядел вверх на дымоотвод. Другие же наоборот проговаривали свои желания, только тихонько — еле различимым шёпотом. В основном люди просили о благополучии в быту: о богатстве и счастье, о здоровье детей и стариков. Некоторые выказывали своё глубокое почтение Старой Чаще, чуть ли не разглагольствуя о её величии и значимости, однако всё как один заканчивали обращения словами «да будет вечный покой». Но сегодня был особенный день. Наступила очередь Адама. Он и ещё пара молодых девиц подошли к алтарю. Одна из девушек была вполне заурядна — такую обычно и не заметишь в толпе прохожих по утру, но вот вторая… Её фигура как будто источала неестественное, бледное сияние, сравнимое, пожалуй с тусклым светом звёзд или же молодой луны. Кожа и впрямь была через чур бледной — под стать волосам, белым как нетоптанный снег. Они были ужасно длинные, такие длинные, что даже, казалось, доставали до последних позвонков. И кудрявые, хотя нет — слегка волнистые, словно рябь на озере. Наверное, странно было говорить о таком, но она до боли напоминала Адама. Похожие, как две капли молока, они стояли у алтаря. Юноша закрепил благовоние, но не решался отойти. Девушка вправду была занятная (скорее с той стороны, что заедала в груди тем самым назойливым звоном). Всё в ней манило и тут же поражало ярким разрядом молнии. Даже слова. Она что-то шептала себе под нос. Вдумчиво и неразборчиво, как обычно это бывает у погруженных в себя людей. Адам смог разобрать лишь последние слова её речи: — …и пусть не будет вечности. Снова звон. Назойливый и тревожный. На этот раз он раскатывался по всему телу, не давая и шанса на спасение. Девушка отстранилась и направилась к выходу, белой дымкой постепенно растворяясь в толпе. Она словно плыла и оттого казалась недостижимой, пугающе далёкой. Шум заглушал голоса прохожих и все звуки в округе. Адаму казалось, что он заслонял собой даже время, и оно неумолимо летело вперёд, шло семимильными шагами. Вскоре, а может и через пару веков, юноше понять это было затруднительно, Адам отошёл от этого странного состояния. В святилище уже не было ни одного прихожанина, видно, все давно ушли. Он стоял и смотрел на выход, который едва прикрывали огромные листья. Оттуда лился свет. Он заполнял собой святилище, указывая на самые мелкие детали, даже пыль. Ничто не могло скрыться от этого ясного взора. Адам стоял и свет проходил сквозь него, как бы изучая и вместе с тем знаменуя наступление тишины. До чего же странные мысли и образы могут нахлынуть в жаркую пору. Между тем, Бина всё ещё была внутри. Значит, прошло не так уж много времени. Она, кажется, заметила, что юноша пришёл в себя и тут же поинтересовалась: — Что с тобой, Адам? — её голос слегка поскрипывал, как скрипят все старческие голоса. Оттого они кажутся иногда такими родным, а вместе с тем, такими строгими. — Имма, клянусь, что-то странное творится. Меня от чего-то съедает тревога. Странно, как же странно, — волнение в голосе Адама чувствовалось не на шутку серьёзным, один этот факт мог послужить серьёзным доводом, — И эта девушка… Белокурая… Не к добру. Бине явно не по душе был бессвязный тон юноши. Она слегка нахмурилась, но продолжила: — Соберись, иначе толку будет мало. Адам, ты правда теряешь свою хладнокровность, — всё это больше походило на то, что мать пытается непонятно за что отчитать сына, — Но всё же твоё волнение мне понятно и, думаю, причины весьма справедливы. Всё это время Бина стояла к юноше полубоком, копошась в каких-то ветхих бумагах, но даже с такого ракурса можно было рассмотреть, как взгляд ее раздосадовано опустился. Она прикрыла глаза и даже слегка сжала руки в кулаках. — Адам, мальчик мой, сядь, — скрип голоса приобретал всё бо́льшую серьёзность и строгость. Юноша послушно уселся на деревянную скамейку поближе к стене, напротив женщины. Она повернулась и положила руки на стол позади, как бы опираясь. — Дело в том, что, как это не прискорбно, для тебя нашлась работа… Адам чуть не свалился с этой маленькой скамейки. — Нечисть?.. — Увы, мой мальчик. Увы.